Исповедь в чужих словах.

Весь день улицы заметали крупные хлопья снега — они падали почти не прекращаясь, а я всё не могла оторвать взгляд от снова и снова повторяющейся картинки: как снежинки падают на землю, ложась друг на друга, укрывая тёмный тротуар, как одеяло. Менялось только количество осадков. Иногда всё же приходилось отрываться от вида за окном и запутанных, не совсем ясных мыслей. Учительница монотонно что-то рассказывала, и я почти искренне радовалась таким урокам — просто лекции, где не заставляют работать в группах или выполнять лабораторные работы. Всё, что требовалось, — это делать вид, что внимательно слушаешь, и, по желанию, что-то записывать. Этот день казался мне спокойным, в отличие от всех предыдущих. Казалось, наконец-то голоса учащихся перестали достигать моего слуха, я перестала ловить на себе взгляды. Оставалось только решить — в действительности сегодня все подуспокоились, или же я просто перестала обращать на это внимание? Один наушник был воткнут в ухо, провод от него я всунула под чёрную вязаную кофту с воротом, а само ухо прикрыла волосами. Плеер же покоился в кармане джинс. Громкость убавлена почти до минимума, но это не мешало слышать раздающуюся музыку. Мы с Ником шагали по снегу. Мне приходилось слегка подтягивать штанины джинс, чтобы те не погружались в снег. Нику же не было дела до промокающих штанин. Моя куртка была лишь накинута на плечи, ведь Ник всё поторапливал выйти быстрее, чтобы успеть покурить до автобуса, и я достаточно быстро пожалела о таком решении — холодный воздух пробирался под одежду, и кожа покрывалась мурашками. — …Нас пропустят, какой-то там знакомый. Я, если честно, не вслушивался в подробности, — Ник выдыхает белый дым, делая паузу; взгляд его направлен куда-то вдаль, в пустоту, будто он параллельно о чём-то думает, потопывая одной ногой. — Будет один трезвый, он поедет домой где-то в середине ночи, так что, если не захочешь оставаться… На твоём месте я бы не захотел, — быстро добавил Ник, переводя короткий взгляд на меня и снова затягиваясь. Как только я встретилась с ним глазами, он снова отвернулся. — Сможешь уехать вместе с ним, — говорил он быстро, так же быстро, как и курил, как и стучал носком ботинка по снегу. И выглядел он, в принципе, нервно. — Как его зовут-то?.. — протянул уже более тихим голосом Ник, обращаясь скорее к самому себе. Его взгляд ещё больше потерял осмысленность. Мы стояли подаль от автобусной остановки, чтобы люди не так сильно придирались к курению в общественном месте. Мой взгляд был направлен на дорогу, откуда должен был прийти автобус. Мысли же разрывались между двух событий: предстоящей встречей с Джаспером и поездкой в Порт-Анджелес в пятницу. Однако проскальзывали также и замечания о странном поведении Ника. Я спросила его об этом ещё тогда, когда он шатался у моего шкафчика, пока я складывала нужные мне дома учебники в рюкзак. Однако Ник внятного ответа не дал — пробормотал: «Курить хочу», — и двинулся дальше нашагивать из стороны в сторону. В его проблемы я решила не лезть, пока он сам не захочет завести тираду об идиотах в школе или о «сходящей с ума» матери. Может, под алкоголем он станет разговорчивее, и я всё же узнаю, что его так беспокоит в последние дни. — Мысль проскользнула под видом «беспокойства» и «способа решить проблему», но, как только я озвучила её у себя в мыслях, поняла, насколько плохо она звучит. В итоге я закончила на фальшивом выводе: захочет — расскажет. На горизонте дороги появился автобус. Я выпрямилась, глянув на Ника. Тот отбросил окурок в снег и направился к небольшой толпе людей, которые так же ждали этот или следующий после этого автобус. Оторвав задумчивый взгляд от окна спустя какое-то время в поездке, Ник неожиданно спросил: — Как твоё здоровье? — он перевёл на меня, сидящую рядом, заинтересованный взгляд. В голове заворошилось что-то холодное и неприятное, но это «что-то» не вылезло на свет, и я так и не поняла, что это было. — Да вроде нормально, — протянула я, косясь на парня. Такая искренняя заинтересованность в его глазах была непривычной и, в каком-то смысле, выглядела зловеще. — Это хорошо, — пробубнил Ник и вновь отвернулся к окну. В голове промелькнула мысль: «И всё-таки он странный». Снег всё ещё падал, когда я подошла к дому, пытаясь припомнить, работает ли сегодня Джеймс. Смотря под ноги, чтобы не поскользнуться, я пробиралась по уже успевшей покрыться снегом, ещё утром очищенной тропинке. Я подняла взгляд, наконец отпуская штанину, собираясь уже вступать на такое же покрытое снегом, но вдобавок ещё и льдом крыльцо. Что-то замаячило сбоку. По коже прошлись мурашки — не от холода, а неприятные, будто в предчувствии худшего. Лишь повернув голову, чудом не залетев в дом, я разглядела Джаспера чуть в стороне. Он слегка ухмылялся, явно посмеиваясь над тем, что я его не заметила. Все неприятные ощущения сразу пропали, а на лице появилась глупая улыбка. Джаспер удивительным образом сливался с окружающей погодой. Если подумать, он и раньше-то особо не выделялся — конечно, если не поставить его в толпу людей. Пейзажи леса, природы в целом, за его спиной смотрелись естественно, как и он в них, будто часть произведения. Может, дело было в белой ветровке на нём, а может, действительно зима была ему к лицу. Я лишь переступила порог одной ногой, закидывая рюкзак на полку в прихожей, и тут же вернулась в морозную, белую свежесть, успев заметить, что обувь Джеймса отсутствует. Быстрым шагом, насколько это возможно, преодолевая сугробы, я направилась к нему, закидывая шерстяной шарф за плечо. И всё же — Джаспер действительно выглядел превосходно на белом фоне зимы: бледная кожа, светлые волосы, янтарные глаза. — Как день? — задал вопрос Джаспер, как только я подошла к нему. — Замечательно. — Фраза, которую я обычно выдаю с сарказмом, прозвучала искренне и честно. — В пятницу поеду в Порт-Анджелес, — добавила я, обозначая свои планы. — Да, я слышал, — Джаспер усмехнулся. На мгновение меня охватила досада — он всегда всё знает, иногда даже больше, чем я. — У тебя какие планы на выходные? — спросила я, когда мы начали медленно шагать в сторону леса. Даже лес выглядел по-особенному, непривычно. — Ничего особенного. Очередные дни в доме с семьёй. Разговор тек плавно, незаметно задевая разные темы, но все эти темы были спокойные — такой разговор, при котором не замечаешь, как быстро течёт время. Совсем скоро начнёт темнеть — эта мысль посетила мою голову во время очередного затишья между нами. — Не боишься смерти? — прозвучал вопрос от Хейла. Нога под снегом провалилась в неглубокую ямку, скрытую под слоем снега. Смерть — она повсюду. Больница в детстве, родители, Эмбер. Я нахмурилась — неприятные мысли полезли в голову. Боюсь ли я смерти? Вопрос плавно перетёк из предыдущей темы — о работе Карлайла и о том, что он достаточно тяжело переживает смерть своих пациентов. Поэтому он звучал довольно естественно. Я мельком глянула на Джаспера. Он шёл ровно, довольно медленно, чтобы мне не приходилось быстро преодолевать сугробы снега. Смотрел вперёд, поэтому мой взгляд нашёл только его профиль, и я тут же отвернулась, снова уставившись под ноги. Рядом с ним само понятие смерти перетекало во что-то другое, неуловимо непонятное. Вряд ли я могла бы ответить на этот вопрос конкретно — всё зависит от обстоятельств. Но, дабы ответить честно, я представила смерть такой, какая она есть. Смерть — это окончание жизнедеятельности мозга, когда сигналы перестают отправляться. Или же — когда ты перестаёшь быть личностью. По сути, мы ведь все ходячее мясо, которое сгниёт в земле, если не поддерживать кровообращение. После смерти я стану едой для червей и личинок — в каком-то смысле, я буду продолжением жизни другого существа. — Наверное, это неприятно, — неприятно быть частью чего-то, что тебе противно. Станет ли смерть чуть более приятной, если меня убьёт Джаспер? — Но нет. Это естественно. Во что превратились мои родители? Стали продолжением какого существа? Нога заскользила по поверхности под снегом, слегка вздрогнув, я выровняла равновесие, ощутив руку Джаспера на своём локте. — А ты? — вопрос прозвучал неуместно. — Смотря по обстоятельствам. Когда есть тот, кому ты дорог, — умирать страшно. Я сгребла снег в сторону — под ним обнажился лёд. — Замёрзшее озеро. Можем обойти или пойти обратно? — Значит ли это, что ты живёшь для других? — я проигнорировала его предложение, продолжая предыдущую тему. Очень хотелось узнать ответ. Джаспер какое-то время молчал. — Возможно. — Пойдём прямо, — ещё раз наступив на лёд и не услышав хотя бы хруст, предложила я. — Почему только «возможно»? — я смотрела куда-то в даль озера. Джаспер стоял позади, поэтому я не видела, о чём он думает и на какую из моих реплик собирается дать ответ. В какой-то момент я подумала, что стоило бы сначала получить ответ, а потом задавать второй вопрос — ведь он может проигнорировать любую из реплик. — Всегда найдётся небольшая причина, помимо окружающих, продолжить жить, — он прошёл вперёд на лёд, и я последовала за ним. — А если нет? — Тогда стоит задать вопрос — насколько это нормально? В каких обстоятельствах и возможен ли другой исход? Какой исход? Я промолчала. Ноги скользили по льду, и я перестала их отрывать от поверхности, шаркая вперёд. Озеро было почти идеально круглым. Его окружали покрытые снегом, белые деревья, а само оно было покрыто ровным, гладким слоем снега. Джаспер остановился почти посередине. Я прошла слегка вперёд, но, заметив, что он не идёт дальше, тоже остановилась. Обернулась к нему. Он как-то слишком серьёзно смотрел на меня, о чём-то думая. Я склонила голову на бок в немом вопросе. Приоткрыв рот, он так и не произнёс ни слова. Вопрос последовал только через пару секунд, когда я уже начала беспокоиться. — Ты бы хотела не умирать? Не умирать? Вопрос эхом прозвучал в моей голове. В каком смысле — не умирать? Разумеется, я поняла, в каком смысле, но даже для внутреннего диалога мне потребовалось время, чтобы осознать произошедшее. Я — Чёрт подери. Зачем? — Я не знаю. В каком смысле? Джаспер молчал, а у меня возникло ощущение дежавю. Будто я уже слышала этот вопрос. Будто так же ответила. Будто так же, когда-то, испугалась этого вопроса. Когда это всё началось? Вспоминай. Вспоминай. Мне не хватает организованности, чтобы отследить, сказать, когда это началось. Когда же серьёзность наших отношений начала меня пугать? Когда отсчёт времени пошёл не на недели, а на дни? Когда на календаре была отмечена середина месяца августа. Стали закрадываться глупые мысли: а что потом? Как потом? Мне нужно уезжать, а ему — оставаться здесь. Во что это превратится? Во что превращусь я? Никогда не любила быть зависимой от людей. Неважно от кого — от друзей или парня. Презирала знакомых, которые ради лишнего времени со своей «любовью» отказываются от хороших университетов, от поездки в другой штат на выходные. А теперь у меня складывалось ощущение, что это грозит и мне. Я буду вариться в этом дерьме, пока не сварюсь полностью, пока не выкипит всё, и я наконец смогу, вымотанная, грязная, выбраться из кастрюли. И я уже начинала. Я думала о том, как закончу школу, а потом… а потом перееду учиться куда-то поближе, в глушь. И такие мысли преследовали меня пять дней — активных мыслей с уверенным расчётом на будущее. А на шестой день в голову залезла мысль: во что я превращаюсь? А за этой мыслью — следующая: он ведь с Элис. И не собирается её бросать. (Наверное) — шептал голос в голове. — (А может, бросит, когда я выскажу свои планы вслух, ему же тоже нужна твёрдая земля под ногами, уверенность.) Элис. Элис. Мне было плевать на Элис — что с ней будет и как я поступаю по отношению к ней. Единственное, на что мне было не плевать, — это то, что я сейчас в роли глупой любовницы, которая надеется, что её женатый любовник в конце концов уйдёт от жены, а он всё кормит и кормит её обещаниями. Не стоило также и отбрасывать главную мысль: между нами ничего не было. Да, я определённо чувствовала что-то, я хотела, и даже неосознанно мечтала о будущем, и я была уверена, что он тоже чувствует. Как не кстати, что мои эмоции он различает плохо — если различает вообще. Но мысли всё равно возвращались к глупой любовнице, которая всё ждёт и ждёт развода, и при этом ожидает развода она одна. Обычно, в конце таких фильмов муж возвращается к жене, а любовницу выставляют как самое худшее зло из всех зол. Паршиво. Я ненавидела любовь. Взглянуть только на моих родителей. Даже так, я её не ненавидела, а боялась. Поэтому в голову лезло только одно решение: оборвать всё. Сжечь мосты в такой пепел, что даже если захочешь построить новый мост, ядовитый пепел разъест его ещё до того, как будет выстроена хотя бы конструкция. Будет ли мне больно? Да. Будет ли ему? Ответ такой же. Но в любом случае нужно сделать так, чтобы ему было больнее, чтобы он возненавидел меня. И тогда уже ничего не будет зависеть от меня. Он должен возненавидеть меня. До отъезда оставалось два дня. Мы были не так далеко от шоссе, где-то километр по лесу в обратную сторону — и можно выйти к дороге. Джаспер не любил такие места, где всё ещё может появиться человек, но я заверила его в том, что никакому идиоту в голову не придёт останавливаться посреди шоссе и идти километр в лес. Тем более здесь протекала небольшая речка, и я настояла на том, чтобы мы присели. Был день, солнце светило — это было редкостью, но тут уж я не виновата, просто день так совпал. И всё же это мне было на руку, аж по двум пунктам. Я заметила, что Хейл чувствует себя не слишком комфортно — возможно, от того, что слышит проезжающие машины, может, из-за палящего солнца, редкие лучи которого пробивались сквозь листву и ложились ему на кожу. Я уселась прямо напротив реки, разложив импровизированный плед. Джаспер, завидев его, чуть не рассмеялся, мол: с каких пор ты теперь просто не сидишь на траве? Но всё же уселся рядом. Лучи солнца участками цепляли его кожу, окрашивая её в похожий на лунный блеск цвет. Река приятно журчала, от чего горло сдавливало ещё сильнее. Диалог был ненавязчивым — о том, о сём. Я всё ждала, когда дискомфорт от непривычной обстановки у Джаспера слегка уляжется. Когда между нами повисла пауза, меня пробило нервозностью. Подходящий момент, но все заготовленные слова мигом испарились. Может, из-за того, что сейчас все фразы казались ужасно глупыми, ведь я никогда не планировала диалоги, решая: на месте разберусь, там виднее будет. Я молчала, глядела на Джаспера, обводя его внимательным взглядом, вылавливала еле видные человеческому глазу полумесяцы на руках, вспоминая историю, прилагающуюся к шрамам. Другой диалог я подготовила лучше, чем этот. Когда я подняла взгляд от его мерцающей кожи на руках, я встретилась с его любопытными глазами. Он буквально взглядом спрашивал: «Что такое?» Я лишь улыбнулась. — Джаспер, — живот скрутило. Обычно это называют «бабочки в животе», но на бабочек это вовсе не похоже. Джаспер лишь продолжал смотреть на меня, позволяя закончить. — Нравишься ты мне, — я попыталась закончить фразу в форме ответа на его немой вопрос «Что такое?». Попыталась не выдавить её на выдохе, ведь так было бы легче — выпустить слова вместе с воздухом, но тогда и слова прозвучали бы не так, как надо. Хейл слегка нахмурился. Уже было открыл рот, но я перебила его: — Постой. Подумай. Не ври мне. Возможно, это была самонадеянная фраза, ведь я не знала, что он собирается ответить. Предполагала все варианты — от «Ты на солнце перегрелась?» до «Окей». Но варианты ответов сводились к минимуму при уточнении, что ему нужно подумать и выдавить из себя максимальную правду. И Джаспер действительно замолчал. Думал. Или просто делал вид, что думает, чтобы угодить моей просьбе. — Хорошо, — прозвучало короткое, лёгкое слово. К нему обязательно должно было следовать продолжение, и я ждала его. — Ты мне тоже, Нэс. Он хотел было продолжить, но ответ, который мне нужен был, я получила. Поэтому пристала — я уселась на его вытянутые ноги, разложив свои по обе стороны от его. Я видела, что Джаспер слегка отстранился, перешёл в более лежачее положение, но больше ничего. Он мог с лёгкостью отодвинуть меня обратно, сказать «Хватит» или «Что ты делаешь?», но он сам ждал, предполагал, к чему это может привести. Ему хотелось уточнений, а я их не давала — и не дала ему достаточно времени, чтобы произнести свои уточнения. — Нэнси. Ты же понимаешь, что творишь? — сказал на выдохе Хейл всё тем же мягким голосом, словно говорит с ребёнком. Я глядела на него, не предпринимая больше никаких действий. — Тут либо до конца, либо никак, Нэс. Под словом «до конца» он имел в виду многое — обращение, годы бездействия, просто чтобы ждать. Я знала ход его мыслей. Если бы мы сошлись на одном, ему бы пришлось уходить, а мне — вместе с ним. Потом ждать хотя бы окончания школы и обращения. Он хотел бы дать мне время, считал, что я слишком юна для принятия такого решения, и, хоть и огорчился бы, но знал, что было бы правильно дать мне пару лет на осмысление, на взросление, чтобы я поняла, что мне это не нужно, и, не натворив ошибок, просто ушла. Я и сама всё это знала. «Не стоит заводить детей в 16 лет, от первой любви, пока не вырастешь. А там два варианта: либо вы правда подходите друг другу, либо ты переросла, и это должно остаться в прошлом», — слова пьяной матери. И я в них верила, потому что это было правдой. Только в этой ситуации под словом «дети» мы имеем в виду «обращение». В какой-то момент мне стало даже печально за то, что он такой правильный и хороший человек, а я вот так поступаю. Но я отмахнулась от этих мыслей, вдалбливая себе в голову одну-единственную истину: «Сначала я, потом другие. Всё что угодно — ради себя». — Хорошо, — выдохнула я, и с этим выдохом отпускала все здравые мысли, сочувствие. — Я готова ждать, Джаспер, — я ответила то, что ему нужно было услышать, а не то, что хотелось мне. Потому что в этой игре есть «правильный» и «неправильный» ответ, серого быть не могло. Улыбки на лице Хейла не последовало — не мудрено, это очень серьёзно. Удивительно, но муки совести меня не мучили, только лёгкое сочувствие. — Нэнси. Тебе стоит подумать дольше, — снова начал он, но уже приподнялся, чем сократил между нами расстояние. Замечательно. — Я долго думала. Твой дар тебя подводит, Джаспер, — я усмехнулась. — Попробуй забыть обо всём, так легче — и жить, и справляться. — В последний раз мило улыбнувшись, я приблизилась к нему. Губы коснулись его. Я чувствовала его замешательство и раздумья, а потом он всё же прислушался к моему совету — углубил поцелуй. Он надеялся, что дальше не зайдёт. Это я тоже знала, и он чертовски рассчитывал на то, чтобы я знала, что он знает. Но, к его сожалению, дальше действительно не зайдёт. Я прильнула к его телу ещё сильнее, обвила голову руками, пальцами копалась в волосах, перебирая прядки, иногда слегка натягивала их. Вчера я выпила всего один стакан воды, сегодня не пила вовсе, поэтому жажда чертовски мучала меня. Когда он оторвался от моих губ, я поцеловала его шею, будто принуждая его к тому же, и когда его губы коснулись уголка моего рта, я невзначай вспомнила о реке сзади — она всё ещё приятно журчала, будто соблазняя: «Выпей меня». Гласила этикетка, как в «Алисе в стране чудес»: выпьешь — и чёрт знает, что будет. Будто в первый раз Алису это не научило, но все её риски в итоге были оправданы. Горло снова сжала сухость. Его губы коснулись скуловой дуги, слегка нервным движением руки я откинула успевшие перебраться вперёд волосы обратно назад, оголяя шею. Я чувствовала, как он сомневается. Возможно, его дар оказал ему медвежью услугу — у него была привычка повторять за другими, когда он не совсем понимал, что делать. Не точь-в-точь, в разумных границах, естественно. Ужасно хотелось пить. Я чувствовала, как медленно бьётся моё сердце, как пульсирует кровь. Джаспер не чувствует мои эмоции, пока я в полном сознании. Как только я начинаю погружаться глубоко в мысли, когда забываю про настоящее, перестаю обращать внимание на происходящие события и забываюсь во времени — мои эмоции будто освобождаются от вечного контроля. И я это знала. Знал ли Джаспер? Возможно, догадывался. До этого момента я пару раз проверяла эту теорию, а потом следила за его реакцией, сменой настроения. Чаще всего выбирала негативные эмоции — негативные воспоминания легче заметить на фоне расслабленности. Меня ужасно огорчало, что в такие моменты Джаспер был для меня не больше чем экспериментом, но жажда узнать больше, разобраться в причинах и последствиях была сильнее. И я вспоминала эту жажду. Вспоминала азарт. Его губы коснулись моей шеи, я отклонила голову, оголяя шею, слегка сжала его волосы. Всё. Забывай — и начинай вспоминать. Обрывки воспоминаний были подготовлены заранее. Вспомнилось, как я неделю провалялась в кровати, не в силах встать, смотрела свои идиотские телешоу, и всё, куда я доходила, — был лишь туалет, не так далеко от комнаты. Я хотела есть, и ещё больше хотела пить. Вспомнила, как мама принесла мне стакан воды, она думала, что я болею. Вспомнила, как с жадностью поглощала воду. О господи, как это было прекрасно, будто я вкусила запретный плод. Было тяжело абстрагироваться от происходящего сейчас — прикосновения к коже всё время возвращали меня обратно. Мне показалось правильным отделить это чувство жажды в тот момент — от себя. Закрыв глаза, я снова вспомнила то ощущение ненасытности. Это было несложно, учитывая, что и сейчас меня мучила жажда. Моя эмоция будто окутала нас, стало тяжело дышать. Я почувствовала, как Джаспер слегка прикусил кожу на шее, но он всё ещё контролировал себя. Я смягчила хватку, пытаясь не отвлекать его, не заставлять возвращаться в реальность. Жажда жить. У меня её хватает. Жить так, как я хочу. Невесомая боль — возможно, он уже прокусил кожу. Ручей журчал, ветер лишь слегка дул, но я его почти не чувствовала. Обняв меня за талию, Джаспер уложил меня на спину. Не почувствовала бы я почти невесомую струйку крови, стекающую по шее, подумала бы, что «дальше» всё же зайдёт. Телодвижения были всё ещё интимные, несмотря на то что я представляла себе этот момент более грубым. Джаспер навис надо мной. Я расслабилась, позволяя крови утекать из тела. Это было интимнее, чем секс, чёрт подери, если не вспоминать, что за этим последует. — Джаспер, — прошептала я, когда поняла, что этого вполне достаточно. Джаспер, как и ожидалось, не реагировал. — Джаспер! — этого по плану должно было хватить. Но ничего не происходило, и сначала мне показалось, что это даже к лучшему. Я уперлась руками ему в грудь, слегка отталкивая. — Джаспер! — руки ослабли, в глазах слегка поплыло. Умирать из-за этого дебилизма я не собиралась. Жажда жить. Чёрт. В голову лезет не то, я знала, что только хуже сделаю, стоило вообще ничего не предпринимать. — Джаспер, пожалуйста, хватит! Приди в себя! — спихнуть его было почти невозможно, теперь в шее ощущалась отчётливая боль. Неосознанно в голову полезли глупые детские воспоминания. Мне лет шесть. Семейная поездка. Я сижу на заднем сиденье, гляжу, как отец размахивает руками, одной всё же придерживая руль. Мать постоянно окликает его, кричит, чтобы тот следил за дорогой. — Всё! Остановись! Я поведу! — кричит она, уже сидя к нему полубоком. От отца несёт спиртным, он выпил немного, но этого хватало, чтобы мысли покинули потайные углы сознания и полезли наружу. Но отец не останавливал. Он наоборот прибавил ходу, боясь, что если поедет медленнее, мать, вспомнив молодость, на зло ему просто выйдет из машины на ходу. Ох, какое же зрелище это было бы для ребёнка, сколько было бы проблем с полицией у отца потом. Но он знал, что у Марии достаточно ума, чтобы всё же взглянуть на спидометр и понять, что на скорости 90 км/ч выходить на ходу — плохая идея. — Что? Хочешь, чтобы мы все сдохли? — вдруг завопил отец. Я уже не помню, с чего началась их очередная ссора. Может, мать случайно проронила, что сдохнуть было бы легче, чем терпеть дальше жизнь с таким алкоголиком, а потом отец ответил: «Только попробуй — я тогда тоже сдохну, и ты оставишь нашу дочь сиротой». Наверное, в его голове прозвучала тупая мысль: чтобы никого не заставлять страдать, можно умереть всем. — Раян, прекрати! Остановись! Ей просто стоило сказать: я не хочу умирать. Но она была слишком гордой для этого — для того, чтобы признать, что хочет жить, хочет, чтобы всё было хорошо, что наша семья что-то значит для неё. Скорость достигла 100 км/ч при разрешённых 120 — и продолжала увеличиваться. Мама оглянулась на меня. Меня сковал страх, но я не надрывалась в плаче. Мария отстегнула ремень и на ходу перелезла на заднее сиденье ко мне, сковала в объятиях, прижала голову к груди. Теперь я не видела, что происходит вокруг. Жажда жить. Страх. Животный страх перед смертью. — Всё будет хорошо, — прошептала мама. — Прости. — Твою мать, — Джаспер сел надо мной. В глазах застыли не успевшие вытечь слёзы. Я прижала ладонь к шее, зажимая рану. В сумке бинты. Нужно встать. Нужно идти. Превозмогая головную боль, я поднялась. — Нэнси, подожди, дай мне помочь тебе, — он не удерживал меня, боялся испугать ещё больше. Не сказать, чтобы я прям боялась, но страх из прошлого всё ещё отражался в ударе сердца. — Не трогай, — прошептала я, делая несколько шагов назад и выставив руку перед собой. — Не трогай, — ещё тише прошептала я. Опершись на дерево, я в последний раз взглянула на ручей. Сумка успокаивающе покоилась в руке, я вцепилась в неё пальцами так, будто это был спасательный круг в бескрайнем море. — Дай мне уйти. Пожалуйста, — голос сорвался почти на плач, и, развернувшись, я кое-как побежала в сторону шоссе, оставив свой плед лежать на земле, а на нём сидел Хейл, провожая меня взглядом. Наверное, он удивился моей реакции, ведь до этого я зарекомендовала себя как человек, которому всё равно на смерть. И я бы могла сказать ему: «Всё нормально, я понимаю». Может, я бы так и сказала, не будь у меня списка фраз и действий. И это был единственный возможный промах во всей этой игре. Пока я бежала к дороге, на шум проезжающих машин, я и правда заплакала. Господи. Я ведь только что самостоятельно всё угробила. Целенаправленно. В голове мантрой крутилось: в первую очередь — я. Жить так, как я хочу. Не допускать глупых ошибок. В пятидесяти метрах от шоссе, всё ещё в лесу, я остановилась. Достала приготовленные бинты, стерла с лица слёзы, снова стала собой. Перевязав бинтами шею, в маленьком зеркальце я убедилась, что всё выглядит подобающе. Сверху на бинты накинула лёгкий шарф и наконец вышла к шоссе. Машины мчались. Сначала я просто вытянула руку, пытаясь поймать попутку — никто не останавливался. Меня это раздражало. Раздражало, что эта часть плана строилась на везении — везении поймать машину, сесть в неё, и чтобы меня ещё и не убили, отвезя в этот же злосчастный лес. Завидев приближающуюся машину шерифа, я обрадовалась. Отлично. Придётся врать, но ничего невозможного. Ступив слегка на дорогу, я повернулась лицом к машине, выставив руку. Он не сможет же просто проехать мимо стоящей на шоссе девушки — племянницы его знакомого полицейского, когда у него есть собственная дочь моего возраста? Машина остановилась, и почти весело я оббежала её, запрыгивая на заднее сиденье. — Добрый день, шериф. Не подбросите до дома? — сказала я, как только двери захлопнулись. — Что-то случилось? Что ты здесь делаешь? — Чарли смотрел на меня в зеркало заднего вида, и только сейчас я подумала о том, что на светлых волосах могла остаться кровь. — Всё в порядке. Просто заплутала. А как далеко мы от дома? — собрав руками волосы в хвост, я слегка обернула их шарфом, чтобы те сохраняли своё положение. Чарли ещё пару раз за дорогу подозрительно поглядывал на меня в зеркало заднего вида, но я, уставившись в окно на мелькающий лес, почти не обращала на это внимания. Всё, что занимало мои мысли: скоро я уеду. До отъезда оставался один день. Я уже начинала упаковывать вещи, окидывая взглядом потихоньку пустеющую комнату. То и дело, складывая одежду в чемодан, оголялось запястье, и я замечала его часы. Когда почти все вещи были упакованы, я сняла с руки часы. Сначала думала забрать их с собой — я любила материальную память, любила складировать вещи, которые правда что-то значат. Но в тот же момент осознавала, что они будут мозолить мне глаза, каждый раз заставлять вспоминать, а моей целью было — забыть. Потом я подумала отдать часы ему, но любовь к материальной памяти была сильнее, чем здравый смысл. Аккуратно сложив их, я сунула в ящичек письменного стола. Возможно, когда-то я смогу их забрать, и уже потом посмотрим, что я с ними сделаю. Может, продам — они вроде дорогие. Но продавать вовсе не хотелось, не хотелось и расставаться с ними. Я лишь пыталась убедить себя в том, что мне всё равно. Включив телефон, я увидела долгожданное сообщение: «Можем встретиться? Извини.» Как долго он думал над этим сообщением? Я натянуто улыбнулась, будто пытаясь убедить себя в том, что мне нравится, как план действительно идёт своим чередом, не пропуская ни одного пункта. На самом же деле, я даже хотела не заканчивать его. Несмотря на то, что активные действия уже прошли, а всё, что осталось — это лишь разговор, не самый приятный, но всё же, я всё равно чувствовала тревогу похуже вчерашнего дня. Рука неосознанно легла на шею, на которой небольшие, аккуратные следы от укуса были заклеены пластырем. — Что с шеей? — спросил Джеймс, когда я вчера наконец покинула ванну, отмыв кровь с кожи и воротника футболки. — Поцарапалась об ветку, — я не хотела врать, скорее собиралась проходить какое-то время в одежде с высоким воротником, но ложь вышла естественно и быстро. Я даже посмеялась. Ещё полтора часа я ждала, нервно перебирая пальцами, пока смотрела телевизор, который пришлось сделать громче из-за шумных сборов матери. Отъезд был запланирован через несколько часов, а самолёт — в 12 ночи следующего дня. Снова глянув на время, я взяла телефон и быстро набрала уже заготовленное сообщение: «Через 15 минут, недалеко от моего дома». Тяжело выдохнув, я отправила сообщение. Встав с дивана, направилась в комнату. Стоило переодеться. В ещё не убранных вещах я нашла свитер с высоким воротом, натянула его и подошла к зеркалу. От ночного чтения полопались капилляры на глазных яблоках — это не было запланировано, но я отметила, что так выглядит даже лучше. Скоро нужно будет тонировать волосы вновь — уже начинали отрастать корни. Может, подстричься? — Нэнси! — мама зашла в комнату. — Ты собрала вещи? Ничего не забыла? Проверь несколько раз, я не хочу возвращаться сюда, если ты вдруг что-то забудешь. Я кивнула. Да, точно — если я подстригусь, меня просто из дома выгонят. Ладно, это преувеличение, но не будет ни одного дня, когда мать не прокомментирует мою причёску. У неё и у самой длинные волосы — покороче, чем мои, но всё ещё длинные. «Короткие причёски носят только лесбиянки и пацанки», — говорила она. Ага, как же. Вот только свою начальницу в больнице она ни лесбиянкой, ни пацанкой не считала. Когда я удалилась слегка в лес, туда, где мы обычно встречались у моего дома, руки мои слегка подрагивали. Я боялась, что что-то пойдёт не так, я не найду, что ответить, или мои слова можно будет поставить под сомнение. Он сидел на полусгнившем, поваленном стволе дерева. Выглядел... обычно. Ни расслабленно, ни нервозно одновременно. В отличие от меня — я постаралась придать себе нервозный вид. Он должен был начать разговор — по всем правилам. Но даже если бы он не начал, ничего страшного, такой вариант я тоже рассматривала. Я нахмурилась, и только тогда он наконец начал: — Нэнси... — тишина. Он действительно никогда не предполагал, что такое могло произойти с нами. Не то, что он укусит меня, а то, что я испугаюсь и буду чего-то от него ждать. А вот чего — он не знает. — Прости. Это вышло случайно, и это больше никогда не повторится... — Больше не надо, Джаспер. — мой голос звучал отстранённо, холодно. Было ли сложно сделать его таким? Нет. Было ли неприятно мне самой? Да. — Я уезжаю. Рано. Слишком рано. Я всё же занервничала. Чёрт. Но в подсознании я надеялась, что не смогу выкрутиться из своей ошибки, и часть запланированного разговора никогда не произойдёт. — Хорошо. — его голос всё ещё звучал по-живому. Он не осуждал, не пытался удержать. — Я понимаю. Я замолчала. Всего полсекунды заняла мысль в голове: ну нахрена ты это сказал? Потом я перебила её: он должен меня ненавидеть, чтобы больше никогда. Я не могу любить. Нельзя. Ненавижу. — Нихрена ты не понимаешь! — выкрикнула я, и неожиданно вместо злости в голосе он надорвался. — Ты... ты чуть не убил меня! — я активно жестикулировала, глаза наполнились слезами, но ни одна не скатилась со щеки. — Что с тобой не так? И не смей отвечать, это риторический вопрос! Потому что с тобой всё не так! Я отвернулась. — Это ошибка, Джаспер. — голос притих. Я не смогла произнести «Ты — ошибка», мне не хватило сил. И я ненавижу себя за это. — Хорошо. — всё ещё живой голос. Он действительно принимает всё, что я говорю. Действительно, что с тобой не так? Уходи. — Для тебя всё хорошо, — мне всё же удалось выдавить злость, процедить её сквозь зубы. — Какая же я дура. — я снова повернулась к нему. Мои брови были сведены к переносице, его же поза и даже выражение лица никак не поменялись. Мало. — Ты ведь монстр. Убить для тебя — не проблема. И не важно, кого. Ты убил при мне, а я приняла это за случайность, и даже за какое-то выражение обеспокоенности. А теперь ты чуть не убил меня! Ты убьёшь меня, от тебя другого ожидать и не стоит. От таких, как ты. — я замолчала, его выражение лица было таким же — безэмоциональным. — Почему ты вообще существуешь? Скажи, это жизнь? Убивать, чтобы прожить ещё один день, а в остальное время шататься по лесу и больше ничего не делать? Я смотрела на него, видела, что он не шевелится. Хотелось закончить, развернуться и уехать прямо сейчас. Но дела нужно доводить до конца. — Что ты со мной сделал? Зачем заставил заинтересоваться тобой? Откуда у меня взялось это непреодолимое желание найти тебя в день, когда мы впервые встретились? Почему я вообще нашла тебя? Зачем ты это сделал? Тишина. — Ну да. Ответ очевиден. — я усмехнулась. — Для таких, как ты, это всего лишь игра, развлечение. Ты ужасен, и лучше бы ты меня убил в том грёбаном лесу в начале лета, чем издеваться надо мной! Нахрена ты это делал? На. Хре. На? В конце концов, ты бы убил меня, как и всех предыдущих, после того как наскучит. Когда стану бесполезной. — Почти закончила. — Ты чудовище, Джаспер. Я не хочу больше никогда тебя видеть. Конец. Я стояла в тишине, ожидая хоть какой-то реакции, наблюдала за ним. Возможно, мне стоило бы сваливать, пока он действительно не убил меня, но я знала, что он бы никогда этого не сделал. Что угодно, но не это. Джаспер встал — бесшумно. Он перестал быть похожим на человека: идеальная осанка, поднятая голова. Он больше не делал вид, что дышит, не пытался вести себя как человек. Казалось, даже ветер больше не треплет его волосы. Он подошёл ко мне почти вплотную. Я знала, что нужно сделать шаг назад — для убедительности, но его вид в какой-то степени меня шокировал. Была ли я уверена, что действительно всё, что я говорила, было моей выдумкой — теперь? Я не знала ответа. Хейл слегка наклонился ко мне. — Как скажешь, Нэнси. — холодный, безжизненный голос. Казалось, ни один тон не смел меняться — настолько ровным был голос. Он сделал неприятную паузу перед моим именем, и по коже прошлись мурашки. И он исчез. Меня лишь слегка окатило тёплым воздухом. Утешительная мысль пришла в голову: возможно, я сделала всё правильно, и мне ужасно повезло, что у меня нашлась причина так поступить. И я постаралась сохранить эту мысль со всеми ощущениями, что чувствовала во время неё. Мне поплохело от того, как резко в голову пришло это воспоминание, с какой точностью я его вспомнила — я даже ощутила те эмоции. Но не только из-за этого я сейчас присела на корточки, уперевшись руками в лёд, чтобы не упасть. Как же мне было больно от того, что это произошло. В глазах потемнело. Я стала вспоминать, когда в последний раз ела. Вчера. Но, несмотря на это, меня всё-таки затошнило. Желчь то и дело пыталась подняться по горлу вверх. — Что с тобой? — Джаспер подошёл ко мне, опускаясь рядом, пытаясь заглянуть мне в глаза, но я закрыла руками лицо, молясь, чтобы темнота перед глазами слилась с темнотой от тени рук. — Всё в порядке, — прошептала я. — Прости. — Само собой вырвалось извинение, из-за того, что я всё никак не могла перестать прокручивать неприятное воспоминание. Он же так и не знает причины моих слов. Насколько эта причина оправдывает меня? Несмотря на весь бунтарский нрав и достаточно большую свободу, которую мне давали родители, я не могла не перенять их убеждения, не могла не согласиться с мамиными словами о том, что любовь — это страшно, когда пример стоял у меня перед глазами с детства. И когда я определила термин того, что чувствовала, я испугалась. И я сделала это. Жалела ли я когда-то об этих словах в дальнейшем? Не знаю. Я попыталась забыть. — За что? Головокружение отпустило. Я снова начала видеть. Оторвав руки от лица, я увидела, что Джаспер присел рядом, с непониманием наблюдая за мной. Я поднялась медленно, чтобы в глазах снова не потемнело. Джаспер сделал это одновременно со мной. — Так о чём ты говорил? — я попыталась продолжить наш диалог как ни в чём не бывало. Настолько резко воспоминания ко мне никогда не возвращались, обычно они приходили незаметно — я случайно замечала, что помню что-то. В этот раз мне будто втолкнули воспоминание в мозг, снова погрузили в то время, только всё прошло намного быстрее. Джаспер поднял бровь, с недоверием глядя на меня. — Что это было? — Что «это»? Хейл замялся. Точнее, я дала такую характеристику — на самом деле он просто молча стоял. — Всплеск непонятных эмоций, очень быстро, даже для меня. — Непонятных? Джаспер пожал плечами. — Скорее всего, обычных, но они менялись слишком быстро и слились в какую-то массу. Я стояла напротив него, глядя, как он спокойно что-то объясняет. В моей голове же пролетала куча реплик, и все я отбрасывала. Куча вопросов, сомнений и подозрений — и все они так же летели в мусорку. Снова Хейл сливался с фоном, а я чувствовала, как внутри скручивается ком жалости, вины и полного непонимания. Наверное, эти эмоции всё же отразились на моём лице, потому что Джаспер снова спросил: — Ты в порядке? — Да, просто... — мысли всё же прорвались в сознание, когда я задумалась о том, как выразить своё состояние словами. — Я не понимаю... — я посмотрела на него слегка нахмурившись. — Почему ты вообще общаешься со мной? Он усмехнулся, будто я сказала глупость. Возможно, без знания контекста это действительно звучало глупо. Но в моём представлении никак не вязалась мысль, что Джаспер действительно мог просто стерпеть мои слова. Забыть или изменить в своём представлении он их не мог. Простить? Почему? Как такое можно простить? Усмешка с его лица исчезла, как только он заметил, что я совершенно серьёзна. — О чём ты? — спросил он уже серьёзным голосом. — Наша последняя встреча, летом. — я замолчала. Хейл прикрыл глаза, поставил указательный и большой палец с обеих сторон переносицы. Слегка отвернулся. И тогда я поняла, что нужно ещё что-то сказать. — Мне ужасно жаль, Джаспер. Правда. Но я не понимаю, почему ты... — что он? Не игнорирует меня? Не убил? — Такое ощущение, что просто забыл об этом? — Нэнси... — выдохнув, произнёс он. — Прости. Всё то, что я тогда произнесла, — это не правда. И я говорю тебе это сейчас не потому, что моё мнение поменялось, или чувства поутихли. Я говорю это потому, что даже в тот момент это было не правдой. Тогда я врала. И я знала, что вру. И я это делала специально. Я никогда так о тебе не думала, и мне ужасно жаль. — я не знала, что ещё добавить. Он тоже молчал, смотря на меня — ошарашенно, что ли? Хотя по его непроницаемому лицу сложно было сказать, что именно он думает. — Тогда зачем? — наконец спросил он, ещё тише, чем обычно. — Я испугалась того, что чувствовала. Чёрт подери, я ведь любила тебя даже тогда. — я истерически усмехнулась, обернувшись назад, неосознанно проверяя, нет ли свидетелей этого разговора. — Я не знаю, почему я решила разорвать это именно так. Почему хотела, чтобы ты ненавидел меня. Почему испугалась этого настолько сильно. — слова сами вырывались из горла, я будто думала вслух. — Прости меня, если сможешь, но всё, что тогда произошло, было не случайностью. — я снова обернулась к нему, мой голос пришёл в норму, истерическое настроение слегка отступило. — Но ответь мне: почему ты не ненавидишь меня после этого? Джаспер смотрел на меня. В какой-то момент я подумала, что он вот-вот просто молча уйдёт. Не исчезнет, как тогда, а именно уйдёт. И я не пойду за ним — ведь он имел на это право. — Потому что я знал, Нэнси. Догадывался. Но, честно, я не до конца понимал, почему ты так поступила. Давно простил. Я не знала, что говорить дальше. Что чувствовать. Хотелось сделать вид, что ничего не было, но это было просто невозможно. — Удивительно. Ведь я полюбила тебя второй раз. Жаль, что я не верю в судьбу, иначе выдала бы что-нибудь более красивое. — Стоило бы. — он глянул на меня как-то с сочувствием. Или мне показалось? Ведь он тут же отвернулся. До дома я шла одна, под предлогом, что хочу пройтись, покурить, подумать. Джаспер всё же пустил меня одну, хотя изначально относился к моей идее скептически — всё же уже довольно темно. Но мне показалось, ему и самому хотелось подумать в тишине и одиночестве. — На самом деле мне не нравится этот момент — сразу начинают трястись руки, внутри поднимается тревога. Знаете, страшно от того, что это чистая случайность столько всего изменила. Может, я слегка заплутала, ведь вышла в когда-то знакомое место. Когда-то мы с Джаспером тут проходили, гуляя. Это не так далеко от моего дома — меня успокоила эта мысль. Успокоило и то, какие воспоминания связаны с этим местом. Разруха когда-то бывшего дома больше походила на мусор. Единственное, что выдавало в кирпичах, деревянных балках и бетоне бывший дом — это полуразрушенная кирпичная стена. Не знаю зачем, но я пошла к покрывшемуся снегом мусору. Разгребая ногами снег, в полутьме пыталась различить, какой частью дома был раньше тот или иной мусор. Всё это наводило на мысль о вопросе Джаспера, на который я так и не ответила, про который мы оба забыли: «Хотела бы ты не умирать?» А ведь я действительно не знаю. Сметая очередную порцию снега ботинком, нога упёрлась во что-то, я резко остановилась, из-за чего чуть не повалилась по инерции. Это оказалась небольшая железная округлая ручка. Снег, который всё же удалось смести, оголял железяку, съедаемую коррозией. Это вход в погреб или подвал. Пришлось отодвинуть ещё какой-то мусор. Делала я это ногами, чтобы не пачкать и не морозить руки, чтобы освободить люк. Обхватив ручку двумя руками, я потянула её вверх. Как и ожидалось, открыть люк было не так уж просто, но он поддался мне с пронзительным скрипом. Ручка тут же выскользнула из рук, и дверца повалилась в другую сторону на какой-то мусор. Пришлось сделать перерыв, чтобы отдышаться, но я уже понимала, что старания напрасны — погреб был застроен. В углублении виднелись такие же старые и красные кирпичи, как та полуразрушенная стена. Они были аккуратно сложены рядами, напоминая стену, однако никакого крепления я не видела. Опустившись, я надавила на кирпич, который по виду больше всего мог бы шататься, и действительно — его оказалось достаточно просто расшатать и вытянуть. Он был с краю, и под ним виднелся такой же кирпич. Чёрт. Действительно застроено. Однако краем глаза я заметила, что какая-то часть кирпичей была выложена чуть выше, чем другие, создавая неровность, которую сверху не заметить. Чёрт знает зачем, но я разобрала первый слой кирпичей. Под выступающими кирпичами лежал потрёпанный, старый, сырой блокнот. Под блокнотом были такие же кирпичи. Я достала один, но под ним была только сырая, тёмная земля. Погреб засыпан, а первый слой кирпича положили для того, чтобы бумагу не съели насекомые, вторым слоем закрыли блокнот. Внутри разгорелось любопытство. Пальцы замёрзли, вокруг почти окончательно потемнело. Перевернув коричневую кожаную обложку, я всмотрелась в прописные буквы. Две красивые буквы, которые я смогла рассмотреть, были написаны посередине первой страницы.

J. W.

Нетрудно догадаться, что это инициалы. Пальцы замёрзли, даже перелистывать страницы было сложно — да и не видно ничего. Слегка расстегнув куртку, я вложила блокнот во внутренний карман, единственный, который вмещал в себя блокнот формата А5. Дома гляну. Заложив кирпичи обратно, я кое-как снова подняла эту дверцу. Закладывать её мусором уже не стала — поспешила домой. Только в прихожей горел свет. Войдя домой, я столкнулась с Джеймсом — он одевался на улицу. — Замечательно, — сказал он, как только увидел меня. — Со мной поедешь, опять нет продуктов. — Я могу и одна дома посидеть, — я схватила портфель, направляясь к лестнице. — Нэнси, едешь со мной. Я вернусь, а ты уже спишь и опять ничего не съешь. Я не хочу потом оправдываться в суде, если ты помрёшь от голода. Давай живей, я жду в машине. — И он, хлопнув дверью, вышел на улицу. — Ну ладно, — пробубнила я. Зайдя в комнату, я кинула на стол портфель, достала блокнот из внутреннего кармана куртки и закинула его в самый дальний ящик, завалив сверху школьными бумагами, и побежала вниз.