Синие зори Астры

5-тое 2-сентября, вечер, Астра. За полтора часа до встречи с Алексом. 42й посёлок. Я стою в шлюзовой камере барака, прислушиваясь к нарастающему гудению воздушных насосов. Замкнутое пространство с потускневшими металлическими стенками, покрытыми наслоениями старых сварочных швов и заплаток, отражает моё внутреннее состояние — такое же потрёпанное и собранное из несочетающихся мечтаний и представлений. Лязг запирающихся механизмов заставляет меня вздрогнуть. Над головой включается и мигает тонкая трубка аргоновой лампы — её тусклый, пульсирующий фиолетовый свет дрожит, умирая. Элегаз, просачиваясь внутрь через микротрещены, разбавляет аргоновое наполнение. Электрический разряд болезненно мигает, постепенно разлагая молекулы газа, отравляясь едкими радикалами фтора. Лампа будто кашляет ими, словно больной гнилушкой низший, которого ПИК будит на смену и гонит на работу, пока он окончательно не рухнет. По щекам всё ещё катятся слёзы, горячие и злые. Но ПИК уже впрыснул в мою кровь коктейль успокоительных. Я рыдаю навзрыд, позволяя себе эту короткую вспышку свободы, хотя бесстрастный алгоритм уже решил, что с меня хватит — фунджанины запрещают своим ногфлерам проявление сильных эмоций. В этот момент лампа над головой вспыхивает ярче, холодный фиолетовый свет превращается в резкую белую вспышку. Лампа шипит, и с тихим хлопком гаснет окончательно. Я осталась в полной темноте, ощущая, как дрожат стены шлюза от работы компрессоров. Странно, но это совпало с моим внутренним состоянием — ярость и обида тоже вспыхнули, зашипели препаратами в крови и… отключились. Осталась пустота, глухая и тёмная. Под ногами по-прежнему скрипел принесённый другими посетителями шлюза чёрный песок, который окрасится красным, когда я открою люк. В темноте стал ярче свет индикаторов перед моими глазами — виртуальные столбики, показывающие изменение состава атмосферы. Я машинально сглотнула, когда перепад давления отозвался дискомфортом в ушах. «Как странно», — подумала я, — «и лампа перегорела, и чувства». Ни разочарования, ни боли — просто констатация факта. Химия ПИКа работала идеально. Но где-то глубоко, куда не дотягивались щупальца успокоительных, теплилась решимость. Я обязательно поднимусь на холм. Обязательно увижу Землю. И пиксели. Сегодня. Шлюз наполнился шипением воздуха — последний этап перед выходом. В полной темноте я ждала, когда откроется дверь навстречу вечернему свету и моему, возможно, главному в жизни приключению. Я будто бы стала немного заторможенной. Нет, спать нельзя. Да ПИК и не даст — алгоритм знает, что у меня военное задание по трубе. Пока демон барака завершал процедуру шлюзования, я подумала о противоречиях между легендами Сектора и Великим Извинением Оператора. Наименее бредовой, на мой взгляд, легендой Сектора была версия, что Отцы-Основатели прервали терраформирование намеренно, чтобы люди на Марсе не стали слишком изнеженными. В принципе, она не противоречила Великому Извинению, но всё равно была странной на мой взгляд чужачки. Мы верили, что в названии Сингулярной Катастрофы речь о том, значение чего никто из нас не знал: о сингулярном разложении матриц в линейной алгебре для вычисления кода «матрицы» же, но представляющей собой наш мир, симулируемый на суперкомпьютере Оператором Симуляции. Когда я стала изучать оптику, я попутно изучила линейную алгебру. Найдя в древних учебниках упоминания сингулярного разложения матриц, я испытала настоящий религиозный катарсис! Думаю, что когда увижу пиксели, испытаю его ещё раз. Вряд ли программное обеспечение ПИКа умеет гасить такие эмоции. Так что, я предвкушала ещё один момент свободы. Отец очень хвалил меня за то, что я нашла в учебниках сингулярное разложение без каких-то подсказок сама. Согласно нашей версии, Оператор Симуляции, программируя наш мир, слишком много работал, и устал. После чего сделал ошибку в сингулярном разложении, и весь мир за пределами Марса исчез, превратившись в пиксели. Тогда Оператор и написал своё Великое Извинение, адресовав его нам, своим просветлённым. Дверь шлюза открылась с тихим шипением, и я вышла на улицу. Вечернее солнце пока ещё не посинело и привычно окрасило ржавые бочки-жилища в густой багрянец. Я оглянулась на барак, в котором осталась единственная живая родственница. Тётка со своими постылыми желаниями лезть в мою жизнь, но всё же — моя тётка. Обидные слова Машки и категоричность тётки всё ещё довлели надо мной, но предвкушение увидеть, наконец, пиксели своими глазами пересиливали горечь. «Я им докажу», — произнесла одними губами я, крепче сжимая подзорную трубу. Мне не терпелось перейти от слов к делу, подняться на холм и, наконец, увидеть то, что обязательно изменит жизнь посёлка, а может быть и всего Сектора. Я шла по улочке, огибая другие ржавые бочки-жилища. Навстречу двигались усталые ногфлеры в полосатых комбинезонах. Ногфлеры кивали мне, узнавая. Почти все с любопытством разглядывали мою военную трубу. Полоски на их одежде заставляют меня вздрогнуть — напоминание о том, что ждёт нерадивых работников. Шрамы на моей спине молчаливо подтверждают реальность угрозы. Маска с мутным стеклом, которую мне вручила тётка, неприятно трётся о них. Внутри маски спрятана записка тётки с обескураживающим планом избежать Права Первой Ночи. Если кто-то увидит эту записку, тётку ждёт смертная казнь. Я решаю выкинуть записку подальше от посёлка — на холме. Неодобрение тётки, насмешки Машки, страшный компромат на родственницу — всё давило на плечи тяжелее кислородного баллона. На площади вышла к резервуару с водой. Обычно он закрыт крышкой, чтобы избежать испарения в сухой атмосфере Марса. Но сегодня он был открыт, потому что дождь разъел краны, и её снял кто-то из ногфлеров, ответственных за водоснабжение. Я заглянула в резервуар. В тёмной воде отразилось моё лицо — обрамлённые густыми ресницами, большие синие глаза, полные сомнений; тонкие губы, сжатые от решимости. Я отодвинулась. Когда вода успокоилась от моего дыхания, я увидела в ней девушку в фиолетово-полосатом комбезе с подзорной трубой в руках. Странно думать, что этому телу осталось всего три года молодости. Узкая талия, широкие бёдра, высокая грудь — я действительно была красива. За свои внешние данные я должна благодарить своих угнетателей: у меня новое, искусственно выращенное тело, куда роботизированный хирург Торговой Лиги, оставшийся с досингулярных времён, пересадил мой мозг, с такими нужными для фунджанинов знаниями в оптике. Конечно, они могли бы давать мне препараты от старения, которые принимают сами, чтобы моё тело, жертва технологического регресса, не развалилось так быстро. Могли бы, но не будут: только знатным членам «Семьи» разрешены такие препараты и пластические операции. Но это не то, за что я должна ненавидеть фунджанинов: ведь если бы не это тело, я бы уже была мертва. Мою внешность портил, разве что, имплантированный в руку, массивный ПИК. До того, как меня захватили в рабство, у меня был старый, досингулярный нейрочип, изготовленный на Земле до Катастрофы. В нём и был архив учебников. Я подняла левую руку, пробуждая свой ПИК. Я посмотрела на компьютер, который, на мой взгляд, портил красоту руки, совсем не сочетаясь с моими тонкими пальцами своим брутальным видом с металлическим корпусом, отверстиями под вентиляторы и торчащим объективом проектора, добавленным чтобы отображать QR-коды. Мой старый нейрочип, который вырезали и продали Торговой Лиге, чтобы оплатить операцию по пересадке моего мозга, был достаточно мощным компьютером сам по себе, и не требовал внешней вычислительной поддержки в виде ПИКа. Уже привычным движением я поднесла руку к глазам. От запястья донеслось знакомое тихое жужжание, похожее на звуки, издаваемые насекомыми в видеороликах с Земли. На коже запястья возникла красная паутина. Мысленным усилием я отключила погодный виджет, не дав нейрочипу распознать и скрыть в моём поле зрения QR код — вместо этого, мне захотелось рассмотреть ПИК. Механический проектор еле слышно щёлкал и скрипел, заставляя тонкий лазерный луч метаться туда-сюда, от чего красное изображение слегка мерцало. Я уже давно перестала удивляться этой странной технологии. Сектор не мог позволить себе более изящные решения, и поэтому нам приходилось мириться с техникой, которая казалась мне поначалу странной и даже немного жуткой. Сектор разучился делать жидкокристаллические экраны, поэтому перешёл на проекторы и экраны на электронно-лучевых трубках. Но последние не смогли бы влезть в ПИК, и их почти не используют. Впрочем, QR-код появился отчётливо, хоть и ненадолго: я слегка отвела руку, и паутина мгновенно исчезла, оставив после себя лишь чуть заметный след на сетчатке глаза, исчезнувший через мгновение. Скрытый внутри ПИКа диск со сканирующим зеркалом зашумел ещё раз, возвращаясь в исходное положение, и замолчал, ожидая следующей команды. Ладно. Это не так уж и важно. В конце концов, ПИКи в Секторе почти у каждого человека. Даже у аристократок. Повертевшись перед тёмным зеркалом воды, я подумала, что не всё так плохо в моей жизни. По крайней мере, у меня есть хоть какие-то перспективы найти любимого парня, ведь в отличие от полной аристократки, у меня не было возможности скрыть и тем более исправить недостатки внешности. Надеюсь, моя красота поможет мне найти любимого, и этим любимым будет не Дупер. Тем не менее, у меня оставалось не так много времени. Мне кажется, его совсем мало, чтобы по-настоящему пожить. Я считаю, моя жизнь должна гореть ярко и быстро, как подожжённая в атмосфере Марса струя фтора, вырывающаяся из реактивного двигателя. Именно поэтому, отбросив последние сомнения и страх наказания, я пойду на холм посмотреть на древнюю прародину человечества — на Землю. И увижу вместо неё пиксели. Наверное, раньше люди задумывались о смысле жизни только перед смертью, имея в запасе много десятилетий. А я думала об этом каждый сол. В воде колыхнулось моё отражение, и я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. Сейчас, когда ПИК прекратил мою истерику, я испытывала странную лёгкость и решимость. Как будто с быстросохнувшими в атмосфере Марса слезами у меня пропал и камень на душе. Завтра я могу получить наказание за свою выходку с побегом на холм, но сегодня… сегодня была только я, труба и звёзды. Я отвернулась от резервуара, крепче сжимая подзорную трубу. Ещё более брутальная, чем ПИК, большая, тяжёлая, выкрашенная в красно-чёрный военный камуфляж, она казалась неуместной в моей маленькой ладони. Но эта труба была моим пропуском к тайнам, которые я так жаждала раскрыть. Я нервно оглянулась. К счастью, тех бастардов, что остановили меня на выходе из кабинки канатки, нигде не было. Видимо, солдаты, как и обычно, патрулируют вокруг посёлка. В AR, рядом со статуей Отцов-Основателей, висела агитация Сектора. Седовласый мужчина в парадном камуфляже с золотыми эполетами нежно обнимал молодую женщину в жёлтом с чёрными полосками. «Отцовская забота — основа семейного благополучия», — гласила подпись. На второй строчке было указано: «Великий Отец заботится о каждом ногфлере, как о родном ребёнке». Голограмма Деда ласково погладила девушку по волосам, а та умиленно прильнула к его груди. Заметила вдалеке одного из бастардов. Думаю, "Семья" отправляет солдат патрулировать вокруг, чтобы ногфлерам было их видно, но бастарды не распугивали жителей посёлка, заставляя нас прятаться у себя дома. Солдат шёл в сторону и не смотрел на меня. Мимо станции канатной дороги я почти бежала, надеясь успеть уйти прочь до того, как шахтёры выйдут на тропинку к посёлку. ПИК автоматически увеличил подачу кислорода из заплечного баллона, и моё дыхание стало более шумным в дешёвой маске ногфлера. Станция, на которую сейчас прибывала кабинка, вырастала в поле зрения, перекрывая холм, который, в свою очередь, закрывал вид на запад. Перед глазами неожиданно появляется красный программный барьер. Как я могла о нём забыть? Я пытаюсь сделать шаг, но мои мышцы меня больше не слушаются, а перед глазами появляется надпись: > сторожевой демон посёлка N42. Внимание! Распознана и заблокирована подозрительная активность. Ногфлерка 116.114.97.112 по кличке Астра, Назови цель покидания посёлка? Кажется, я должна была подумать об этой проблеме заранее, ведь теперь я теряюсь, и не знаю что ответить цифровому вахтёру. Кликаю взглядом по клавиатуре, и пишу первое пришедшее в голову: «поддержание физической формы. Бег вверх и вниз по холму». Но тут же вспоминаю: связка ПИКа с нейрочипом в Секторе у ногфлеров настроена так, что периодически напрягает неиспользуемые мышцы. Да, неприятно. Но благодаря этому тело сохраняет форму, даже если валяться в кровати месяцами. Хотя кому из нас такое вообще разрешат? Сторожевой демон задумывается на несколько секунд, и предсказуемо пишет красной надписью перед глазами: > В доступе отказано. Тем временем, из башни, к которой причалила кабинка, выходит толпа неестественно бодрых, нервно переговаривающихся друг c другом людей. Это шахтёры в их полосато-темнозелёных комбезах низших ногфлеров. Они под наркотиками, которые Семья принудительно колет через ПИКи всем задействованным на тяжелых работах низшим. Ну и конечно же, среди них Дупер! Не очень понимая, что делаю, я, нервно оглядываясь, пытаюсь продавить программный барьер в направлении холма. Конечно же, это у меня не получается, зато Дупер легко преодолевает барьер сбоку, со стороны станции, и сперва лапает за задницу, а потом вообще хватает в охапку, шумно целуя в ухо. У него бешеные глаза с огромными чёрными зрачками — несмотря на то, что все люди на Марсе несут в своих генах устойчивость к ультрафиолету, задействованные на тяжелых работах долго не живут. И не последнюю роль в этом играет солнечный ультрафиолет: бесполезные, слепые рабы Семье не нужны. По какой-то причине, ногфлерам запрещены тёмные очки и кислородные маски, закрывающие глаза. Я думаю, фунджанины решили так из соображений безопасности, для работы системы распознавания лиц, если идентификация по чипу почему-то засбоит. Моя сонливость мгновенно проходит. Я чувствую омерзение, и пытаюсь вырваться из охапки обдолбанного, почти забыв о трубе, которую чуть не выронила. Последнее обдало меня волной ужаса, и я подумала, что должна использовать вместо силы, в которой преимущество у Дупера, разум, с которым у шахтёра проблемы даже на трезвую голову. Пытаясь игнорировать сильные, покрытые морщинами и химическими ожогами руки, похотливо ощупывающие меня, я подключаюсь к демону, лихорадочно накликиваю и отправляю: «доклад о нарушении закона о Праве Первой Ночи. Ногфлер личный номер 99.97.105.115.101.114 пытается получить то, что принадлежит только фунджанинам и до того, как заявитель доклада вошла в возраст». Перед глазами появляется красная надпись: > заявление о нарушении принято. Наложены обеспечительные меры в виде коллапса мышечной активности ногфлера 99.97.105.115.101.114, по кличке Дупер. Цепкие руки ослабевают, и мы валимся с утоптанной ногами ногфлеров тропинки на красно-чёрный, в свете заходящего солнца, песок. Я падаю на Дупера, мне не больно, но сама вышибаю из него дух, он начинает кашлять. Труба ударяется о его голову в шахтёрском шлеме, отскакивает, и катится в сторону. Я в панике вскакиваю, подбегаю к ней, но с облегчением вижу, что она цела. Мне кажется, что я обронила что-то ещё, но осматриваюсь и не замечаю — решаю, что мне показалось. Тут же отправляю новую команду: «заявление о срочной работе по проекту Зоркий Глаз. Для отлова возможных редких багов в прошивке трубы необходим доступ на холм и наблюдение за посёлком сверху ночью после захода солнца». Компьютер что-то вычисляет несколько мгновений в своих электронных потрохах, удалённых от меня на несколько десятков километров и расположенных в датацентре в Столичном городке, а потом выдаёт: >заявка одобрена. Информация о заявке и предоставленном доступе отправлена начальнику проекта — Великому Отцу Деду. Тут же понимаю, что завтра меня ждут большие проблемы. Но это будет завтра, а сейчас я свободна как птица, летающее животное на старой Земле, и я бегу, лечу вверх по склону холма, и даже не слишком досадую, когда перед глазами загорается составленное машиной сообщение: > заявление о нарушении не подтвердилось. Ногфлер 99.97.105.115.101.114, по кличке Дупер является официальным женихом заявителя. Он не нарушал половую неприкосновенность заявителя, и, по его утверждению, и не планировал нарушать. Если заявитель полагает этот вывод сторожевого демона ошибочным, заявителю рекомендуется эскалировать проблему до дежурного бастарда. В случае, если вывод останется тем же, заявитель будет наказана. Через мгновение я так же получаю входящую мыслеграмму от Дупера: «я просто хотел тепла, добра и понимания. Ты такая красивая и мягкая. И у нас с тобой осталось так мало времени. Ты точно хочешь умереть в одиночестве?», к которой приложена эмоция одиночества, хотя я уверена, что в реальности Дупер не чувствовал ничего, кроме похоти. Я конечно же игнорирую сообщение и бодро скачу вверх по камням холма, потому, что обувь комбеза не предназначена для таких путешествий, и утонет в песке. Вокруг постепенно темнеет. Я вижу дорогу всё хуже и хуже. Один раз я недопрыгиваю до камня, и падаю. В медленном, в пониженном тяготении Марса, падении я как всегда успеваю выставить свободную руку, больше переживая за трубу. Моя рука хватается за мягкое — это камень, облепленный мхом. Мох постепенно распространяется по Марсу. Конечно же, я не получаю никаких ссадин благодаря всё той же сниженной гравитации, и плотному комбезу — я читала, что люди на Земле получали травмы при падении довольно часто. Встаю, отряхиваю колени комбинезона от пыли, и включаю силой мысли фонарик на ПИКе, вытягивая руку с трубой и имплантированным компьютером вперёд. Переключаю разные цвета и, попробовав красный и зелёный, останавливаюсь на синем, который, как мне кажется, лучше соответствует атмосфере момента. Синий луч света узким конусом выхватывает крутой, восходящий склон холма из стремительно проваливающихся в бездну тьмы окрестностей. Я продолжаю прыгать наверх, но теперь более медленно и осторожно. Показывается вершина холма, и вот, я там. Отключаю фонарь, чтобы не портить вид. Впереди меня синяя заря, сзади огни посёлка. Я чувствую небывалый душевный подъем и наслаждаюсь моментом, оглядываясь и фиксируя в памяти этот вид. Пусть я и видела закаты уже множество раз, особенно до захвата в рабство, но всё ещё не разучилась отмечать красоту момента. Когда надоедает, решаю заработать себе хоть какое-то оправдание перед начальством — я отлаживаю программу прошивки трубы по посёлку, водя трубу между уличными огнями и подсвечиваемыми ими бочками зданий. Изображение не всегда стабильно, поэтому я держу перед глазами и полупрозрачное окошко с исходным кодом скрипта управляющим стабилизацией. Честно говоря, я не слишком сильна в программировании, поэтому приходится учиться ему на лету. Тем не менее я удовлетворяюсь, наконец работой программы и придумываю «отмазку» зачем я стала смотреть на Землю — чтобы отловить возможные редкие баги. Я решила глянуть на Венеру потом, после Земли. Думаю, видео с пикселями на месте Земли важнее для того, чтобы наша религиозная община выросла. Легенда Семьи о чёрной дыре рядом с Венерой утверждала, что Сингулярную Катастрофу назвали так потому, что другие Отцы-Основатели оставили своё «стадо» Великому Отцу Деду, а сами улетели в другую галактику через гравитационную сингулярность — микроскопическую черную дыру, якобы вращающуюся вокруг Венеры. И по-прежнему дают оттуда советы Деду, которые он принимает прямо на свой совершенный досингулярный нейрочип. Абсурд! Любой, кто хоть немного изучал древние учебники по астрономии, знает, что черных дыр в Солнечной системе нет, по крайней мере точно нет на орбите вокруг Венеры. И что при приближении к такой дыре человек будет порван на кусочки, превратившись в спагетти. То, что рядом с Венерой, как я уверена, нет гравитационной сингулярности — не обнаружится следов засывания в неё атмосферы — будет не главным инфоповодом, а дополнительной, хоть и важной деталью! Ещё большим бредом казались рассказы про передачу советов из чёрной дыры: всё, что я узнала о физике, занимаясь самообразованием в Общине, заставляло меня чувствовать глубочайший скептицизм ко всем перемещениям быстрее скорости света. Наша община Свидетелей Симуляции придерживалась иного взгляда: мы верили, что произошла катастрофа с программным кодом мироздания, и весь мир за пределами Марса превратился в пиксели. Но чем больше я изучала науку, тем чаще меня посещала крамольная мысль: что, если никаких пикселей нет? Что, если в Великом Извинении Оператора не написана правда? Вся наука построена на сомнении в теориях и на их доказательстве. На готовности отвергнуть идеи, если они не соответствуют фактам. Это отец научил меня сомневаться во всём и искать истину. Однако он так и не объяснил мне, как не бояться узнать ответ. Я думаю, решение в том, что я должна верить в изложенное Оператором без каких-то сомнений. Принимать эту истину как аксиомы в геометрии, ведь Оператор не прав быть не может. Ситуация, когда реальность результатов экспериментов противоречит реальности Великого Извинения, невозможна, поэтому я и не должна волноваться. Однако отогнать мысли, что мир устроен не так, как я думаю, не получалось. С момента последнего нашего разговора с отцом, когда он, смертельно раненный солдатами Сектора, попрощался со мной, прошло несколько циклов, а я так и не достигла прогресса в развитии своей Веры. Сегодня, сейчас всё изменится! Сейчас я посмотрю на Землю, и червячок научного скептицизма больше не будет меня кусать. А наша община пополнится множеством новых просветлённых. Тогда и тётка отстанет от меня насчёт брака с Дупером — она увидит, что другой подход к агитации работает лучше! Чувствую, что начинаю замерзать, и что одета слишком легко, тем более, что на высоте холма меньше концентрация суперпарникового газа SF6, который отцы-основатели использовали для нагрева нашей планеты. Собираюсь с духом, и навожу трубу на вечернюю и утреннюю звезду — на Землю.