Отражение дыхания

— Лэйн, дорогая. Я сидела, ссутулившись над тетрадью, и пыталась разобрать свои же каракули, оставленные где-то между двумя и трёмя ночами, едва понимая, что вообще написала в полумраке, когда глаза уже слипались, а буквы плясали перед глазами. Чернила легли неравномерно, страницы пахли свежей бумагой и чем-то ещё — терпким — горечью бессонных часов. — М? — Я промычала, не поднимая головы, и машинально провела ногтем по полям, словно пытаясь вернуть себя в реальность. Поль подалась ко мне ближе, скользнув локтями по парте, и с интересом заглянула через плечо. — Что там у тебя? — шёпотом, словно в аудитории могла втянуться чья-то любопытная тень. Я вздохнула, уставившись в собственные каракули. — Пытаюсь расшифровать послания себя из тёмного прошлого и понять, на каком языке вообще это писала. Девушка наклонилась ещё ближе, её нос чуть морщился от концентрации, а пальцы постукивали по крышке её ручки. Я ткнула пальцем в одно из слов. — Ты понимаешь, что тут написано? Я вижу… «крокодил философии»? — В голосе было ироничное удивление. Она нахмурилась, прищурилась, словно пытаясь рассмотреть смысл сквозь туман. — Может, это «кризис физиологии»? Я покачала головой. — Нет, я уверена, что ночью я вполне могла иметь в виду именно крокодила. Поль не сдержала смешок, прикрывая рот ладонью, её глаза сияли. — Господи, крокодил… А я лишь обречённо вздохнула. — Но, увы, как бы смешно это ни звучало, профессор Хейворт не оценит. — Думаю, если ты скажешь, что крокодил — это метафора академического кризиса, он впечатлится. Я хмыкнула. — Или решит, что пора направить меня к университетскому психологу. — Покажи, может, я попробую спасти твою репутацию. — Поль отхватила тетрадь у меня, сделав вид эксперта по палеографии, и начала всматриваться в каракули с выверенной серьёзностью. Я уставилась на девушку, всё ещё не веря в чудо. — Не уверена, что даже археологи справились бы. — Буркнула я, глядя на кривую строку. Поль склонила голову, разглядывая. — Знаешь… а ведь если читать под углом, похоже на слово «катализ». Я фыркнула, приподнимая бровь. — Серьёзно? — Ну или «катастрофа». — Она улыбнулась. — Тут уже как тебе больше нравится. Я усмехнулась, чувствуя, как уголки губ нехотя поднимаются. — Второе, пожалуй, точнее описывает моё утро. Потянулась, проведя руками по волосам, взъерошив их в творческий беспорядок. — А где твой конспект? Поль сделала театрально невинное лицо. — Как раз об этом… Я нахмурилась, вопросительно посмотрев на неё. Девушка только хлопнула ресницами и закусила губу. — Ты ведь не откажешь в помощи очаровательной даме? — Чем заслужила такую милость? — Можешь меня прикрыть сегодня перед Хейвортом? Я молча смотрела, ожидая продолжения. Поль поспешно добавила, вскинув ладони: — Проси что хочешь! — Она сделала паузу, считая варианты. — Кофе? Один, три, пять, десять — я куплю всё, только не отдавай меня на растерзания. Я не удержалась от улыбки. — Ты моё сердце вообще не щадишь. Девушка усмехнулась, но взгляд у неё был по-настоящему мольбенный. — С такими темпами я обгоню саму доктор Донован. Она оживилась. — Ха, кстати да! Завидовать будет. — Поль рассмеялась. — На утренней паре, кстати, одному пареньку не поздоровилось. — Что случилось? — Профессорская жизнь с ней случилась — отдельный вид катастрофы. А если серьёзно — пока свой божественный напиток не получила, из глаз, клянусь, молнии летели на каждого, кто начинал нести бред откровенный. Я хмыкнула. — Похоже, так и надо. Если бы я была на её месте, я бы тоже не улыбалась. Девушка возмущённо ахнула. — Хей! На чьей ты вообще стороне? А если бы это была я? Если бы попала под раздачу? Я пожала плечами, бессердечно практичная: — Тогда бы ты сделала всё возможное, чтобы принести ей кофе первой. Поль закатила глаза, но в улыбке её было облегчение: — Но к счастью, кто-то и правда принёс эспрессо. После этого она вроде бы пришла в себя… ну, насколько вообще это слово к ней применимо. Я слабо улыбнулась. Странно, но от одного упоминания её имени внутри ощутила неожиданную щемящую ноту — лёгкое дрожание между рёбрами, словно дрогнула струна. Я замяла улыбку, стараясь не выглядеть смешно. — Жаль, профессор у тебя ничего не ведёт. — девушка сказала задумчиво. — Жаль? — я рассмеялась тихо. — Мне кажется, тут радоваться надо. Представляю ваши лекции — хронику научного карателя. — Да ты ничем не отличаешься! Такой же раздраженный, ходячий зомби. Сама вон без кофе, спасибо что хоть не эспрессо, жить не можешь. Я усмехнулась. — Это вопрос принципа. И вынужденная мера выживания. — И я о том же! У вас, случайно, ещё дыхание не синхронизировалось? — Ага. Скоро начну стрелять лазером из глаз, как она. Мы обе рассмеялись, и на мгновение стало по-настоящему легко. — Так что насчёт бартера? — поинтересовалась Поль, чуть наклонившись, глаза горели. Я сделала вид глубокомысленного раздумья, щёлкнув ручкой. — Прошу! Я и так Хейворту доклад затянула. Готова кровью подписать договор, только прикрой меня сегодня. Я скосила взгляд на неё и медленно улыбнулась. — Договорились. Но от кофе я не откажусь. Поль довольно хлопнула в ладоши. — Иду, иду! Девушка, подхватив сумку, подскочила и выскользнула, оставив за собой запах духов и лёгкую волну беспокойства. Я осталась одна, вновь уткнувшись в конспект. Чернила, размазанные на полях, странным образом напоминали её почерк. Чёткий, уверенный, с лёгким наклоном. Я провела пальцем по строчке, чувствуя, как воздух словно становится плотнее. И запах кофе вновь стал чуть отчётливее. Аудитория постепенно оживала: стулья скрипели, кто-то смеялся слишком громко, кто-то спешил и, неловко пробирался к своему месту. Я машинально отметила, что свободных мест становилось всё меньше. Забавная мысль проскользнула сама собой: наша группа всегда делилась на две категории — те, кто упрямо грыз гранит науки, выдыхаясь, но не сдаваясь, и те, кто, как Поль, появлялись с кофе и харизмой, словно знали какие-то внутренние коды жизни. Вероятно, противоположности действительно притягиваются. — Лэйн? — позвал кто-то. Я подняла голову. Передо мной стояла девушка — невысокая, с мягкой челкой, придерживая сумку и чуть виновато улыбаясь. Она заправила прядь волос за ухо и наклонилась. — Извини, отвлекаю. Могу я пройти? Я моргнула, кивнула и встала, позволяя ей пройти в ряд. — Спасибо, — тихо сказала она и устроилась на соседнем месте. Я села обратно, машинально открыв конспект, но взгляд задержался на ней дольше, чем следовало. Её движения были медленными, продуманными, словно каждая мелочь должна была занять своё место: ручка под определённым углом, тетрадь на середине парты, локти на одинаковом расстоянии. И вдруг — странно отчётливо — ощутила: кто-то проходит по коридору, прямо за стеной. Ритм шагов был ровным, уверенным, и бился в такт с моим сердцем. Я обернулась — глупо, бессмысленно — но за спиной были только стены и шум студентов. И всё же знала. Не догадывалась — знала. Её шаги я бы узнала даже сквозь бетон. Мысль вспыхнула мгновенно — ярко, почти болезненно. Я задержала дыхание. Глупости. — Вот, спасение прибыло! — воскликнула Поль, появившись внезапно. Я вздрогнула. Она стояла передо мной, держа два бумажных стаканчика, из одного поднимался тонкая струйка пара. — Для тебя, моя богиня кофеина, — произнесла с театральным пафосом, протягивая мне один. — О. — Я моргнула, не сразу поняв, усмехнулась и взяла стакан. — Спасибо. Девушка плюхнулась рядом, разворачивая тетради. — Хейворт уже в коридоре, — сказала она, кивая в сторону двери. — Так что если хочешь притвориться прилежной студенткой, самое время расправить плечи и сделать умное лицо. — Разве у меня бывает другое? Она прыснула со смеху, откинулась на спинку стула. Её браслет звякнул о край парты. Я провела рукой по волосам, делая вид, что собираюсь записывать, но рука чуть дрогнула. Не из-за страха — просто ощущение не отпускало. Словно где-то неподалёку — за стеной, в другой аудитории — она. Стоило сделать первый глоток кофе, как это чувство стало тише. Мир выровнялся. Шум перестал раздражать, мысли перестали путаться, и даже мои каракули в конспекте показались не такими уж безнадёжными. Поль что-то говорила — о ночных лекциях, о таблицах лектора, про то, как один студент заснул на лабораторной и чуть не опрокинул микроскоп. Я слушала вполуха, кивая, но взгляд всё равно возвращался к экрану ноутбука, к моему отражению в чёрной глянцевой поверхности. В нём я видела себя и — словно — тень за спиной. Профессор Хейворт вошёл переговариваясь с одним из студентов, как всегда — пытаясь по пути разъяснить вопрос, возникший у девушки. — Сегодня — новая тема по цитологии, — произнёс он, ставя папку на кафедру. — И прежде чем вы начнёте скучать, предупреждаю: будет интересно. Мужчина начертил на доске контуры клетки и, словно дирижёр, ловко вводил в ход знакомые термины: митохондрии, лизосомы, эндоплазматическая сеть… Он говорил с той заразительной энергией, что заставляет слушать даже тех, кто думал спрятаться за конспектом и переждать пару часов. — Вы когда-нибудь задумывались, — продолжал профессор, — что каждая клетка ведёт себя как город? Со своими фабриками, хранилищами, службами доставки. Только вместо дорог — микротрубочки, а вместо транспорта — белки-моторы, переносящие целые молекулы. Кто-то из студентов усмехнулся, но я, наоборот, увлеклась. Это действительно было похоже на город — сложный, работающий без сбоев, пока не вмешается что-то лишнее. — Итак, — доктор Хейворт обернулся к нам. — Кто напомнит мне, какая роль у аппарата Гольджи? Один парень встрепенулся, но я успела первой. — Он модифицирует и сортирует белки, — ответила я. — Именно, — профессор кивнул, — и, к слову, делает это куда аккуратнее, чем некоторые из вас с конспектами. Поль тихо хихикнула, ткнув меня локтем. — Слушай, если ты и дальше так будешь отвечать, он тебя начнёт ставить в пример. А потом — всё, конец. Придётся преподавать вместе с ним. — О, ужас, — прошептала я. — Только не это. Мы обе справились хорошо — во многом благодаря моим записям и, как ни странно, ночным мыслям, которые наконец перестали быть хаосом. Снаружи кто-то прошёл вновь — едва уловимо. И кофе вдруг показался слаще. ✿ ✿ ✿ Утро началось с запаха мокрых листьев и гулких шагов по каменным коридорам, где студенты торопливо переговаривались, словно университет на миг перестал быть местом сосредоточенной учёбы и превратился в живое, шумное сердце праздника. Воздух был пропитан смесью сырости, глинтвейна и чего-то сладкого — кто-то тащил в руках бумажный стакан с корицей, кто-то смеялся, едва не уронив стопку книг. В столовой стоял привычный гул голосов. За дальним столом кто-то громко рассказывал, как в прошлом году один из профессоров поджёг себе рукав, пытаясь зажечь свечу «в честь традиции». Смеялись даже те, кто обычно хранил мрачное молчание над тарелкой супа. Я протянула руку, переплетая локоть с рукой Поль. Та несла поднос с каким-то невыразительным сэндвичем и кружкой чая, но выглядела так, словно держала бокал шампанского. — Представь, — оживлённо начала она, — он стоял с горящим рукавом как ни в чём не бывало! А когда студенты завизжали, только махнул рукой и сказал: «Наука требует жертв!» Я замерла, моргнув. — О Боже. — И я о том же! — Поль театрально всплеснула руками, едва не опрокинув чай. — И что ты думаешь? После этого он целую неделю ходил с опалённой бровью и заявлял, что это — «новый знак принадлежности кафедре химии». Я не удержалась от усмешки. — Зато стал местной знаменитостью. Пусть даже эта популярность продержалась неделю. — Настоящий позёр, — фыркнула она. Я пожала плечами. — Каждому нужна минута славы в жизни. Девушка приподняла голову, прищурилась, наблюдая за мной, словно пыталась прочитать подтекст. — Даже если минута испанского стыда и позора? Я кивнула с улыбкой: — Даже испанского стыда и позора. Она вздохнула, облокотившись щекой на моё плечё. — Вот блин. Я чуть склонила голову, подавляя улыбку. — Не волнуйся, в твоей жизни тоже наступит этот долгожданный момент. — Нет уж, спасибо, — Поль подняла взгляд, — пожалуй, откажусь. Мне бы хотя бы пережить сегодняшний вечер и завтра остаться без отпечатка фейерверка на лице. Я посмотрела на неё с мягкой иронией и сжала её локоть чуть крепче, пока мы шли вдоль ряда столов. — Но это не значит, что мы не пойдём, — решительно добавила девушка. Она остановилась и повернулась ко мне лицом, серьёзно, почти торжественно. — Раз мы с тобой почётные студенты Оксфорда, то не можем пропустить единственный и неповторимый Bonfire Night. Я надула губы. — Может, можно остаться? Мне нужно в лабораторию. Поль закатила глаза. — Божееее, девочка, это называется «свидание с любимой». Я приподняла бровь. — С пробирками и капиллярными трубками? Романтично. — Будет большое шоу, — Она мечтательно раскинула руку. — И дым, и люди, и жара! — Всё, что я так не люблю, — заметила я с суховатой улыбкой. — Всё, чего нам так не хватает осенью, — парировала девушка, указывая на меня пальцем. — Мне хватает лаборатории. — Сомневаюсь, что они вообще сегодня работают, — Поль пожала плечами. — Преподаватели ведь тоже хотят провести время вне стен университета… не как некоторые. Я усмехнулась, чуть покачав головой. — Я тебе говорю, — продолжала она, хитро щурясь, — если ты не пойдёшь, я приду с дымовой шашкой и выкурю тебя оттуда лично. — Чудесно, — сказала я, присела, откинувшись на спинку стула. — Меня отчислят за нарушение техники безопасности, а ты станешь героиней университетских новостей. Девушка театрально приложила руку к груди, ставя весь свой арсенал на стол перед собой. — Ну хоть у кого-то из нас будет минута славы! Я засмеялась, мотнув головой. — Та самая, испанская. — Не завидуй! — подмигнула Поль, поднимая кружку. — Зато яркая! Я не сдержалась и прыснула, а она засмеялась в ответ. Смех подхватился гулом столовой и отразился от сводчатого потолка, словно волна тепла и света прокатилась по каменным стенам. Я поймала себя на мысли, что, пожалуй, не всё так плохо. И, возможно, фейерверки — не самая худшая идея. Ближе к вечеру дождь, моросивший с самого утра, начал редеть. Капли всё ещё скатывались по окнам аудитории, словно лениво прощались с днём. Поль нетерпеливо собрала вещи, в то время как я дописывала последние строчки в журнале наблюдений. — Пошли, — сказала она, перекидывая через плечо шарф и глядя на меня так, словно перед ней стоял непослушный ребёнок. — Учёные тоже люди. Я тихо рассмеялась и всё же захлопнула тетрадь. Вечер звал наружу. Парк Порт-Мидоу был полон света. Тысячи людей стояли у костров, вокруг которых воздух дрожал от жара. Деревья, украшенные гирляндами, казались живыми: их ветви переливались медью и золотом, отбрасывая на землю мягкое пламя теней. В небе один за другим вспыхивали фейерверки — густые, как мазки масляной краски на чёрном холсте. Семьи с детьми показывали малышам языки огня, которые струились ввысь. Парочки ходили под руку, смеясь и ловя на лицах тёплое дыхание вечера. Повсюду звучали крики, аплодисменты, звонкий смех. Среди толпы мы встречали знакомые лица — студентов, преподавателей, тех, кого привыкли видеть в тишине библиотек или под тусклым светом лабораторных ламп. Сейчас они казались другими — живыми, простыми, почти беззаботными. Поль махала им рукой, а я улыбалась в ответ. — Не смотря на то, что каждый год одно и то же, радуются, словно в первый раз, — сказала девушка, наблюдая за группой наших сокурсников, снимающих фейерверки на телефоны. — Значит, организация действительно на высшем уровне, — заметила я, пряча руки в карманы. — Не представляю, как в твоей Оттаве нет подобного праздника. — А я не понимаю, как у вас нет Дня благодарения. Поль приподняла бровь: — Мне даже интересно, за что бы я благодарила? Она задумчиво надула губы, потом театрально вскинула голову: — Пожалуй, за невероятную харизму, густую шевелюру и отменное чувство юмора. — Это не так работает. — Нет? Я отрицательно покачала головой, сдерживая улыбку. — Раньше, когда я была маленькой, родители накрывали большой стол. К нам приходили знакомые, соседи, друзья. Мы ели индейку, собирали урожай, благодарили за всё, что у нас было. Это был не просто ужин — а тёплое напоминание, что даже в холодный сезон есть место доброте и свету. — Звучит очень мило, — мягко сказала девушка. — Идеальный праздник, созданный для семьи. — Так и есть. Я улыбнулась, вспоминая тот вечер, когда мне поручили приготовить индейку. — Когда мне было тринадцать, мама доверила мне готовку. Поль моментально оживилась: — Так значит, у тебя есть кулинарные навыки? — «Навыки» — совершенно не то слово. Настолько сухую дичь мы ещё никогда не ели. Девушка театрально ахнула, приложив руку к сердцу: — Не оценили старания ребёнка! А ведь всё закладывается именно с детства. — Вот именно, — усмехнулась я. Мы медленно шли вдоль парка, ступая по влажной траве. Вокруг гремели фейерверки, оставляя в воздухе лёгкий запах пороха и карамели. Вдалеке я заметила нескольких студентов — даже те, кто обычно казался тихоней, сейчас стояли в кругу друзей, смеялись, держали в руках горячие напитки. Поль замедлила шаг, улыбнувшись мне: — Я тоже хочу такой. Через минуту мы стояли у прилавка, откуда доносился аромат корицы, вина и гвоздики. Девушка взяла два стаканчика и протянула мне один, поднимая свой с торжественным видом: — За будущий навык готовки индейки. — Я тебя умоляю, — фыркнула я. Она на секунду задумалась, потом улыбнулась шире, словно внутри неё зажглась искра: — Тогда за эту ночь. За огни — как на небе, так и на земле. Мне понравились её слова. Я улыбнулась и чокнулась краем стакана. Жар в груди разгорался — сначала тихо, словно внутри вспыхнул крошечный уголёк, потом сильнее, плотнее, ощутимее. От напитка ли это, от толпы или от чего-то ещё — я не могла сказать. Тепло словно перетекало из рук в плечи, поднималось к шее, к щекам, и вдруг казалось, словно сам воздух вокруг стал плотнее, насыщеннее. В нём чувствовался какой-то новый оттенок — не запах и не звук, а вибрация, похожая на предчувствие. Я сделала глоток. Вино было терпким, густым, с лёгкой горечью гвоздики. Оно оставляло след — тёплый, почти электрический — и с каждым вдохом я ощущала, как эта тепловая волна расходится по телу, затрагивая что-то глубже, чем просто физическое. Запах дыма смешивался с ароматом корицы и мокрой земли. Всё это вместе — пар от стакана, шелест ветра, жар от костров — постепенно сплеталось в одно единое дыхание, словно мир вокруг дышал в унисон с кем-то ещё. — Ты когда-нибудь чувствовала, что вот именно этот момент — один из тех, которые потом будешь вспоминать? — спросила Поль, и её голос окутал, как теплая волна. Я повернула голову, ловя взгляд в свете фейерверков — он был такой лёгкий и открытый, что от него моментально потеплело внутри. Мне захотелось ответить серьёзно, но вышло по-детски. — Возможно, — сказала я, потому что правда, — когда пойму, что помню не салют, а с кем его смотрела. Улыбка девушки словно зажгла ещё одну искру на её лице — и я невольно улыбнулась в ответ, почувствовав, как свет от петард отражается в её глазах. — Ловко. Прям как цитата из романа, — произнесла она, делая театральный жест рукой. — Ты просто не подозреваешь, что в душе я поет. Поль посмеялась вновь и ткнула пальцем в толпу. — Смотри на того парня в шапке с помпоном, — сказала она. Я посмотрела следом, на указанный жест. Брюнет держал телефон в руках, старался, повторял кадр за кадром, менял ракурс, выкручивал руки. — Который рядом с девушкой? — переспросила я. — Ага. Он уже пятый дубль делает. Бедный. Сложно угодить даме, которая хочет идеальное фото, — усмехнулась Поль. — Научная дотошность, — ответила я без тени иронии. — Или кризис самооценки. — Думаю, и то, и другое. Девушка кивнула, и в её взгляде мелькнуло озорство. — Точно также, в прошлом году я пришла сюда с парнем. Я приподняла бровь. — И? — Через десять минут он уже был в хлам, и я осталась без компании, — сказала она с притворной обидой, но глаза её смеялись. Я надула губы, делая вид трагедии: — Романтика умерла, — провозгласила я. Поль хмыкнула. — Ну ничего, теперь я делаю умнее — беру подругу. Я посмотрела на неё, наслаждаясь тем, как это слово — «подруга» — звучит в её устах. — Чтобы не сбежала? — спросила я, прищурившись. — Чтобы не напилась. — Хитро, — я рассмеялась, и в голосе слышалась признательность. Девушка сделала серьёзное лицо, словно сейчас поведёт лекцию по безопасной социологии. — Хотя с тобой риск тоже есть. — В смысле? — Я нахмурилась. Она наклонилась ближе, глаза блеснули хищно и по-дружески: — У тебя опасно заразительная улыбка. Её можно признать алкогольным опьянением. Я прикусила уголок губы, чувствуя, как щёки слегка подрумянились. — Отлично, — ответила я, стараясь не показать, что это задело приятным способом. — Теперь я — потенциальная угроза общественному порядку. Мы снова рассмеялись — и в этом смехе было что-то лёгкое, ритмичное, как взрыв маленького салюта в груди. Я держала в руках тёплый стакан, и тепло от вина перебивалось теплом от дружеского голоса, от дыма и от огней. Всё вокруг словно чуть чуть разомкнулось — и на мгновение казалось, что время тоже улыбалось вместе с нами. Поль продолжала говорить — о детстве, о фейерверках, о том, как впервые испугалась грома, но её голос постепенно растворялся в общем шуме. Я слушала её, кивала, но сознание словно отдалялось. Всё вокруг приобрело лёгкую замедленность — звуки стали мягче, свет от костров ярче, а границы между вещами стёрлись. Я чувствовала, как вино становится частью этого вечера, частью воздуха, частью меня. И вдруг — сквозь все эти слои запахов, звуков и света — я ощутила её. Не увидела, не услышала — ощутила. Словно тот самый жар, расползшийся по груди, вдруг отозвался знакомым ритмом, знакомой плотностью. Словно частички тепла в воздухе начали вибрировать в определённой последовательности, на её частоте. Я повернула голову, не зная зачем — просто потому, что внутренне уже знала. И действительно — среди сотен голосов, шагов, вспышек фейерверков я различила тот один, тихий, низкий, скользящий по воздуху. Голос, который невозможно спутать. Неподалёку, у другого костра, стояла группа преподавателей. Среди них — профессор Донован. Она держала сигарету, и дым от неё растворялся в огненном воздухе. Длинное тёмное пальто мягко очерчивало линию её фигуры, а свет костра ложился на лицо золотыми бликами, подчёркивая чёткие скулы и тот едва уловимый блеск, что всегда выдавал в ней живое, внимательное присутствие. Кто-то что-то говорил ей, она слушала, но губы её чуть дрогнули — не в ответ, а в лёгкой, сдержанной улыбке. И в тот момент, когда наши взгляды встретились, всё вокруг словно притихло. Толпа, музыка, гул — всё стало фоном. Воздух сжался, и я ощутила, как сердце делает короткий, болезненно сладкий рывок. Женщина чуть склонила голову — почти незаметно. Но этого хватило, чтобы мир снова наполнился смыслом, словно именно ради этого взгляда вся ночь и вспыхнула. Поль схватила меня за рукав, потянув в сторону. — Ты это видела? — её голос звучал с придыханием, как у ребёнка, впервые увидевшего чудо. — Видела что? — спросила я, едва удерживая равновесие, пока она тащила меня за собой. Девушка указала пальцем, и мы обе повернулись. Перед нами раскинулась световая стена, украшенная ярким, почти живым свечением разноцветных огней. — Как красиво… — выдохнула она. Я улыбнулась, запрокинув голову. На мгновение всё остальное исчезло — гул толпы, холод, даже мысли. Только небо, освещённое россыпью света. — Ради этого стоит ждать целый год, — сказала Поль, прижимаясь плечом. — Согласна. Люди вокруг восторженно кричали, снимали, смеялись. Их лица переливались отражениями фейерверков, словно каждая улыбка хранила в себе частицу света. Мои глаза скользили по этому калейдоскопу оттенков, где каждый взрыв распускался, как цветок, и тут же гас, оставляя следы в небе и во мне. Поль улыбалась, слегка приобняв меня за локоть. — Как просто сделать человека счастливым, — сказала она. — Всего-то нужно пару спичек и салют. — Но люди редко остаются счастливы надолго, — отозвалась я. Она повернула голову, глядя с искренним удивлением. — Почему ты так говоришь? — Потому что огонь быстро гаснет. Даже самый яркий. Девушка немного помолчала, потом улыбнулась — по-доброму, по-взрослому. — Может, в этом и смысл? Ценить, пока горит. Я кивнула, чувствуя, как фраза оседает внутри — как тихая истина. Мы долго смотрели на небо, где свет сменял тьму, и тьма вновь уступала место свету. Когда фейерверки чуть стихли, мы допили глинтвейн. — Мой брат бы оценил подобное, — сказала Поль, опуская пустой стакан в урну. — Ты уверена, что его здесь нет? Она засмеялась. — Нет. В этом и прелесть. — Подмигнула. Потом шагнула в сторону и почти сразу исчезла в толпе — я только увидела, как она машет мне рукой, окружённая смехом ребят с химфака. Я осталась. Стояла у костра, чувствуя, как жара хватает воздух, делая его тяжелее. Пламя потрескивало, вспыхивало — и каждый раз мне казалось, что вместе с ним выгорают мысли. Дым поднимался медленно, тянулся вверх, растворяясь в ночи. Я следила за его движением, словно забирал за собой мысли, от которых хотелось избавиться. — Всё же вы выбрались, мисс Блисс. Я резко обернулась. Грейс Донован стояла ближе, чем ожидала. Свет костра играл на её лице: янтарные отблески ложились на скулы, подчёркивая холодную линию взгляда. Её пальто было чуть запорошено золой, а прядь волос мягко колыхалась от ветра. Сигарета в её пальцах тлела ровным светом — как продолжение того огня, что окружал нас. — Я уже начала полагать, что вас можно застать только под лампой микроскопа, — сказала она, чуть приподняв бровь. — Профессор… Добрый вечер. — Я улыбнулась неловко, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Она затянулась, выдохнула дым в сторону, где языки пламени сливались с ночным воздухом. — Он добрый, раз вы здесь. Я кивнула. — Вы тоже здесь. — Неужели вас это удивляет? — Немного, — призналась я. — Вы не производите впечатления любителя шумных праздников. — Возможно. — На её губах появилась едва заметная усмешка. — Иногда стоит позволить себе быть иррациональной… и с удовольствием понаблюдать, как другие теряют контроль. Особенно в мире, где все одержимы логикой. — А вы — никогда? — спросила я, глядя прямо в глаза. Женщина чуть наклонила голову. — Только в особенно достойных обстоятельствах. Мой взгляд скользнул к её руке — тонкие пальцы, лёгкий жест, когда она подносила сигарету к губам. В небе вновь взорвался фейерверк, и на секунду её лицо осветилось серебром, глаза сверкнули — отражая огонь и ночь. Женщина подняла голову, выпуская дым вверх. — Забавно, — сказала она тихо, почти для себя. — Люди веками сжигают всё, что их пугает, но никогда не перестают восхищаться пламенем. — Может, дело не в страхе, — тихо ответила я, — а в том, что это единственное, что греет. Профессор посмотрела на меня — взгляд долгий, внимательный, словно пытающийся рассмотреть не ответ, а источник. Сигарета догорала, огонёк дрожал. — И что же греет вас, мисс Блисс? — Не знаю. — Я опустила глаза, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Глинтвейн, огонь… возможно, компания. — Ммм, — выдохнула Донован с лёгким смешком. — Романтика под огоньком, я не ожидала. Она едва заметно улыбнулась, и в её голосе впервые прозвучала мягкость — такая редкая, что от неё становилось только тревожнее. — В таком случае, я пришла вовремя. Я не удержала короткого смеха. — Обычно вы появляетесь именно тогда, когда я ожидаю меньше всего. — Привычка, — сказала женщина, делая шаг ближе. — В этом вся прелесть. Удивление делает момент краше. Она бросила окурок в костёр, и пламя взвилось, вспыхнув золотом. Её пальцы скользнули по вороту пальто, словно пытаясь спрятать дрожь — или только я её почувствовала. Воздух между нами стал теплее, плотнее, и вдруг все крики, шум и фейерверки отдалились — словно весь мир отступил, оставив нас наедине с огнём и этой странной, взаимной тишиной. — Вы ведь знаете, — начала она, убирая руки в карманы, — что наука — это всего лишь форма искушения. — Искушения? — Конечно. Любопытство — худший из грехов. Из-за него падают чаще, чем из-за гордыни. Я тихо усмехнулась, глядя на то, как красный отсвет огня ложится на её скулу. Её глаза мелькнули, ловя мой взгляд и не отпуская. — А вы из каких? Наблюдателей или падших? Доктор прищурилась, уголки губ чуть дрогнули. — Мисс Блисс… чтобы наблюдать падение, необходимо стоять достаточно высоко. Я чуть приподняла подбородок, не желая уступать в этом странном поединке взглядов. — А вы, профессор, любите смотреть сверху? Женщина красиво, почти лениво улыбнулась, и в этой улыбке чувствовалась сила человека, который испытывает удовольствие. — Только если вид заслуживает внимания. — А вы и сейчас наблюдаете? — спросила я, не успев осознать, что в голосе прозвучало не любопытство, а вызов. — Разумеется, — ответила она, не моргнув. — Это мой профессиональный долг. Я кивнула, сердце бешено стучало. Её взгляд был неторопливым, скользящим — как прикосновение, которое чувствуется даже через ткань. — И какой диагноз? Профессор сделала короткую паузу, словно наслаждаясь тем, как я выжидаю ответ. — Склонность к саморазрушению. — произнесла наконец. — С примесью гордости и интереса. — Прогноз? — Неизлечимо. — Опасно? Она чуть склонила голову, позволив волосам упасть вперёд, и произнесла спокойно, почти шёпотом: — Для кого-то из нас — да. На этих словах огонь словно стал ярче, горячее, ближе. Я почувствовала, как внутри всё сжалось от странного ощущения — словно теперь не я стою у костра, а он горит где-то под кожей. Донован отвела взгляд первой — коротко, точно и вовремя, как человек, умеющий себя остановить. Мир вокруг вернулся — смех, шум шагов, запах корицы и дыма. — Знаете, профессор, — выдохнула я, — вы говорите о грехах так, будто у вас с ними давняя дружба. — С некоторыми, — усмехнулась она. — Остальные просто завидуют. Она стряхнула пепел, небрежно, почти грациозно, и я поймала себя на том, что не могу отвести взгляд. — Завидуют вам? — Возможно. — И чему именно? — Тому, что я могу говорить, что думаю, — произнесла доктор спокойно. — И не оправдываться за это. — Удобная позиция. — А вы предпочитаете извиняться за каждое слово? — Нет. Вы просто хорошо притворяетесь. — Возможно, — её взгляд стал чуть мягче. — Но вы, кажется, неплохо это замечаете. — У меня глаз намётан. Женщина чуть приподняла бровь. — И всё же — вы не должны смотреть так пристально, мисс Блисс. — Почему? — Потому что мне начинает нравиться. Её улыбка была почти невесомой, с той самой нотой, из-за которой у меня перехватило дыхание. Я ощутила, как кровь стучит в висках, попыталась сохранить самообладание, но выдала себя паузой. Это не осталось незамеченным. — Неужели я заставила вас растеряться, мисс Блисс? — её голос стал мягким, почти с интересом исследователя. — Немного, — призналась я. — Волнуетесь? — Нет. Скорее... удивили. — Это редко со мной случается, — усмехнулась она. — Скромность — явно не ваш конёк. Женщина посмотрела прямо, спокойно, с тем выражением, от которого захотелось отвернуться. — Никогда не утверждала обратного. В этот момент из толпы донёсся голос: — Профессор Донован! Она мгновенно обернулась. В одно мгновение в её взгляде вновь возникла привычная непроницаемость и призрение. — Мисс Блисс, — коротко кивнула доктор. — Увидимся в лаборатории. И просто ушла. Так, словно всё, что только что произошло, было случайной иллюзией, наваждением от жара и света костра. Но я ещё долго стояла на месте, чувствуя, как сердце бьётся в груди — неровно, словно это всё мне приснилось.