Время сновидений

Эйфория, которую Годжо чувствовал во время боя со странным чуваком из Зенинов, ушла еще до того, как он забрал легкое холодное тело Аманай Рико, сменилась пустотой и равнодушием. Видимо, так и выглядел отходняк. Его ничто не тревожило, будто покрывавшая тело Бесконечность окутала и разум. Даже застывший в дверях Сугуру не смог пробиться через эту стену. Годжо знал, что Сугуру был ранен, видел порезанную и залитую кровью форму, но в остальном тот выглядел как всегда, только потрясенное выражение лица было непривычным. — Сатору, это ты? Он сказал, что ты умер, — голос звучал растерянно, будто он до сих пор не мог поверить. Сугуру беспокоился, Годжо видел, но в своем теперешнем состоянии совсем не понимал, из-за чего. — Что он убил тебя. — Как будто он смог бы. — Он мог. Но лишь до того, как Годжо стал сильнее. — Зато я разобрался с обратной техникой. И не только с ней, потом покажу. — Потом, — согласился Сугуру. — Надо закончить с заданием. Их задание мертвым грузом лежало в его руках. Они облажались. Толпа аплодирующих радостных сектантов казалась почти нереальной. Не то чтобы мешала, скорее вызывала легкое раздражение, как стаи мошкары вечером у реки. — Думаешь, нам стоит убить их всех? Годжо не чувствовал ненависти или обиды, просто сейчас это казалось правильным. Он убил бы их быстро и вряд ли бы сожалел потом. Но он ждал ответа Сугуру. Если бы Годжо заметил в нем хоть каплю сомнения, он бы позволил себе сделать этот шаг, Сугуру даже не обязательно было ему помогать. Но тот отрицательно покачал головой — сразу, не задумываясь. — Не надо. Это не имеет смысла. Сугуру всегда и во всем искал смысл. Только он мог повлиять на решения Годжо. В магический колледж они вернулись вместе. Несмотря на поздний вечер, завалы возле самого входа еще продолжали разбирать. Скорее всего, пытались замести следы своей ошибки: в конце концов, они тоже не учли, что кто-то сумеет проникнуть за барьер незамеченным. Но, несмотря на все старания, нанесенный ущерб по-прежнему выглядел впечатляюще. Он надеялся, что Сугуру, прежде чем его ранили, тоже успел оставить достаточно работы в коридорах Звездной гробницы. — Это ты тут устроил? — Ага. Скажи, я крут? Сугуру чуть слышно хмыкнул. За время пути он как будто немного оттаял, больше не выглядел потерянным. Равнодушие Годжо тоже стало не таким непрошибаемым, и это было одновременно хорошо и плохо. Яга ждал их, по крайней мере, вышел навстречу почти сразу и молча забрал у него Рико. — Ваше задание закончено. Не вините себя. Яга был неплохим мужиком, но с самого начала дал понять, что слияние с Тэнгеном он считал равносильным смерти. То, что остались живы они с Сугуру, было для него важнее. А Рико, даже мертвой, все равно отдали Тэнгену. Это напомнило о том решении, что они приняли, прежде чем все завертелось. Годжо дождался, пока Яга отойдет подальше и повернулся к Сугуру. — Ты успел спросить Аманай до того, как ее убили? Что она решила? Сугуру замер, как будто от неожиданной боли. Все-таки произошедшее задело его сильнее, чем самого Годжо, теперь это стало еще заметнее. — Она выбрала жизнь. — Хорошо. Это ничего не меняло, но почему-то Годжо было приятно узнать, что не ошибся в ней. И стало еще жальче, что она так и не смогла воспользоваться выбранной свободой. Еще ни одна из порученных им миссий не заканчивалась провалом. Странное оказалось ощущение: вроде бы вернулись, от них больше ничего не ждали, но чувства удовлетворения не было, и от этого все казалось каким-то незавершенным. Возможно, только потому он не отправился сразу к себе и в душ, а прошел немного дальше по коридору, следом за Сугуру шагнул в его комнату. Наверное, тот тоже чувствовал эту незавершенность: не возражал и никак не комментировал, все так же молча закрыл дверь и, не включая свет, повернулся к нему. Темнота Годжо не мешала, Сугуру, похоже, тоже хватало тусклого света с улицы. Только теперь Годжо заметил, насколько измотанным тот выглядел, будто это он не спал трое суток. Сам он больше не чувствовал усталости, обратная техника не только исцелила раны. Они стояли слишком близко, и это тоже казалось правильным. Годжо придвинулся вплотную, обнял Сугуру за плечи и прижался к его рту губами. И когда тот ответил, недавняя эйфория вернулась, прошлась приятной дрожью по всему телу, снова сделала мир живым и радостным. Они целовались жадно, будто дорвались до воды в жару, хватались друг за друга. Руки Сугуру первыми забрались под его рубашку, руки Годжо первыми залезли в штаны Сугуру, в спешке с трудом разобравшись с рядом мелких пуговиц и поясом. — Дурацкие у тебя штаны, — пожаловался Годжо, отрываясь ненадолго от его губ, осторожно ощупал горячий твердый член, убеждаясь и в без того очевидном: Сугуру все нравилось не меньше, чем ему самому, он хотел того же. — Ты когда-то сказал, что они мне идут. — Расстегнуть ремень и ширинку на штанах Годжо было бы гораздо проще, и все-таки Сугуру почему-то медлил, чуть щекотно поглаживал живот, просовывая пальцы под пояс. Его руки казались холодными — то ли от волнения, то ли всегда были такими, Годжо не мог вспомнить. — Идут. Но все равно дурацкие. Сугуру наконец решился: справился с пряжкой и молнией, забрался рукой в трусы — и Годжо едва не застонал от звенящего удовольствия, которым его тело отозвалось на ласку. Ему так нравились прикосновения без защиты Бесконечности, но слишком мало кому он позволял себя касаться. Но Сугуру было можно: и касаться, и целовать, и теснить куда-то вглубь комнаты. Сугуру можно было совсем все. — На кровати будет удобнее. Поначалу Годжо удивлялся, как человек с плагами в ушах и отросшими волосами мог вести себя как пай-мальчик, доказывать, что надо помогать слабым. В жизни бы не подумал, что они бывают такими. Теперь уже привык, принял со всеми его заморочками. Просто Сугуру был таким — и все тут. Годжо кивнул, поддерживая сползающие штаны, сделал последние пару шагов до кровати. Потом, подумав, снял и их, и трусы с носками, и рубашку — и только потом устроился поверх аккуратно заправленного одеяла. — Иди сюда, — позвал он, похлопывая по свободному месту возле себя. А когда Сугуру сел рядом, сделал то, что давно уже хотелось: стянул резинку с его волос, запустил пальцы в густые длинные пряди — снова прижался к нему. Соприкасаться голой кожей было еще лучше. Руки Сугуру согрелись, действовали увереннее: погладили по плечам и животу, снова вернулись к члену даже раньше, чем Годжо успел насытиться простыми прикосновениями и поцелуями, запахом возбуждения Сугуру и тихим звуком его дыхания. Хотелось поглотить его целиком, так же, как тот поглощал проклятия, чтобы ему стало хорошо, и он перестал беспокоиться и грустить, растворился в нем. Себе Годжо обычно дрочил быстро: с утра, чтобы окончательно проснуться, вечером в душе — чтобы расслабиться, и ему вполне хватало; но рука Сугуру двигалась по члену неторопливо, обжимала так, будто идеально подходила под него, и Годжо подстраивался, ласкал его в том же темпе. Дрочить не себе было непривычно, но интересно, чувствовать чужую руку на члене — приятно. Удовольствие, разделенное с другим человеком, оказалось совсем иным, гораздо лучше и ярче, и ему не хотелось, чтобы все закончилось слишком скоро. Сугуру положил горячую ладонь на поясницу, подтаскивая его к себе. — Давай так, — предложил он едва слышно, обхватив оба их члена разом поверх руки Годжо, делая их единение еще более полным. Ощущений было так много, что их никак не получалось обдумать, только принимать, впитывать и проводить сквозь себя, и Годжо уперся лбом в твердое плечо Сугуру, позволяя направлять его руку, вести их обоих. Чувствуя, что осталось совсем немного, он поднырнул под склоненную голову Сугуру, кое-как нашел его губы, снова целуя, потому что иначе точно бы закричал — от удовольствия и облегчения. Их смешавшаяся сперма быстро остывала и казалось липкой, но Годжо не стал ее вытирать. Тело было легким и расслабленным, в голове осталась приятная пустота. Не делая лишних движений, он уронил их с Сугуру на постель, чтобы им было удобнее. Произошедшее не казалось удивительным или странным. Он словно всегда догадывался, что когда-нибудь влюбится в лучшего друга, станет близок с ним душой и телом, и это будет чем-то совершенно естественным. Не первый уже раз у него появлялось чувство, что он с самого рождения знал обо всем, что случится в его жизни, просто не научился вспоминать заранее, что именно так должно быть. Вспомнил бы раньше, не стал бы ждать целый год. Но, наверное, именно так, как сложилось, было правильно.