принципы сохранения общего секрета

если вставляешь в текст эпиграф, всегда отсылайся к нему, чтобы читатель понял, или сделай так, чтобы читатель не понял, это даже прикольнее.

первородная мáрго

в нашем смехе и в наших слезах и в пульсации вен — перемен!

группа “кино”

— ты меня раздражаешь, — удивительно спокойным для раздражённого человека голосом сообщил джастин, не оглядываясь за плечо, так что с равной степенью вероятности можно было вообразить, что он говорил это и валентину, привалившемуся к дверному косяку, и ричарду, сидящему перед ним с видом, настолько же виноватым, насколько гордым. — идиоты, блять, малолетние. кофту снимай. “кофта” относилась уже точно к дику, так что он ослабевшими от жара руками потянул её вверх, и всё же ужасно стыдно ощущалось говорить с ним в таких обстоятельствах, вернее, не говорить, а только слушать, потому что рот не открывался сказать что-то в ответ человеку, который должен был (по твоей задумке) увидеть в тебе прекрасное, а видел “малолетнего идиота”, и непонятно даже, что страшнее: быть малолетним или идиотом, и при всём желании не получалось перестать быть тем и другим. в глазах джастина, зелёных с двумя голубыми крапинками, ричард видел своё отражение, свои красные щёки, свои чуть опухшие глаза, и — ты матери звонил? — спросил старший придд. — у меня нет телефона, — ответил дик, опуская взгляд. им с валентином было что-то лет по двенадцать, а джастин только-только вернулся на каникулы из университета, взрослый, красивый, со своими веснушками по щекам и переносице, с соломенными рыжеватыми волосами, падающими на глаза, с длинными пальцами, без единого прыщика на всём теле. то есть, наверное на всём. ричард хотел бы проверить. — поставь чайник, — бросил он валентину, но тоже не оборачиваясь, так что ричард почти было дёрнулся, чтобы ставить чайник, не представляя даже, где здесь кухня. валентин плавно соскользнул с дверного косяка и уплыл исполнять повеление. и в комнате стало жарко, и щёки у дика запылали ещё сильнее, и он представлял себя малолетним идиотом рядом с древнегреческим изваянием без изъянов. — че, мороженое вкусное было? на губах у него появилась улыбка. и малолетний идиот, только и ждавший, чтобы гнев сменился на милость, выдохнул и, приняв из рук придда градусник, вдохновлённый, сунул его под мышку. — нормальное, — делано-безразлично ответил он. а мороженое было ужасно вкусное, даже когда он почти сразу ощутил, что горло начало болеть, даже когда мозги под меховой шапкой замёрзли, даже когда — и дорогое, м? — спросил джастин. а ричард не понимал, нужно ли сказать, что недорогое, чтобы показаться ему скромнее, или сказать, что дорогое, чтобы показаться ему непринуждённым и заботящимся о более важных вещах. — не особенно, — протянул он уже менее уверенно, чувствуя, как от каждого своего маленького замешательства только сильнее краснеет, хотя сильнее уже некуда, и воздух вокруг него, вокруг них обоих становится жарче, жарче… — дур-р-рак, блять, — и джастин, греческое изваяние, дал ему подзатыльник, от которого голова у ричарда сразу прояснилась, а ещё заболела, и градусник выпал из-под мышки, и если бы можно было провалиться сквозь четыре этажа вниз, то сделал бы это, не задумываясь. — давай сюда. тридцать восемь и два у тебя. на кухне засвистел чайник. джастин повернулся на звук и крикнул валентину заварить ромашковый с лимоном и мёдом. ричард потрогал собственный лоб горячей рукой, не может же быть тридцать восемь и два, и лоб такой же, как ладонь, и дурак, дурак, дурак, дурак, как можно было даже задуматься о… дурак, как можно было… его губы так близко… и как можно было задуматься о том, чтобы понравиться ему… малолетний идиот, малолетний… шаги, фигура в дверном проёме, нет, конечно, если бы они с джастином побыли наедине чуть дольше, ничего бы не изменилось, но… — горячий, — предупредил валентин, давая ему кружку с чаем, из которой торчала ложечка и шёл пар. и если взять её за ручку, то не так уж горячо, наверное, главное — не касаться стенок, и кипяток остывает достаточно быстро, если про него забыть, и ричард взял кружку за стенки обеими руками и с громким вскриком отпустил. говорят, в такие моменты время будто бы замедляется, но время только ускорилось, и он успел только почувствовать нотку стыда и отчаяния, когда кружка разбилась, а кипяток плеснул на ноги ему и джастину, в основном ему, так что сразу после отчаяния были боль, желание заплакать и сжатые зубы, страх, а потом его греческое изваяние, его недостижимое, идеал с улыбкой, одновременно ироничной и удивительно честной, провозгласил: — на счастье! и ричард в попытке извиниться открыл было рот, но губы наткнулись на непреодолимую преграду, будто бы он пытался кричать, но не мог издать ни звука, или будто бы он видел самого себя немного изнутри, и когда джастин положил ладонь ему на колено, чтобы проверить, видимо, насколько сильно промокли штаны, он вдруг приподнялся и, не зажмуриваясь, потому что жизнь его была уже окончена, впечатался губами в губы придда, резко, болезненно, неудобно, так что рот его сразу соскользнул, а слова так и не выходили из горла и вертелись в нём, щекоча и вызывая тревогу. и как кружка разбилась быстро, так поцелуй почему-то всё не заканчивался, не продолжаясь, а начинаясь сначала, недодуманная мысль, нереализованный план, и раз за разом дик пытался отработать движение так, чтобы точно соприкоснуться губы к горячим губам, рука к руке, чтобы закрыть глаза вовремя, чтобы не столкнуться носами, и валентина в комнате не было, а за окном потемнело, и рука джастина лежала не на колене, а выше, и их взгляды друг на друга были недвусмысленны… он заставил себя перешагнуть через поцелуй, чтобы досмотреть до конца, и отчего-то тревога невысказанности только сильнее заскребла горло и ниже, грудь, живот, он поднял взгляд и увидел не только придда, но и себя рядом с ним, и всю комнату, и даже валентина, который снова был здесь, и открыл глаза. комната вокруг него сгущалась темнотой стоящих близко друг к другу платяного шкафа, серванта и высокого растения, названия которого дик не знал, но и не хотел. тело его, и футболка, и шорты, и простынь под ним были насквозь мокрые, и хотя он ощущал, что у него до сих пор был жар, это не спасало от крупной дрожи. это и называлось “озноб”, теперь он понял. “какой бред,” — подумал он, перебивая осознанной мыслью подспудную, которая рвалась к нему из самых глубин растущего подросткового тела: “нужно лечь обратно и досмотреть. или хоть додумать до того, как всё случится.” он заставил себя прогнать в мыслях последовательность событий: когда температура чуть спала, валентин проводил его до дома и сдал почти что из рук в руки, только на этаж подниматься не стал, чтобы не схлопотать от мирабеллы; из дома написал сообщение во вконтакте: “джастин спрашивает как ты”, — и ричард чуть с ума не сошёл, потому что поцелуя не было и попытки поцелуя не было и даже мысли о поцелуе такой отчётливой, какой она оказалась во сне, не было, и это значило, что джастин не знал о его чувствах и не относился к нему иначе, и что джастин интересовался, поправляется ли он… дик написал “хорошо, передай ему спасибище”, но было не хорошо, и он забрался под одеяло и попросил айрис принести ему кипяток с мёдом, а потом… уснул. он поднялся с кровати и несколько секунд думал о том, чтобы переодеться в сухую футболку, да и сухое бельё не помешало бы, пожалуй, но это значило издавать лишние звуки, а он хотел ещё немного личного времени, когда можно было бы подумать о том, что произошло всего пару минут назад во сне. ему казалось, что на губах всё ещё ощущалось прикосновение, что отпечаток руки джастина, проверяющего, не обжёгся ли он, ещё там, на бедре, почти даже между ног, и от этого хочется нет, выйди из комнаты, не будешь же ты думать о таком, когда в углу на диване-раскладушке спит сестра! хочется — шаг-шаг-шаг до кухни, где холодная вода, тело горячее и горит, жарко, жарко и трясёт сильно, и кажется, что снится кошмар, — написать ему ночью, ночь всегда мысли ярче, чувства честнее, он поймёт, — вода из-под крана кажется такой холодной, когда глотаешь её непрерывно и по щеке катятся капли, — “я люблю тебя. мне просто нужно было сказать это, чтобы ты знал, я всегда буду любить тебя”, — горло отвечает резкой болью… ричард повернулся, чтобы найти полотенце, и осознал, что под ладонями у него бортик какой-то другой раковины, а справа вместо чистой столешницы с заварочным чайничком посередине оказалась газовая плита, уставленная кастрюлями и сковородками. под ногами был обшарпанный паркет вместо дружелюбного домашнего линолеума. и стены вместо фотообоев с лондоном смотрели на него какой-то светлой краской. как бывает в полубреду, а то и в бреду, дик попробовал прикоснуться к ненастоящему окружению, но руки его не провалились, а упёрлись в стену, оказавшуюся ближе, чем он ожидал, — странно и тревожно, и он подумал, что нужно вернуться в комнату, но, обернувшись, не нашёл двери на прежнем месте, а чуть слева, — он словно бы и подумал о том, что спит, но одновременно уверен был, что сможет выбраться и что если не напишет джастину сейчас, то всё пропало, — шаг-шаг-шаг и он столкнулся носом с дверью, почему-то столкнулся так, как если бы упал на неё сверху, и от боли испугался, что проснётся, а просыпаться пока было нельзя, ведь сообщение джастину было ещё не написано, и открыв глаза в ту же темноту, дик на пару мгновений уверен был, что успеет дойти, — шаг-шаг—шаг—ша-а-а… — юноша, я так понимаю, правление анны иоанновны, — не ваше? и он открыл глаза в мир, где нос у него болел от удара об парту, а рядом придд-junior сдерживал смех, как будто не приносил ему чай во сне и не покупал мороженое, которое можно было бы съесть на двоих лёжа в сугробе, в общем — невинное существо, которое, между тем, даже не попыталось разбудить! профессор алва смотрел на дика без осуждения, зато с выражением насмешки, которую дик терпеть не мог и из-за которой чувствовал себя снова двенадцатилеткой, который боялся опозориться перед старшим знакомым, а потом позорился, и ещё, и ещё. он знал, что сейчас на него смотрят абсолютно все, — слышались смешки, тоже беззлобные, наверное, но когда являешься причиной смеха, это мало волнует. если бы было можно, дик отмотал бы сто раз назад и не пошёл бы на эту пару, — самое поганое, где можно было уснуть, была история, с алвой, который мог поставить тройбан за плохо подобранный к ботинкам галстук, а потом вдруг наделить тебя зачётом за то, что в метро по пути в универ ты читал мемуары правильного человека. и если бы ты читал его собственные мемуары, которые точно должны были существовать, по крайней мере, ричард верил в это, — неизвестно, был бы доволен этим алва. он спросонья попытался придумать едкий ответ, соответствующий привычным замечаниям самого преподавателя, но в голову ничего не шло, даже скорее из головы всё улетучивалось, и он уже хотел остановиться на “угадал, пидор” или хотя бы просто “угадал”, как будто не уснул на паре, а просто прикемарил для поддержания душевного состояния, но время оказалось проворнее. — обед! — громко сказал валентин, поднимаясь с места. в этот момент над головой у него был нимб, если не терновый венец, а на губах — всепонимающая улыбка. и тяжёлая голова окделла с красным носом вынуждена была начать хоть немного соображать. так что он сгрёб в охапку всё лежавшее на столе и, наспех закинув в сумку, вышел из кабинета, не дожидаясь. ему хотелось куда-нибудь скрыться, и чувство было такое, что он всё-таки забыл что-то во сне, забыл что-то важное, и он с трудом переубеждал себя в том, что вымышленная переписка с джастином ничего не значила, тем более, что сейчас и той влюблённости не было, и как-то стыдно становилось от содержания сна, он ведь всегда считал, что если не можешь в чём-то признаться самым близким, значит, это плохо, а в таком он не хотел бы признаваться даже самому себе. он остановился за дверью, чтобы перехватить валентина на выходе, и уставился в экран телефона, где пальцы сами долистали список чатов в телеге до “джастин =)”, потому что он записывал года четыре назад, и тогда поставить какой-то эмоджи рядом с именем человека, который тебе небезразличен, значило “вести себя как девка”, и “баба”, и “тёлка”, но так айрис не разрешала выражаться. он нажал на чат, не ожидая увидеть там ничего нового, — да он и не помнил, когда последний раз общался с приддом-старшим, не с самым старшим, а с этим вот, и собственные сообщения показались ему инородным. кто в здравом уме напишет “слушай, помнишь, я заболел, когда мы с валентином нахерачились мороженого, и ты меня лечил, и я тогда ещё разбил вашу кружку? я хотел поцеловать тебя, потому что ты мне нравился, но я был мелким и тупым, и если бы вдруг ты хотел попробовать что-нибудь начать со мной сейчас, я тоже хотел бы. можешь не отвечать, это вообще не важно, просто если бы я не сказал, не смог бы спать спокойно.” его почему-то насмешила фраза “спать спокойно”, хотя пальцы теперь, когда он понял, что взаправду отправил это, дрожали, а по спине бежали мурашки. он перечитал, с ужасом находя, что все слова остались теми же, и это не плод воображения, и что глубоко уйдя в свои мысли он и не заметил, как руки набрали текст сами собой, будто бы он от собственного тела существовал отдельно. и когда он вдруг вспомнил о возможности удалить сообщение, рядом с ним появились две галочки, так что стереть уже ничего было нельзя, прочитать такой короткий текст джастину точно хватило времени, и оставалось только в окно бросаться… или проснуться. проснуться на плече у валентина, в потрясывающемся по рельсам трамвае с дребезжащими стёклами, пахнущем железом и холодом, с зажатым в правой руке телефоном и рюкзаком между коленей, замёрзшим кончиком носа, онемевшей от неудобного положения щекой и приятным, каким-то утренним жаром во всём теле. пасмурность смотрела из окон. и чувство было такое, словно они в глубоком детстве, где была старая дядина машина, оставленная за гаражами, в которой с каждым годом становилось меньше дверей и техники, и прятаться в ней от дождя казалось самым безопасным. ричард вытянул ноги, и затекшие колени отозвались приятной болью. не только машина дяди робера, нет, ещё три часа дня на даче, когда засыпаешь случайно в неудобном положении и открываешь глаза через двадцать минут, уставший и с пересохшим горлом. и целый день просмотра мультиков на телевизоре в кухне, пододвинутые друг к другу стулья, одеяло на коленях. и нежелание утром вставать в школу… — я прям чувствую, как ты думаешь, — произнёс валентин, и хотя голос у него был тихий и спокойный, ричард вздрогнул от неожиданности. — о чём думаю? — спросил парень, приподнимая голову с плеча. почему-то это было нормально, — лежать так, хотя эстебан сказал бы, что они пидоры, а айрис сказала бы, что он конченый. — о том, как раньше было лучше, — с ходу угадал придд, выпрямляясь, — он сидел чуть скосившись вправо, чтобы ричарду было удобнее дремать. — ты же консерва. трамвай остановился посередине дороги, и пришлось подождать несколько секунд, прежде чем обижаться, иначе обиды было бы не слышно из-за скрипа дверей и шума двигателя. а когда люди зашли, и контролёр стал проверять оплаты, и когда невозможно стало ответить сразу как-то язвительно и по-умному, дику уже перехотелось отвечать, и он даже подумал о том, чтобы лечь обратно и в удобном положении доехать до точки назначения. вторая осень здесь казалась холоднее первой, а ведь ему предстояло как-то пережить зиму, и он, как ни пытался, не мог вспомнить, какой была прошлая. — джастин уже там? — спросил он. и, хотя сон уже начал забываться, стало стыдно, как будто и валентин знает, что именно ему снилось. хотелось извиниться за разбитую кружку, но дик теперь понять не мог, было ли это в реальности, или всё с момента измерения температуры — прикол сознания. — да хер его знает, — валентин вздохнул, как человек, который слишком хорошо знал своего брата, — впрочем, он и был тем, кто слишком хорошо знал своего брата, так что сомневаться в его полуотчаянной неосведомлённости не приходилось. — хочешь, позвони ему, может, с тебя возьмёт трубку. ричард, пожалуй, даже слишком очевидно опешил, — да, снился тебе сон про то, как двенадцатилетний ты целуешь его двадцатидвухлетнего, но никто об этом не знает, не знает же? — не, чё-то не хочу пока, — ответил он, думая теперь о том, что всё-таки лучше ему заткнуться до самого музея, потому что каждое слово приближало его к провалу. и напоследок, потому что заткнуться обычно бывает сложно, попросил: — дай наушник. — следующая уже наша, — произнёс валентин тоном возражения, но достал из кейса наушник и вставил его в ухо ричарду. и если вселенная бесконечна действительно, значит, есть куча копий нашей планеты, где-то щас — эта песня чуть ли не старше нас. — да ладно. — она у меня в культурном коде. и валентин тихо посмеялся и даже не стал поправлять его, а всё-таки культурный код — это не что-то принадлежащее одному человеку, а бесконечная вселенная и правда неотъемлема, а ещё баттл славы и оксимирона в две тыщи семнадцатом, а ещё “пацаны с дыбенко”, и первые песни монеточки, и несмешные стендапы, и панельного неба краюха — вычеркнуть, — и самолётики из окон, и много непонятных фамилий, которые теперь хорошо знаешь. “я не консерва”, — подумал ричард, но говорить не стал. иногда ему представлялось, что они не знали друг друга в детстве, и он проигрывал в голове варианты знакомства: валентин никогда не смотрел на него первым, никогда не пытался заговорить, никогда не спрашивал про интересы, никогда не звал в гости, потому что “хватайся за любой случай побыть не в общаге”, никогда не покупал выпить. в выдуманной реальности, где они не провели вместе четыре дурацких года с девяти до тринадцати, ричард не представлял себе, что могло бы связать их. и понимал, что тогда в университете он дружил бы только с собственной сестрой, учащейся на год младше. песня только-только успела закончиться, когда трамвай затормозил со скрежетом на пересечении кронверкской набережной и каменноостровского проспекта, нет, — кр-ской наб. и к-ского просп., — ричард улыбнулся этой мысли, они прибыли к петропавловской крепости в конном экипаже, и валентин подал ему руку, чтобы помочь спуститься с высокой подножки, придерживай полы длинного шерстяного пальто, кутайся в шарф, от резкого ветра с невы надвинь на глаза фуражку, запахни ворот… от звона монетки, отскочившей от фигурки зайца у иоанновского моста, он очнулся и, мотнув головой, поднял плечи, чтобы ветер не задувал под воротник толстовки. где-то внутри у музея должен был ждать джастин. не пришлось бы самим его ждать. ричард посмотрел влево, на широкий разлив и шелестящую волнами реку. руки спрятал в карманы, как-то мельком подумал: “сегодня первый раз, когда я буду делать это”, — и будто бы сразу забил на вздымающуюся в животе тревогу. — страшно? — спросил валентин. сам он не выглядел даже немного взволнованным. и хотя всё начиналось с них двоих, хотя никто никогда не делал за них эту работу, ричард чувствовал себя увереннее на другом поле: там, где он наедине с материалами и приддом склеивал искусственно состаренные листочки один к одному, или когда снимал по несколько литер с типографского станка и отпечатывал на странице, или когда набирал текст на старом ремингтоне, непонятно откуда появившемся в распоряжении джастина, — но не здесь, под дуновениями ветра и потенциальным взглядом нескольких пар глаз. и если обычно он чувствовал себя тем, кто создаёт искусство, то сейчас ему казалось, что не лбу у него тем самым стареньким шрифтом с засечками, размером пунктов четырнадцать, написано “преступник”. дик подумал несколько секунд, не притвориться ли, что он не только не боится, но и хочет всего того, что должно произойти. — да, — выдохнул он. всё-таки врать он не умел и был об этом прекрасно осведомлён. — руки ледяные. ощущение, как будто меня сразу там и повяжут, как войду. — на воре и шапка горит? — усмехнулся придд. — фух, я сегодня без шапки. — он попытался улыбнуться, но и шутка вышла вымученной, и тело не отвечало на попытки расслабиться. пока петропавловка не была так реальна, а музей истории оставался планом на будущее, легче было представлять себя в безопасности. валентин, шагавший чуть впереди, замедлился и поравнялся с ним. и руку не положил на плечо, и не взял под локоть, и не похлопал по спине, но в его словах было даже больше поддержки. какой-то рациональной, безэмоциональной, честной поддержки, которая не стремится успокоить, а даёт возможность решить, нужно ли в действительности волноваться. — тебе нужно только заменить карту, — он, очевидно, взглянул на ричарда, но тот по-прежнему прожигал взглядом толщу воды и скорее почувствовал это. — десять секунд, если не меньше. мы будем рядом, я чем-нибудь стукну, джастин телефон уронит, “ой, простите, да ради бога простите”, всё в таком духе. на тебя даже внимания не обратят. и хотя дику захотелось выдохнуть с облегчением и отпустить ситуацию, в голове у него рождались новые и новые варианты развития событий, ведущие к его тюремному заключению. нет, это всё-таки была удача, когда алва проходил мимо и не заметил в его телефоне открытого чата со словами “сегодня закончу карту, можем менять в любой день” и робкое “кроме завтра, надо с этой мыслью переспать”. всё-таки это была удача, когда эстебан, шедший за ними с айрис к метро, пока они говорили о деле, был в наушниках. и это была удача, когда почти два года подряд джастин и валентин не тащили его с собой и отлично справлялись сработавшейся семейной командой. а теперь удача закончилась. ветер задул под воротник, и стало даже приятно. как будто зимой лежишь на сугробе и дышишь ледяным воздухом, и снег падает не хлопьями, а отдельными снежинками. как будто каждый год не ожидаешь наступления холодов. в сердце что-то двинулось, захотелось задержать дыхание, захотелось поджать губы. — думаешь, это не палевно? — спросил он, поворачиваясь к валентину, и слова его отразились громким полушёпотом от арки петропавловской крепости. но ответ ускользнул от него, потому что от стены отлепилась высокая фигура с знакомыми волнистыми волосами, в знакомом бежевом пальто, поблёскивающая знакомыми золотистыми очками и знакомым образом держащая одну руку в кармане. джастину было двадцать восемь. ричарду было неловко смотреть на него после того сна. и порой та уверенность, которая была в каждом действии придда, заставляла сомневаться в собственной способности вырасти в достойного человека. потому что старший брат лучшего друга всегда будет старше и на несколько шагов впереди. ричард произнёс, предупреждая какую-нибудь очередную меткую полушутливую фразу джастина: — привет, — и протянул руку. — лицо такое, будто ты уже заранее отсидел, — сообщил придд, пожимая ему ладонь обеими руками. очевидно, игра разума не удалась, и остановить его на пути к приколам было невозможно. — расслабься, ну, дыши глубже. — он на ходу встал сзади ричарда и через одежду надавил между лопатками, массируя позвоночник. рука поднялась вверх, залезла под капюшон и полуобхватила шею. — улыбка, разговаривайте, как будто пришли на практику. — он отпустил ричарда и пошёл перед ним спиной вперёд. — ты не болеешь? — нет. “просто видел сон, после которого не могу смотреть тебе в глаза, а ты, как назло, ещё и трогаешь меня.” дик попытался улыбнуться, но получилось натянуто, и он не представлял, как должен сыграть непринуждённость и спокойствие, когда с каждым шагом они приближались к музею, а там и к архиву, а там и к его первому прямому преступлению. — ладно, без шуток: вдох, — я слежу, ага, — выдох, — класс, ещё раз, и обсуждайте что-нибудь, что вы обычно обсуждаете, я вперёд. нет, серьёзно, у тебя даже щёки красные. ричард краем глаза заметил, как джастин потянулся ладонью к его лбу, чтобы проверить температуру, и успел увернуться. щёки стали бы от этого только краснее, дышать было бы вообще невозможно, а у дика только-только получилось отмести мысли о неминуемом крахе на задний план, — оказалось, если сосредоточиться на физическом, жить вообще становится легче. он отсчитывал секунды, чтобы вдохи и выдохи получались одинаково долгими. и смотрел куда угодно, только не на валентина и не на шагающего впереди джастина. — когда собираешься к своим? — спросил придд-младший, заводя разговор о том, “что они обычно обсуждают”. внутри крепости ветер был совсем слабым, и его голос звучал отовсюду. — в ноябре праздники будут, — ответил дик. и его собственный голос тоже звучал отовсюду и одновременно внутри него, и он почувствовал, как сердце чуть-чуть ухнуло, лишний раз дёрнулось, когда он заговорил быстро, опережая мысли: — хочешь съездить со мной? в смысле, если что, я оплачу билет, просто ты ведь тоже давно там не был, и мои будут рады тебя поглядеть, айрис не поедет, хотела с девчонками в выборг, так что он сам собой достал студенческий, показал его охраннику, потом смотрительнице, потом архивистке, …ты можешь сейчас не отвечать, просто за неделю скажи, я возьму билеты, засунул номерок в карман джинсов, подумал мельком, что нужно не потерять его, заметил несколько камер на входе и в коридоре, …но я буду рад, если получится. одному ездить совсем тоскливо. — знаете, как работать с архивами? — спросила архивистка, перебивая его. он запнулся о собственную ногу, но тут же выровнялся. — знают, я подскажу, если что, — ответил джастин. он вполоборота подмигнул ричарду с валентином, и только теперь у окделла появилось понимание того, что они собираются сделать. уже делают. стоя вчера над планом города тысяча семьсот третьего года, который он рисовал с конца августа, дик чувствовал себя средневековым художником, закончившим картину, над которой трудился последние десять лет, и вместе с тем восьмиклассницей, которая заполняет личный дневник, лепит на края декоративный скотч, ставит маленькие фигурные печати по всей странице, — какой была айрис. он чуть не забыл натянуть перчатки прежде, чем прикоснуться к состаренным краям, а ведь это свело бы на нет все его усилия: какой смысл скрываться, если на документе останутся его отпечатки? свет в мастерской всегда был приглушённый, как в музеях над экспонатами, которым он мог повредить, а в углу, на стеллаже сверху, стоял увлажнитель воздуха, настроенный поддерживать влажность на уровне сорока шести процентов. и верхнюю одежду и рюкзак нужно было оставлять вне комнаты, и если двигаешься быстро, если будет лететь пыль, нужно выйти, и ричард научился не бояться, не вздрагивать и даже не оборачиваться, если кто-то вдруг входит в комнату: всё равно в комнату могли войти только джастин или валентин. и стоя вчера над планом города, в котором он жил всего год и пару месяцев, но о котором мечтал, петратворенье, боже, боже, чем были заняты его мысли, когда он решал, где будут улицы, где будут пристани? чем были заняты его мысли, когда река бралась в оковы? прошлым ноябрём дик засунул ноги в воду, ледяные волны, глубинная уверенность в собственной неспособности заболеть, если делаешь это намеренно. как-то в школе съел весь грифель, а температура так и не поднялась. и стоя вчера над планом города, уже законченным, он видел идеал, потому что работа была сделана на совесть, и иногда он ночевал здесь, в мастерской, и иногда он вместо домашки занимался картой, — но вместе с идеалом видел каждую ошибку, которую он допустил, но которой не разобрал бы никто, кроме него. так-то задуматься, три века прошло. кого вообще ебёт план тысяча семьсот третьего года? он знал, что многих. и уверен был, что джастин сможет продать его тысячи за четыре долларов, даже не напрягаясь. “тебе нужно только заменить карту”, — но карта лежала в его рюкзаке в специальном тубусе, а перед этим нужно было надеть перчатки, а перед этим удостовериться, что никто не заметит, и что на камере не видно лица или хотя бы видно в профиль. таким образом, “пятнадцать секунд” превращались в минуту, если не больше, и дик прекрасно представлял себе, как за минуту его жизнь рушится в пух и прах. даже, может быть, слишком много об этом думал, так что, когда джастин вдруг склонился к нему слишком близко, даже не успел отпрянуть и — услышал, как будто внутри собственного сознания: — после всего этого угощаю чем захочешь, — и когда ричард уже хотел сделать несколько шагов назад, чтобы расстояние между ними было приемлемым, валентин свернул куда-то промеж стеллажей, а джастин заговорил с архивисткой, и это значило, что пора действовать. — с почином, ну! — кричал арно в трубку, и ричард улыбался, как ненормальный, чувствуя себя впервые по-настоящему неуязвимым. — ну, как оно?! накосячил немножко хоть? он повернулся к валентину и, получив неопределённую улыбку, качнулся вперёд, чтобы опереться руками о подлокотник между передними сидениями машины джастина. тело было какое-то особенно лёгкое, так что он словно учился им управлять. руки дрожали, по спине бегал холод, и дик с удивлением понимал, что готов поцеловать джастина в губы, поцеловать валентина в губы, готов прыгнуть с крыши, готов жениться на первой встречной, взять десять детей из детдома, взять кредит и купить валентину игровой комп, написать маме “мне не нравятся девочки”, ударить себя по лицу, переплыть неву, танцевать с уличным музыкантом, тэгать на полицейских машинах — прикинь, так быстро было! я думал, время должно долго тянуться, а в итоге… услышал, как джастин что-то спросил у этой женщины, а потом валентин громыхнул книжкой, или чем, и руки заработали сами собой, я как будто, понимаешь, всегда был готов к этому, я даже не помню своих мыслей, просто знал, что делать, и как-то так особенно двигался, и дыхание меняется, и голова проясняется, раз, два, три, четыре, и я сунул нашу карту на место той, а ту себе в тубус, и даже посмотрел, нормально ли сделал, и вообще не боялся! выхожу из-за стеллажа, а этой тётки нет, там что-то валентин на фоне извиняется, джастин такой… — я ему говорю: “ну, а ты волновался. больше решался, чем делал”, — улыбнулся джастин, и руки его быстро заходили по рулю, чтобы резко повернуть направо. — не так ты сказал! — наигранно-обиженно поправил дик, но на самом деле он готов был согласиться с чем угодно, ему было всё равно, что бы придд ни сказал, он был влюблён во всё существующее, в ложь, в правду, в свои руки, создавшие копию карты, в карту, которая была заботливо свёрнута и убрана в тубус, — ведь нельзя так, ведь ей уже триста лет, нельзя, нельзя, валентин должен целовать ему руки… — ну молодец, молодец, — ответил савиньяк, и от его голоса тоже в животе задвигалось тепло, потому что и он был частью мира, в котором ричард был чем-то особенным. — давайте, вы сейчас ужинать? — мы тебе пришлём чего-нибудь! — сказал валентин с заднего сиденья, и ричарду его голос, в сравнении со своим громким и звенящим в ушах, показался совсем тихим. — я скоро приеду, — пообещал арно. — щас, будут долгие выходные, приеду. — москва человека не пускает, — улыбнулся джастин, и ричард засмеялся так, что грудь заболела, хотя шутка не была такой уж смешной. и тело у него было так напряжено от радости, что выбежать бы и побежать рядом с машиной, по центру, между других автомобилей, и он бы не отстал, он бы даже обгонял, и в конце концов взлетел бы! — давай, на связи, — сказал валентин, и арно, бросив “пока-пока”, отключился, и в машине ненадолго стало так тихо, что слышно было, как дышит металлическое существо, и течение бензина в его сосудах, и ричард откинулся назад и съехал по сидению, так что скорее больше лежал, чем сидел, и привалился головой к руке придда, и его знакомый запах одновременно успокаивал и тревожил. как будто если продолжить лежать вот так, то жить по-прежнему уже не получится, потому что узнаешь о себе что-то новое, и тебе это не понравится, и нужно будет что-то делать и принимать некоторые решения, и ричард не знал, но чувствовал где-то в глубине-глубине, какие решения, и не хотел ничего решать, — по крайней мере, сейчас. так хорошо было лежать на его руке и знать, что только с одним человеком во всём мире так можно. он закрыл глаза, стал считать до ста, никогда не получалось закончить счёт, потому что мысли перебивали одна другую, а ему было интересно, что же такое случится с телом, если всё-таки досчитать, может, тогда он станет совсем другим человеком… стал считать до ста, и каждый поворот ощущал, как будто его кружило на карусели. интересно, почему, к примеру, положено пить по праздникам? почему, к примеру, детям не дают пить раньше, чтобы дети поняли, что это гадость и невкусно, и что никто, вообще-то, не обязан пить по праздникам, и это только привычка, без которой всё было бы абсолютно так же? ричард вспомнил, как чувствовал себя ещё несколько лет назад, когда все вокруг пьянели, а он наблюдал и мог только думать о том, что они несут пьяную чушь. привычка, которая разрастается и не позволяет выбраться. привычка, которая выглядит очень привлекательно, когда ты не один, потому что на трезвую ты не стал бы таким же хорошим собеседником. — спит? — тихо спросил джастин с переднего сиденья, и дик кое-как успел поймать улыбку и запрятать её на время, чтобы притвориться спящим. — вроде бы, — ответил валентин, и ричард представил себя ребёнком, уснувшим в машине, который точно знает, что если продолжить лежать с закрытыми глазами, тебя возьмут на руки и отнесут в постель, осторожно разденут и укроют одеялом, и ты будешь любим, любим, счастлив, счастлив. и когда сам зачем-то открыл глаза и сказал: — задремал немного, мы приехали? — ощущал себя предателем и знал, что он уже не ребёнок, детство кончилось, а он так и не успел подготовиться к взрослости. — приехали, — кивнул джастин, выходя из машины. он открыл дверь со стороны дика и протянул руку, чтобы помочь ему вылезти. — нет, если хочешь, мы сами всё съедим. ричард вылез сам, только из вежливости коснувшись руки придда: у него в голове не укладывалось, что человек может вести себя так с ним без особой причины, и сознание само искало подвох. — учитывая, что я сделал основную работу? — хмыкнул он, но тут же понял, что прозвучал грубо, и неловко засмеялся. руки и ноги у него всё ещё работали так, словно он пробежал километров двадцать, или словно он употребил что-то наркотическое, или словно он сильно влюблён, и он хотел замолчать, но понимал, что если ему позволить говорить без остановки, он выложит всё до последней, самой глупой мысли. — ой, ой, зазнался, — сказал валентин, подошедший сзади, и от того, как близко он оказался, не замеченный, ричарду стало страшно, будто все его желания, и чувства, и те сны, оказались на виду. — понравилось же в итоге? — понравилось, — кивнул дик, оборачиваясь. — зря боялся. — получается, так. и, отводя взгляд от глаз валентина, он вдруг нашёл в себе готовность к новой жизни, и даже подумал, что, может быть, это только от адреналина, потому что он только что нарушил закон, и подумал, что, может быть, пройдёт время, и он захочет вернуться, но ему “понравилось”, и если бы ему задали этот вопрос ещё хоть трижды, он бы ответил так же. понравилось же? да. зря боялся. и кажется, что если бы он только перестал бояться, то сам бы себя не узнал. — ты какое больше любишь, красное или белое? — спросил джастин, передавая их куртки хостес. “никакое, я лучше попью воды, знаешь, иногда так хочется просто воды, потому что редко пьёшь её без необходимости, так что…” — красное. в таком состоянии ему всегда хотелось позвонить маме и что-нибудь рассказать. типа, мам, однажды в четырнадцать лет я сказал, что ударился, а мне тогда просто было интересно, смогу ли я сам ударить себя достаточно сильно, и я не склонен к селфхарму, просто так получилось, это проверка моей силы, и вы ведь никогда не били меня, даже когда папа был жив, а ведь я плохо помню то время, хоть оно и было так недавно. иногда кажется, что мы всегда так и жили, и это, вообще-то, очень страшно, мам, потому что нельзя просто забыть человека, нельзя вот так просто представить, что его никогда не было, и что ваша комната всегда была просто твоей, а его машина всегда просто стояла в гараже, чтобы однажды достаться мне или айрис. и, мам, странно, что мы начинаем задумываться о том, любили ли человека, когда человека уже нет, поэтому я не задумывался, просто нельзя вести себя так, словно его никогда не было. я до сих пор говорю о нём в настоящем времени, мам, я никогда не переживу это. или вот ещё: хотелось начать писать какую-нибудь книгу, или хотя бы стихотворение, или рисовать на огромном холсте, и текст был бы таким иносказательным, а мазки выходили бы особенно точными, и каждый, кто смотрел бы и читал, находил бы в этом себя, а ричард знал бы, как автор, как творец, что именно и кого именно он имел в виду, о ком думал. раньше это называли “муза” и “вдохновение”, но он не верил ни в то, ни в другое, и только никак не мог вслух и даже в мыслях чётко и разборчиво, не съезжая на прочие мысли, не избегая конкретики, сказать это имя. а имя произносилось очень часто, и перед сном всегда было последним, о чём он думал, правда, тоже между делом, чтобы уснуть было легче, и имя было знакомым и одновременно уже новым, потому что имя примелькалось его детским губам, забылось, — и снова замерцало на них уже в поздней его юности. или вот, вот: хотелось сделать что-то порывистое, он даже почти понимал, что именно, но не признавался себе, потому что тогда всякий раз, когда выпадал бы подходящий момент, в животе замирало бы ожидание, а под джинсами и того хуже, и он краснел бы и отворачивался, чтобы не наделать глупостей, потому что “хотеть” — не всегда “сделать”, и постоянное ожидание худшего, но надежда на лучшее, как учила мама, только усиливало тревогу. он знал, что если порыв пересилит, то потом уже не отвертеться, и придётся что-то решать. и, может быть, он не готов. и он боится. — помнишь, — услышал он свой голос и нашёл себя стоящим у ресторана с сигаретой между пальцами и курткой, накинутой на плечи. рядом стоял валентин, волосы как будто взъерошенные от подступающей грозы, коричневые ресницы, направленный в фонтанку взгляд. — помнишь, мы ходили в поле, и там была эта старая церковь и крест? — и дерево, в которое ударила молния, — кивнул придд. дик не помнил, не мог вспомнить, о чём они говорили, и не уверен был, что и это запомнит. он трезвел от холода, его спасала питерская погода, может быть, спасала сигарета, хотя он не курил, а курил, естественно, джастин, и, значит, в какой-то момент он или валентин попросили у него сигареты. или, может, валентин теперь тоже курит? внезапно — это его волновало. щёки покраснели от неудержимой мысли о том, что к запаху валентина теперь может примешиваться запах сигарет, и дик вдохнул поглубже, пытаясь понять, нравится ему это или нет. и поджал губы, пытаясь не сойти с ума. — ты же не куришь? — спросил он дрогнувшим голосом. замёрз. точно, замёрз. — нет. мы не курим, просто проветриваемся. и ричард улыбнулся и почти было сказал: “хорошо”, — и чтобы не сказать, затянулся глубоко и долго не выпускал дым, и всё тело хотело отплеваться и прокашляться, и в этом был какой-то фатализм, не в этом самом, а в том факте, что неизбежно случалось что-то хорошее и что-то плохое, и что он встретил валентина здесь и вёл себя с ним так, словно никто никогда не уезжал. детство кончилось, он чувствовал, и никто не возьмёт его, спящего, и не отнесёт в кровать, и никто не вставит градусник под мышку, и никто не решит, что ему завтра есть. в фатализме было что-то обидное, как будто он не выбирал фатализм, просто это было единственным возможным решением, чтобы не отчаяться на втором десятке жизни. — там всё поле застроили домами. такими, знаешь, которые за день собирают. — он повернулся к валентину и ждал, пока их глаза встретятся и пока хоть что-нибудь мелькнёт в ответ. — всё меняется, — ответил валентин, и как будто сам на себя разозлился за то, что сказал банальщину. он повернулся к дику, и тот вдруг, будто бы с ума сходя и не в силах остановить это, будто видя себя со стороны и истерически смеясь, будто в фильме, где у него есть только этот момент таймлайна, и за ним и до него не было ни секунды, произнёс: — я всё это ненавижу. не могу так жить. каждый день побег от реальности. и придд потянулся к нему, вроде бы чтобы обнять, так показалось, но ричард отвернулся и шагнул назад, зная точно, что это сразу остановит валентина: он ведь такой правильный, он "комфортный", он "зеленый флаг", как говорит айрис, айрис вообще дохера всего говорит, только вот зелёный флаг уехал и не писал до самой их встречи, и обижаться на это глупо, они ведь общались только потому, что больше было не с кем, но иногда обидно становилось, что они бы и не начали общаться снова, если бы не учились в одном универе. и пока эти два придурка живут в собственной квартире, ричард чалится в общаге с тараканами, и за его плечами две девушки, которые должны на него положиться. и ему восемнадцать лет. не сорок четыре, как было папе. и его дома уже нет, потому что его дом законсервировался в четырнадцать лет, когда валентин уехал, а поле стали застраивать, и когда ещё не страшно было ни за папу, ни за двоюродного брата, ни за уехавшего друга. ни с кем никогда нельзя было о таком говорить. он смотрел в прошлое, где соседская собака гналась за ним, едущим на велосипеде, и он падал на асфальт, и не помнил боли. потому что боль теперь значила совсем другое. почему-то теперь он не плакал, когда проливал на себя кипяток. и не переживал, если не был готов к проверочной работе. отключил уведомления в телеге на всех, кроме самых важных. и перестал так просто доверять новостям. и засыпал с какой-то тяжестью, которая, он знал, не пройдёт. и он, шагнув теперь назад, смотрел на валентина, который, конечно же, отступился от намерений поддержать его, и почему-то хотел сделать ему больно. как будто назло богу и милосердию. — мне хочется спросить, почему ты уехал, но я знаю, что ты не выбирал, — произнёс ричард так же обречённо и неконтролируемо. — это всё — просто пиздец какой-то. я недавно заметил, что, о чём ни говори, всегда возвращаешься к этому. и он шагнул обратно и хотел было сам обнять придда, но смелости не хватало, мир разрушался, он был пьян, как должен быть пьян студент на вписке, и сам собой недоволен. и он только смотрел долго куда-то между губ и подбородка, и взгляд постоянно съезжал то на ворот куртки, то на шею, на уши, на завитки волос. — шарф развязался. он увидел, как валентин сказал это, а потом тёплая рука коснулась его ледяной скулы, и он дёрнулся, испугавшись, а руки друга накинули висящий на его шее шарф вокруг, так что он почувствовал, что в шею не дует, и стало странно стыдно-тепло. словно он предал что-то, что не предало его в ответ. захотелось извиниться перед ничем и встать на колени перед ничем. он встал бы на колени перед валентином и целовал бы ему руки, потому что это всё было неправильно, и он не "ненавидит" всё, он давно забыл, что такое настоящая ненависть, когда на смену ей пришла всепоглощающая усталость. он хотел что-то сказать, но сил было так мало, что он издал неопределённый стон и, наконец, посмотрел в глаза напротив. ему казалось, он во всём виноват. он уже и забыл, что они праздновали и как ему было хорошо. после эйфории всегда приходит нечеловеческая усталость. он знал, но, как всегда, не ожидал. — а шарф чей? — спросил он. — джастина. давай сигарету, — сказал валентин, глазами указывая вниз, где в руке у дика всё ещё был зажат самый хвостик потухшей сигареты. — прости меня. — их пальцы соприкоснулись, ричард поджал губы и подумал о том, что нужно не думать, потому что сейчас и без того проблем достаточно. — я всё понимаю, — ответил придд. — я почти так же чувствовал себя, когда впервые шёл на дело. — ты говоришь, как зэк. они улыбнулись друг другу. ричард почти было начал думать о том, кто из них улыбнулся первым, когда валентин перебил его мысли: — и в моменты, когда делаешь это, кажется, что ты над всеми. а потом возвращаешься. и здесь ты снова ни на что не можешь повлиять. — да. — и, знаешь, это одновременно радует и убивает... что теперь ты тоже знаешь это чувство. — да. — ричард резко поднял голову вверх и ощутил, что падает, непонятно даже, в какую сторону. нельзя ведь так делать в таком подпитии. и он рассмеялся, шлёпнувшись на зад больно прямо о плитку. он ведь в какой-то момент перестал ощущать ту, прежнюю, боль. он не планировал вставать и идти обратно, свежая питерская ночь нравилась ему больше, чем тепло и свет ресторана, и он знал, что там он не будет так близок с валентином, что здесь они говорят и ещё могут говорить о чём-то особенном, но мгновение хрупко, целуй волосы, признавайся в любви только закрыв глаза, пиши на стенах неприличные слова... он опустил голову между коленей и зажмурился. даже на холоде голова прояснялась очень медленно. он постарался представить их маленькими и беззаботными, хотя, если подумать, в двенадцать лет каждая проблема казалась серьёзнее, даже умереть хотелось временами, а слушаться родителей было удивительно сложно. не так, как сейчас. сейчас он просто соглашался со всем, что говорила мама, и всё равно поступал так, как считал нужным. а папа больше ничего не говорил. и дик пытался представить их с валентином маленькими, но чувствовал, что даже в его теле есть теперь ощущение неотвратимости времени. и когда всё менялось так быстро, он цеплялся за любую возможность удержаться. — я так не хочу рушить момент, — сказал он тихо, потому что ничего лучше не говорилось, а всё, что приходило в голову, могло разрушить момент. — пойдём до общаги твоей? — спросил валентин, садясь на корточки рядом. — молча, — ответил дик, не поднимая головы, и ему показалось, только показалось, что голос валентина ответил как-то близко, что его тёплое дыхание коснулось волос и шарфа, но только показалось, точно, точно... он ждал почти что минуту, наверное, и, так и не получив ответа, поднял голову и встретился с внимательным взглядом направленных на него глаз. — чё не отвечаешь-то? — молчу же, — усмехнулся валентин. "я его..." — подумал дик. — "я просто... бля-я-я-я, господи". и вместо того, чтобы додумать, поднялся и, закинув вновь развязавшийся шарф вокруг шеи, почти что побежал по мостовой. ему показалось, что дым вдалеке поднимается от самого здания зимнего дворца. "восстание", — думал он и с улыбкой стучал ногами по плитке, и ему казалось, что он всё-таки скоро взлетит. восста-а-а-а-а-а...