Неси свое Чудо (Потеряй свою Веру)

Вэй Усянь мог признать лишь одну заслугу Вэнь Жоханя: вино, поданное на этом гнусном торжестве, было превосходно. Не «Улыбка Императора», конечно, но… Он жестким усилием воли оборвал нить этой мысли. Хотя он и стремился к тому с начала этого проклятого пира, хмель не желал затуманить его сознание. От одного лишь вида обильных яств его желудок сводило судорогой, но вино — о, вино — это была совсем иная стихия. У вина нет господина, оно, как легкомысленная наложница, служит всем и никому. Вэй Усянь пылко желал напиться до беспамятства как можно скорее. Возможно, тогда он потеряет сознание и сделает себя чужой обузой. Он ведь достиг в этом немалого мастерства, не так ли? Возможно, он даже сможет проложить вином свой путь к смерти. Если бы только его проклятая стойкость не вставала на пути. А ведь когда-то он так гордился ею. По левую руку от него Цзян Чэн скрежетал зубами, звук был слышен даже тем, кто сидел в отдалении. Его челюсти были сжаты, словно мертвой хваткой, и Вэй Усянь не мог вообразить, как тот способен проглотить даже малый кусочек; но не принять пищу было бы тяжким оскорблением для их хозяев. А они, увы, так не желали множить обиды. Цзян Яньли сидела, скромно потупив взор, и ей, как деве, это дозволялось. Цзян Фэнмянь ел безучастно, его лицо было совершенно пустым, будто он погрузился в глубочайшее созерцание. Он находился здесь телом, но казалось, что его душа отлетела. Госпожа Юй вела разговор с юной женщиной в алом одеянии Вэнь, тон был ровен и деловит, словно они обсуждали ведение хозяйства или методы культивации. Время от времени Госпожа Юй посылала пронзительный, властный взгляд на свою семью; приказ в нем был недвусмысленным. Цзян Яньли попыталась взять палочки — одна из них упала, и она не стала ее поднимать. Цзян Чэн вкусил еще один кусок с видом того, кто грызет твердый камень. Цзян Фэнмянь продолжал… пребывать в полном отстранении. Вэй Усянь, достигнув нужной степени опьянения, левой рукой поднял чашу и воздал ей хвалу. В глазах Госпожи Юй вспыхнул яростный фиолет, а он изогнул губы в улыбке, или усмешке, или… нечто ином. Он сам не знал, что выражает его лицо, но это заставило ее отвернуться. Должно быть, чтобы не совершить убийство здесь и сейчас. Ей не стоило сдерживаться. Это, вероятно, даже угодило бы их хозяевам. Напротив, через весь зал, Не Хуайсан, также облаченный в алое, рассмеялся над словами соседей и скрыл лицо за шелковым веером. При этом зрелище Цзян Чэн стиснул палочки с такой силой, что они раскололись, вонзившись ему в кожу. Кровь струйкой потекла по запястью; он, казалось, не обращал на это внимания. Вэй Усянь лишь покачал головой и наполнил свою чашу вновь. Трофеи были разложены на полу прямо перед ними. Исполинская голова зверя, что ранее украшала врата Нечистой Обители, была рассечена ровно пополам. Рядом лежала груда металлических обломков, источающих скорбную и мстительную Ци — они стонали, если кто-то был достаточно чуток, чтобы расслышать их, — знаменитые сабли клана Не, теперь обращенные в ничто. Немного дальше, словно горький трофей, громоздился ворох, на первый взгляд — просто разорванная в клочья ткань. Вэй Усянь на мгновение прикрыл веки. Он не желал — мучительно не желал — видеть это отчетливо, но, обладая острым взором лучника, он был лишен права на слепоту. Это были налобные ленты. Все белоснежные, иные украшены узором лазурных облаков. Они были пропитаны кровью, опалены и разорваны. Ленты. Их было так много... немыслимо много. Все, что существовали. Слуга поставил на их стол новый кувшин с вином, и Вэй Усянь кивнул, ощущая подлинную благодарность. Он пил прямо из горла сосуда, не внимая громогласному голосу Цзинь Гуаншаня, который вещал о чем-то, сидя среди своих адептов. Весь клан Цзян, в полном составе семьи и со старшими учениками, был здесь. Банкетный зал Безночного города был поистине безбрежен. Вэй Усянь пил. Он отчаянно мечтал уподобиться дяде Цзяну, который, казалось, постиг науку добровольного беспамятства, обретя власть не видеть и не слышать. Вэй Усянь же был его антиподом. Он поглощал всё — каждый звук, каждое зрелище — и не мог отрешиться от мира, сколько бы сил ни прикладывал. Он молил судьбу, чтобы никогда не выбирался из пещеры Сюаньу. Пусть бы умер там, пока его тело было еще целым, голова покоилась на коленях Лань Ванцзи, а его голос провожал бы его в следующую жизнь. Лань Ванцзи напевал ту прекрасную, пронзительную песнь о любви, которую Вэй Усянь слышал впервые, но которую Лань Ванцзи знал и исполнял с совершенным мастерством, ибо он был совершенством, ибо он был... Он был. Вэй Усянь резко выпрямился, и вызывающим жестом поднял правую руку, требуя еще вина. Пустой рукав скользнул и упал ему на лицо от этого искалеченного, неловкого движения.