Четыре диалога

Капитан надорвал тонкую перфорацию ленты факса: – Я должен им все рассказать, – произнес он, убирая бумагу в карман. – А толку? Чего ты добиваешься? – Джим щелкнул языком, откидываясь на спинку дивана. – Молчать неправильно. Это предательство, – ровно парировал Керли, оборачиваясь и направляя на Джима свой пронзительно-синий взгляд. Джим издал смешок, демонстративно закатив глаза: – Ах, ну тогда, конечно! – звучал он ядовито. – Я так не прав, прости-прости. Их жизненный опыт рисовал слишком разные картины. Где Керли видел долг – Джим различал только ненужную суету и нервотрепку. – Не сомневайся! О, великий и честный капитан! Скажи! Скажи им! – Джим не собирался отступать, все пытаясь открыть Керли глаза. – Скажи и Аня в сопли, Свонси хер на все положит - можешь сам это летучее говно латать. Тишина. – А Дайске? – язвительно ухмыльнулся Джим. – Ну хоть кому-то будет поебать! Я рад, вот тут пацан на верном пути. Керли напрягся, сдерживая эмоции. Пытаясь вернуть диалог в конструктивное русло, он ровным тоном начал: – Джим, мы не можем просто молчать… – МОЖЕМ! – Джим ударил кулаком по кофейному столу – Почему нет?! Ты три месяца не знал - и ничего, спал спокойно. – Но теперь-то я в курсе! – Ты вообще соображаешь?!– темные глаза довлели – надо молчать, Керли! – Нет. – Керли скрестил руки. – Они должны знать. И догадаются... – Он осекся, добавляя – Я не умею врать. Джим утомленно вздохнул, понимая, что это действительно так. Врал Керли бездарно, да и скрывать подноготную ему выдержки не хватало. Того сразу все жрало изнутри. Спасало лишь то, что Грант изредка мог молчать, если не спрашивали прямо. Но ты только спроси или взгляд задержи на секунду подольше – и он уже как открытая книга. Керли пробует лгать – а его топорное и нервное поведение его тут же и выдает. Оставалось только одно – жить честно. В отличие от него, Джим с детства в совершенстве отточил искусство врать, не отводя глаз. Научишься вещам и похуже, когда за каждую оплошность можно отхватить увесистый удар. Правда – роскошь для тех, кто может ее себе позволить. И тут уже не стояло дилеммы – сказать правду: смелость или наоборот слабоволие – для Джима это было просто способом выжить. – Это будет справедливо. Я не хочу им врать, Джим. – Знаю, – лишь бросил тот. – Поэтому ты и херовый капитан. Пожалуй, на всем корабле только один Джим и мог сказать это Гранту в лицо. Одной фразой выразить, что правда – это не всегда хорошо, а ложь – не всегда плохо. Что в их серых буднях и мораль такая же серая. – Приземлимся - разберемся мирно и по-тихому, – Керли потер переносицу. – Ага. Как? – Давление через головной центр. Перерасчет, компенсации... В крайнем случае подадим... – Куда? В их же купленный корпоративный арбитраж? Серьезно? – А что, есть другие варианты? – Да пошли они нахер! Устроим скандал! Керли грузно опустился на диван, запрокинув голову. Потолок каюты все такой же. – Никаких скандалов. – Я уже план составил! – Нет, – с легкой, но утомленной улыбкой ответил капитан. – Твои проблемы - теперь мои. – Да пошел ты, – бросил Джим раздраженно, но наконец умолк. – Мне нужно пару дней подумать. – Керли поднес руку к лицу. – Но я не знаю, что делать с командой. – Он напряженно вновь и вновь проводил указательным пальцем по левой брови, словно что-то решая про себя. – Не парься... – ответил Джим, вставая и больше не глядя в сторону капитана. – Я разберусь. Керли был сконфужен, но и благодарен этому "я буду врать вместо тебя". Это "разберусь" означало ложь, подтасовки и риск – все то, что он так ненавидел. Но Джим мог врать так, будто дышал. – Прости, что свалил это на тебя… – Забей, – отрезал Джим, больше не желая вести этот разговор и направляясь к двери. – Я за кофе. Дверь закрылась. Вечер выдался тяжелым, ночь – еще хуже. Джим молчал с таким упорством, будто каждое несказанное слово физически жгло ему губы. Капитан чувствовал – за этим молчанием скрывается целая буря: колкие замечания, ядовитые намеки и горькие истины, которые Джим почему-то решил оставить при себе. К утру Джим стал сговорчивее, но все равно сидел, мрачно нахохлившись, как галка под ливнем. А потом, не проронив ни слова, исчез в техотсеке. Ну почему он всегда выбирает самый идиотский вариант? – мысленно бушевал Джим, в ярости чуть ли не прорезая бумагу карандашом. Керли со своими принципами, со своей "честностью" – он будто нарочно игнорировал простую истину: капитанский значок не делал его автоматически правым. Он просто давал возможность принимать решения – хоть правильные, хоть идиотские. Джим же всегда просчитывал варианты с холодной точностью шахматиста: минимальные риски, максимальная эффективность. Но нет, Керли вечно упирался в свою "мораль", будто сейчас она еще что-то значила. И все же… неохотно Джим признавал – Керли он сейчас не завидовал. Каково быть капитаном в такие моменты? Да еще и капитаном такой команды… Вечно улыбающийся Дайске, который вряд ли вообще поймет серьезность положения. Поседевший Свонси, которому теперь кормить семью не на что. Да они с Аней – два законченных суицидника, только вот про нее Керли не догадывался, а его... его капитан трахал с таким энтузиазмом, что все корпоративные кодексы давно полетели в утиль… Кто они вообще теперь друг для друга? Все роли вывернуты и искажены: начальник и подчиненный, друзья детства, любовники, спаситель и тот, кто явно не хочет спасаться. Керли думал – все всегда идет по плану. Если следовать правилам, направлять свою волю и удерживать контроль, то рано или поздно выйдешь на свет. Со своего пути не собьешься. Джим же видит – они давно безвольно плывут, подхваченные потоком. Без курса. Без цели. Остановка – смерть. Оба по-своему правы. До прибытия на Землю оставалось 4 месяца. Как он должен молчать еще 122 дня, если весь уже извелся всего за 3? Керли метался по кабине пилотов, не находя себе места. Как Джим вообще это выносит? Как можно двадцать лет скрывать свои проблемы, страхи, чувства – шутить, ухмыляться и делать вид, что все в порядке? Команда уже замечала странности. Аня все не решалась постучать в закрытые двери капитанской каюты и кабины пилотов, Свонси ворчал, а Дайске вчера аж три раза невзначай наведывался – то со "срочным" вопросом, то просто "проверить, как дела". Джим больше не мог смотреть, как Керли хандрит: – Говори уже этому ебучему экипажу что хочешь, – выдохнул он, засовывая гордость куда подальше. – Разберемся. Только хватит смотреть, как побитая собака. Че они тебе сделают? Взрослые люди, такая херня сейчас на каждом шагу. Керли прижал ладонь ко лбу, сдерживая мигрень: – Завтра. Команда собралась в комнате отдыха ровно в шесть. Затянувшаяся пауза перед ужином уже сама по себе была тревожным сигналом. Керли, преодолевая внутреннее сопротивление, наконец выдохнул: – Мы уволены. Джим, скрестив руки, наблюдал за реакцией команды. Он с трудом уговорил Керли не озвучивать одну деталь – что их сокращение произошло месяцы назад. Какая разница, в конце концов? Факт оставался фактом. Но второй пилот не хотел, чтобы команда обернулась против капитана. Ведь эта чертова бумажка пришла именно в момент, когда Керли дни и ночи проводил в коридоре у каюты Джима. Все прошло спокойно, но тягостно. Никаких криков и громких рыданий – Аня лишь понуро осунулась, Дайске неуверенно озирался по сторонам, Свонси сквозь зубы цедил слова про "дрянную контору" и "роботов, которые все просрут". От произнесенной капитаном правды не вышло ничего хорошего, но не вышло и ничего слишком плохого – не было той грандиозной драмы, которой так боялся Джим. К его удивлению, Дайске не сник. Он по-прежнему жадно, хоть и не с первого раза, хватался за все, чему учил его Свонси. А старый механик, видя это рвение, начал посвящать все свое время обучению помощника – может, эти навыки парню еще пригодятся. Сказать, что Свонси совсем забросил работу, было нельзя, хотя прежнее усердие в нем действительно поубавилось. Но это было меньшим злом. С Аней все было сложнее. Она держалась ровно, слишком ровно, хотя явно была расстроена. Джим понял, что девушка переживает сильнее, чем казалось, когда однажды не нашел Дайске в техотсеке. Через полчаса парень вернулся необычно молчаливый, с легким шлейфом пустырника на одежде и парой темных волос, прилипших к рукаву. Ну хоть выплачется, – подумал Джим, заметив это. Прошел месяц. Все смирились, жизнь продолжалась – время решать, что делать дальше. Но чем ближе была Земля, тем сильнее Джим тревожился. Что будет, когда они покинут Тулпар? Куда он денется? Куда пойдет Керли? И наиболее страшное – захочет ли Керли остаться рядом, когда замкнутый мир корабля перестанет держать их вместе? Мысли крутились, как волчок, но вместо ответов Джим вдруг поймал себя на странном желании – помочь хоть кому-то на этом проклятом корабле. Медотсек. Аня сидела, уткнувшись в книгу, когда Джим появился в дверях. – Аня. Девушка, погруженная в чтение, вздрогнула от неожиданности: – Привет... Не ожидала тебя здесь увидеть. Все в порядке? – Да, – он сделал шаг внутрь. – Хочу кое-что предложить. Она закрыла книгу, настороженно посмотрев на Джима. – У меня есть связи. Парочка не самых паршивых психологов. – Спасибо… Но я справляюсь... – она попыталась улыбнуться. – Не об этом. Они могут взять в обучение. Помочь с поступлением, если захочешь. Скажем, за ними должок. Аня замерла. – Я... не уверена, что из меня выйдет хороший специалист. Я же сама… – Именно поэтому. Джим взглянул на нее твердо, но без злости, Аня мягко и вскользь посмотрела в ответ. – Ты помогаешь - знаешь это чувство по себе. Все выйдет. Попробуй. – Джим резко развернулся к выходу. – Скину контакты. Не отказывайся. Секунды тишины. Потом – едва слышное: – Спасибо, Джимми. – Пока не за что. Дверь закрылась. Аня осталась с книгой, на обложке которой теперь расплывались две мокрые точки – следы от капель, упавших слишком быстро.

***

– Хей, Джим. Керли переступил порог, застав его лежащим на диване с наушниками и отчетом, затыкающим лишние мысли. Джим снял один наушник, повернулся, но не поднялся – просто ждал с тенью раздражения в глазах. – Аня сказала, что ты предложил ей помощь. – Мгм. – Джим отвернулся. Обсуждать это ему не хотелось. Странно, но сама мысль смущала его, будто он сделал что-то слишком личное. – Откуда у тебя такие знакомства? Губы Джима дрогнули в усмешке: – Молодо-зелено. Уверен, что хочешь знать, капитан? – О, Джим давно изучил, какие кнопки нужно нажимать. – Выйду из душа - тебе конец. Пар застилал зеркало, капли стекали по напряженным плечам, а в голове назойливо крутилось: Какие еще связи? С кем? Почему Джим вообще знает этих людей? Он пытался отмахнуться. Ну да, у Джима была и своя жизнь без него, как и у Керли без Джима. Это же абсолютно нормально. Но чем дольше он стоял под водой, тем отчетливее всплывали картинки: Джим в каком-то баре, Джим где-то без него, Джим, который... Черт, да хватит! Керли резко выключил воду. Все, хватит ревновать к прошлому, теперь Джим рядом – пора успокоится. Точно. Керли оделся, капли воды падали с мокрых волос, оставляя темные следы на серой футболке. Но когда он вышел из душевой, то сразу понял – о спокойствии не могло быть и речи. Теперь капитан внимательно наблюдал: Джим лежал на диване в наушниках, все еще поглощенный уже бесполезным отчетом. Черная футболка приподнялась, обнажив узкую полоску бледного живота. Каштановые локоны выбились из хвоста, перекрывая красные следы на шее. Одна нога была согнута в колене, другая – слегка вытянута, стопа непроизвольно подрагивала в такт музыке. В наушниках ревело что-то хтоническое – звуки, под которые хочется рвать, резать, ломать. Рев, под который мир должен разрушаться или мучительно гореть. Но утянутый безумием звуков, Джим был красив в своей сосредоточенности. Керли подошел неспешно. Вода с его волос капала сначала на плечи, потом на металлический пол, а после на Джима, когда капитан склонился. – Эй... – начал было Джим, но отчет уже летел в угол. Запястья Джима в миг зажаты в одной руке, заведены над головой. Вторая рука капитана скользит по внутренней стороне его бедра – намеренно медленно. В наушниках – звуки, похожие на то, как должен умирать их корабль. Звенящий скрежет металла, глухой грохочущий стук и крик, переходящий в белый шум. А в реальности влажные поцелуи на шее. Рука Керли движется вдоль члена с издевательской неспешностью. Ладонь сжимается на головке, размазывая выступившую влагу. И от этого контраста Джим теряет рассудок. Пальцы пойманных рук сжимаются в кулаки, но он не вырывается. Музыка оглушает. Стоны звучат громче, чем обычно, ведь он не слышит сам себя – не контролирует. Керли замечает это, и его захватывает новая волна желания: Джим даже не подозревает, как раскованно звучит. Рука Керли движется равномерно, медленно, уверенно обхватывая чужую плоть. Язык скользит по шее в который раз обновляя капитанское "клеймо". Иногда Грант отрывается от Джима и с довольной ухмылкой наблюдает за его мучительным томлением, все оттягивая разрядку. А Джим позволяет. Не просто терпит, а отдается, как будто где-то в глубине души ждал этого: чтобы Керли просто взял, что хочет, без вопросов, без условий. – Ты... черт... – собственный голос тонет в какофонии шума. Внутри Гранта все трепещет от осознания – где-то там, за стеной звукового ада, Джим полностью его. Не знает, как громко стонет. Не видит, как его бедра сами тянутся к ладони. Даже представить не может, что эта агония выглядит как молитва. Керли прижимается губами к его уху, прямо к наушнику, чтобы почувствовать вибрацию этого безумия. – Терпи, – шепчет он с ухмылкой, зная, что Джим не слышит, но прекрасно все понимает. Причудливая и томительная обоюдная игра. Джим может противиться – но не делает этого. Керли может ускориться – но не хочет. Оба знают — это наказание и награда одновременно. Керли почувствовал, как собственное возбуждение уже начинает саднить. Решив дальше не тянуть, он резким движением одной руки стянул с Джима штаны и белье до щиколоток. Тот автоматически подогнул ноги, помогая окончательно освободиться от одежды. Рука Керли нащупала тюбик лубриканта, валявшийся в подушках дивана с прошлого раза. Его Джим прихватил на корабль исключительно для себя, даже не предполагая, что им будет пользоваться кто-то еще. Керли выдавил небольшое количество прозрачного геля, а затем мягко и медленно одним лишь указательным пальцем вторгся внутрь. Он действовал плавно и методично, заставляя Джима ощущать и это скольжение и каждую небольшую манипуляцию. Сегодня никакой грубости, никакой спешки – Джим сам виноват, что испытывал его терпение. Пусть Джим запомнит, что в таком разнузданно-податливом состоянии он имеет право существовать только рядом с Грантом. Керли добавил второй палец. Практического смысла в этом не было – в столь частых соитиях Джим давно не чувствовал никакой боли. Все это было просто медленной и осознанной пыткой. Найдя простату, Грант принялся методично стимулировать ее мягкими поглаживающими движениями, наблюдая, как дыхание Джима становится прерывистым, как он вжимается в собственное плечо, пытаясь подавить стоны, которые все равно прорывались сквозь стиснутые зубы. – Керли! Ты... ебаный садист! – Джим резко замотал головой, бессознательно пытаясь глубже принять пальцы. В ответ Керли лишь сильнее сжал его запястья. – Блять! Я больше не... – протест растворился в стоне. – Еще как можешь, Джимми, – усмехнулся Грант, но все же решил сжалиться. Вынув пальцы, он нанес лубрикант на собственную возбужденную плоть. Головка уперлась в кольцо мышц. Ну уж нет, еще немного, – подумал Керли. – В конце концов, ты сам мазохист, Джим. Не тебе жаловаться. Медленное проникновение заставило Джима выгнуться с протяжным выдохом. Несколько осторожных толчков – и Керли нашел нужную точку. Джим вздрогнул всем телом. Керли тут же сжал его член у основания, полностью беря контроль на себя. Ритм был выверенным – сначала легкие движения, головка с нажимом проходилась по простате, затем более глубокие и резкие толчки, от которых тело Джима скользило к изголовью дивана. Только когда Джим уже полностью потерял ориентацию в пространстве, Керли увеличил темп, не ослабляя хватку на его члене. Кончики пальцев Джима дрожа поглаживали запястье Керли – нежно, почти робко касаясь руки, что удерживала его железной хваткой. Этот незаметный ластящийся жест передавал то, что он не решался сказать. И если бы это "пожалуйста" прозвучало, Керли, возможно, сдался бы раньше. Но вместо этого он лишь резче двинул бедрами, прежде чем ослабить хватку на эрекции Джима и синхронизировать движения руки с собственными толчками. Джим кончил первым – резким, почти болезненным спазмом, выгибаясь всем телом. Его пальцы вцепились в запястье Керли уже не с мольбой, а в немом отчаянии, когда волны удовольствия накрыли с головой. Губы дрожали, но звука не было – только прерывистые, захлебнувшиеся выдохи. Спустя несколько сильных толчков Керли тоже излился внутрь, а затем рухнул на Джима всем весом, вдавливая его в диван. Их влажные тела соприкасались, а сердца бились вразнобой – бешеный ритм Джима и тяжелые, нагоняющие удары Керли. Воздух был густым и сладковатым от пота. Голова кружилась, в ушах стоял вакуум – только пульсация в висках и равномерное приглушенное гудение крови. Они так и лежали: Керли, пригвожденный собственным весом к телу Джима – Джим, все еще мелко дрожащий под ним. Его руки, наконец освобожденные, беспомощно раскинулись по сторонам. Один из наушников слетел, и тишину каюты теперь разрывали шипящие колебания звуков. Керли прижал лоб к его мокрому плечу, чувствуя, как тот постепенно перестает дрожать. – Черт … – слабо выдохнул Джим, и это прозвучало одновременно как проклятие, и как благодарность.

***

По какой-то причине Джим снова начал замыкаться в себе, и Керли терялся в догадках. Каждый вопрос натыкался либо на ледяное молчание, либо на ядовитые колкости. Чем настойчивее он пытался докопаться до правды, тем дальше Джим от него отдалялся. Но вот что странно – с каждым днем их физическая близость становилась только чувственнее. Каждое прикосновение Джима теперь было наполнено такой обреченной нежностью, что Керли брала оторопь. Джим словно пытался отдать все то тепло, которое у него осталось, – отчаянно, торопливо, будто знал, что времени почти не осталось. Аня предупреждала капитана: те, кто однажды пытался свести счеты с жизнью, часто повторяют попытку. И перед этим нередко становятся спокойными и смиренными, улыбчивыми и ласковыми. Будто обретают покой, которого не могли найти при жизни. Они уходят тихо, как тонущие, – без криков, без видимой борьбы. И теперь Керли видел это в каждом жесте Джима. В том, как он стал мягче, но холоднее. Как его страсть превратилась во что-то печальное и бережное. Как будто он уже прощался. Мысли Керли метались в беззвучной панике: Нужно действовать! Он всегда верил, что железная воля способна на все – но сейчас этот принцип давал сбой. Как бороться с тем, чего не понимаешь? Как контролировать, когда все сигналы противоречивы, а главный источник правды молчит? Раньше в проблемных ситуациях именно Джим помогал наводить резкость. Они спорили, занимая противоположные позиции, но рано или поздно – встречались посередине – и все вставало на свои места. Но теперь сам Джим был этой проблемой. Керли ощущал себя внутри бушующего урагана. А Джим? Джим спокойно стоял в эпицентре – глаз бури, где царит неестественный покой. Он видел ответ. Знал выход. И упорно молчал. Ясно было одно: если Джим решит уйти, то сделает это так, чтобы на этот раз ему никто не помешал. Это не давало покоя. Советы Ани не помогали. Никакие слова не действовали на Джима – и сколько бы времени Керли ему ни давал, тот не открывался, словно умный зверь, учуявший охотника в засаде. Именно за этими мрачными мыслями Дайске обнаружил капитана. Тот сидел в комнате отдыха с обреченным видом, а на столе перед ним стояла уже третья подряд кружка омерзительного кофе. Лицо Керли было утомленным, пальцы нервно постукивали по столу, а взгляд уставился куда-то в пространство, будто пытаясь разглядеть ответ в пустоте. – Капитан... – Дайске неуверенно кашлянул. – Все... нормально? Керли медленно перевел на него взгляд, и Дайске впервые увидел в этих обычно твердых глазах что-то похожее на страх. Но спустя мгновение это выражение бесследно исчезло, сменяемое привычной выдержкой. – Все в порядке, Дайске, спасибо. Что ты тут делаешь? – Кофе для Свонси беру, ну и себе перекус, — парень улыбнулся, но сразу заметил напряженную тишину вокруг капитана. – Капитан... – он осторожно продолжил, – мне кажется, Джимми снова стал молчаливее. Дайске, несмотря на свою видимую беспечность, умел читать людей – улавливал смены настроения, подмечал жесты, чувствовал напряжение. Он часто восстанавливал равновесие незаметно – то "случайно" зайдет, то принесет что-то нужное. – Ты прав, – коротко ответил Керли, не решаясь обсуждать Джима с младшим членом экипажа. Вдруг не поймет? Или, что хуже, наболтает лишнего. – Вы пробовали его ободрить? – Да, не слишком удачно. – Керли сжал губы. – Пару месяцев назад у тебя получалось лучше. Спасибо за это. – Да я ничего особенного не делал! – Тогда как у тебя вышло? Дайске задумался, неожиданно серьезный: – В детстве я всегда хотел делать все идеально. Учиться лучше всех, со всеми дружить, девчонкам нравиться... Я так старался – а выходила одна фигня. Керли слушал, сначала из одной вежливости, но потом – внимательно. Парень явно говорил не случайную историю и не просто так. – И как исправил? – Да никак! – Дайске рассмеялся. – Просто забил. – Как это - "забил"? – Керли ухмыльнулся, отмечая, как это не сочетается с его бесконечной энергичностью. – Ну, я так переживал, что только хуже все выходило. А потом бабушка дала мне стакан воды и сказала... – он пародировал старческий голос: – "Дайске, внучок, вот вода. Когда перестанет дрожать в стакане – все получится". Керли невольно улыбнулся. – И? Получилось? – Вообще нет! – Дайске засмеялся. – Я ее и так держал, и эдак – все тряслось! Пару раз разлил. Но через неделю... получилось. – Как? Парень вдруг стал таинственным, к его амплуа это не подходило вовсе: – Если расскажу - не поймете. Бабушка тоже не объясняла - сказала, что так и останусь дурнем, если просто услышу. Дайске подошел к столу и передал Керли его кружку с остывшим кофе: – Лучше попробуйте сами. А я побегу – Свонси прибьет, если без кофе останется. И он исчез, оставив капитана с кружкой кофе в руках и странным ощущением того, что можно найти ответ – вот только непонятно, на какой вопрос. А что еще оставалось делать? Капитан сжал кружку так, будто пытался выжать из нее правду. Кофе дрожал – мелкая, нервная рябь, предательски выдавала то, что он годами прятал за ровным голосом и твердыми решениями. Не выходит, – подумал он с раздражением. Чем дольше держал, тем сильнее тряслись руки, а кружка вдруг стала неестественно тяжелой, но ничего же в ней не изменилось? Забавно, – вспыхнула мысль где-то на краю сознания. Керли начал наблюдать. За дрожью в пальцах и кистях. За руками, которые твердо сжимали штурвал даже в критических ситуациях, но теперь не слушались. Его плечи и шея – перенапряженные, застывшие – толком расслабиться он не мог никогда. А еще что-то тяжестью лежало в груди… Страх. Он чувствовал его теперь – не абстрактно, а физически. Глухой, липкий ком за грудиной. Страх за Джима. Не просто тревога – а ужас перед тем, что однажды он снова увидит его бледное лицо, перепачканное кровью, и не успеет! Эта чашка должна довести меня до истерики? – зло подумал Керли, невольно перенимая ядовитую манеру речи Джима. Грант не был Дайске – не умел упрямо верить в глупые притчи, и не собирался биться с этой ерундой неделями. Поэтому он сдался и поставил кружку на стол уже через десять минут. И замер. Кофе стоял совершенно неподвижно. Ни дрожи. Ни усилий. Лишь темная гладь.

Наблюдай. Не действуй. Мир не рухнет.

Впервые за долгое время он отпустил. И ничего не развалилось.

***

Керли наблюдал. Но не так, как раньше – сквозь призму тревоги, сжав зубы, готовый в любой момент броситься исправлять, спасать, удерживать. Теперь он просто видел: Как Джим морщит лоб во сне, будто даже в забытьи решает какую-то сложную задачу. Как его пальцы непроизвольно подрагивают, выстукивая невидимый ритм на простыне. Как он иногда, не просыпаясь, прижимается к нему, как будто ища защиты от кошмаров, которых больше не помнит. Керли уже не лез в его голову. Не требовал объяснений. Просто доверился Джиму. Сейчас он был здесь – так же, как Джим был рядом все эти годы, когда сам Керли даже не понимал, что нуждается в этом. Страх никуда не делся. Но теперь он чувствовал его – не как врага, а как часть себя. Как холодный ветер за спиной, который больше не гнал вперед, а просто был. И тогда все изменилось. В темноте каюты, обнимая Джима, ощущая под пальцами его мягкие волосы, слушая его ровное дыхание, Керли наконец перестал. Перестал пытаться контролировать. Перестал бояться будущего. Перестал цепляться за прошлое. Керли перестал хаотично бороться, оставил свои попытки вытащить Джима наружу. Вместо этого – он сам шагнул в эпицентр той бури, где его уже ждали. И обнаружил там тишину. Здесь не било ветром, не хлестало дождем. Здесь просто... было. Было тепло от их тел, прижатых друг к другу. Было спокойствие в каждом вдохе. Была любовь – не кричащая, не требующая доказательств, а тихая, как биение сердца под ладонью. Он так яростно сражался – с обстоятельствами, с собой, с ушедшим прошлым, с ненаступившим будущим – что не замечал самого очевидного. Спокойное синее небо поверх бури их жизней никуда не исчезало. Никогда. Он просто слишком долго не видел его, а потом забыл. Поздний вечер, начало ночи. Они лежали в объятиях в полумраке каюты. И Джим наконец-то решился: – Керли… – Да? – Что будет с нами, когда вернемся? – Будем отчитываться за поломки корабля, – начал Керли, но Джим резко вдохнул – это был не тот ответ. – Нет. С нами. Тишина растянулась. Керли вдруг осознал, что все это время Джим ждал именно этого разговора. Боялся его. Готовился к худшему. – Я накопил немного денег, – продолжил капитан, будто размышляя вслух. – Думал, может, купить дом. Остаться где-то рядом с отцом. Или, может, взять квартиру в Центральном кластере – работы там сейчас больше, чем где-либо. Джим молчал, стиснув зубы, чтобы не выдать дрожь в голосе. Он боялся спрашивать. Но Керли, кажется, больше не ждал вопросов. – Поедешь со мной? Воздух замер в легких Джима. Он сильнее вцепился в Керли и молча закивал – торопливо, почти неистово, словно боялся, что предложение исчезнет, если ответит недостаточно быстро. – Но к отцу надо заехать, – тут уже напрягся Керли. – Он не убьет тебя. Он убьет нас обоих. Ну зато умрем в один день. Джим рассмеялся – тихо, сдавленно, но искренне. И Керли почувствовал, как что-то теплое и легкое разливается у него внутри.

***

Керли шагал по коридору Тулпара быстрее обычного, сжав в кармане маленький серый ключ из капитанского шкафа. Джим позади него сгорал от любопытства. – Тебе нужна моя помощь? – наконец не выдержал Джим, ускоряясь, чтобы поравняться. – Нет. Я просто... немного изменил курс корабля. Хотел показать. Джим замер на полшага. – С каких пор ты нарушаешь правила? – в его голосе смешалось недоумение, легкая тревога и неподдельный интерес. – Даже если нас уволили... – Помнишь ту энциклопедию про космос? Которую однажды принес отец... – Забудешь ее, – с ухмылкой ответил Джим – у тебя ее из рук было не вырвать. – Тогда тебе точно понравится. Кабина пилотов встретила их мерцанием приборов. Керли достал ключ из кармана, и лючок под панелью управления открылся с тихим щелчком. Капитан нажал несколько кнопок. "Поднятие барьера. Сервисно-обзорное окно R1" – замигал экран. Часть стены справа от кресел пилотов начала раздвигаться секциями, обнажая иллюминатор размером с четыре навигационных дисплея. – Керли, его же нельзя просто так поднимать! – Джим автоматически перешел на профессиональную ругань. – Он же для обзора стыковки. В крайнем случае для фиксации повреждений - работы ремонтника! – руки уже тянулись отменить команду, но Керли перекрыл второму пилоту путь. – Ты штрафов не оберешься! Да и курс самовольно менять... На этом корабле я обычно ищу проблемы, а не… Джим замер, его лицо осветил сложный и прекрасный смешанный цвет. Перед ним открылась щемящая сердце красота. Helix Nebula – Туманность Улитки – такая же, как в энциклопедии Керли. Спустя столько лет... От самого начала до этого самого момента – от картинки на мелованной бумаге до отражения света на сетчатке. Словно она всегда ждала их где-то в этом бескрайнем космосе.

– Грант...

Джим перешел на шепот: – Она такая же... Нет... ... конечно, "нет" – она не была такой же, как в старой детской книге. Слова не могли описать то величие, с которым мироздание взирало на крохотного человека. А второй крохотный человек стоял позади первого и никак не мог унять свое сердце. Он думал, что не переживет – то ли этой красоты, то ли того, как его назвали по имени.