О возможностях и ошибках

Теперь с каждым днём темнеть начинало всё раньше – световой день неумолимо сокращался, и теперь даже ранним вечером приходилось включать светильники. Хотя они, кажется, предпочитали оттягивать этот момент до последнего. Возможно, дело было в том, что на корабле почти всегда горело освещение, не выключаясь даже на “ночное” время. Единственной радостью оставалось то, что оно было хотя бы немного терпимо – Джим всё ещё помнит, как однажды им устроили проверку аварийных систем, и все коридоры были залиты противно-красным светом. Тот, кажется, выжигал сетчатку глаза. Здесь, в их маленьком доме, нет ничего что напоминало бы о Тулпаре, за исключением его маленькой копии, что теперь покоилась на камине – общая территория. Словно маленький кусочек их прошлого, что был необходим им обоим. Взгляд невольно цеплялся за него, но больше внутри ничего болезненно не сжималось. Жить, кажется, становилось проще. В вечерней темноте почти ничего не видно, но Джимми всё равно различает в ней силуэт Кёрли, что остановился около раковины. Они сегодня засиделись – словно не могли теперь напиться той близостью, осторожной и мягкой, что была между ними. Ночи они всё ещё проводили по отдельности. – Горло решил промочить? – Мужчина говорит негромко, но достаточно, чтобы Кёрли не дёрнулся от его приближения. Им давно пора ложиться спать. Завтра выходной, но это не означает, что стоит забивать на привычный режим. – Угум. Сонно и тихо, едва продирая глаза. День был долгим, но с начала и до конца – приятным, как редко бывало во время рейсов, серых и похожих один на другой до зубного скрежета и въевшейся в кожу тоски. Теперь дни были до краев наполнены проклюнувшимся теплом, тем, что они не растратили за годы порознь, и теперь смогли и сами в нём согреться. Их жизнь не казалось абсолютной сказкой, иначе Кёрли бы никогда в неё не поверил, но была по-правильному спокойной. И это большее, о чем мужчина вообще мог просить. Кёрли бы, если честно, попил воды прямо из под крана, без стакана и прочего, но Джим легко приучил его к порядку на кухне, что стала его вотчиной. И куда сложнее – к тому, что теперь Кёрли не вздрагивает, слыша чужой голос в тишине дома, и сам тянется к прикосновениям. Переплетает пальцы при любом удобном случае, делая маленькие шажки навстречу, снова и снова, зная, что Джимми сделает столько же в ответ. Джим аккуратно подходит к Кёрли со спины, медленно, позволяя тому если что вывернуться из объятий. Он кладёт подбородок на чужое плечо, отчего чужие отросшие кудряшки щекочут щеки. И это по-домашнему уютно. Кёрли чувствует тепло чужого тела ещё до прикосновения и без сомнения чуть откидывается назад, чтобы почувствовать его кожей. В животе и на кончиках пальцев – трепет и приятное смущение, которые, казалось, должны были остаться в далеком прошлом, во времена первых неловких поцелуев и свиданий. Но Кёрли сполна наслаждается ими теперь, как и чувством с тонким привкусом сладости, оседающим на нёбе ароматом последних осенних яблок. Кёрли в боксёрах – явный признак того, что жажда застала его почти в кровати. Сам же Джим по привычке вышел проверить, заперли ли они входную дверь. И их орбиты снова пересеклись. Мужчина коротко прижимается губами к чужой шее в простой ласке, что является отвлекающим манёвром, жмётся ближе, перехватывая из чужих рук стакан. И наглым образом отпивает немного. Поцелуй щекочет, и Кёрли чуть смешливо жмурится, легко упуская из виду претворившийся в жизнь чужой коварный план. Мужчина совсем по-глупому хлопает глазами, когда стакана не оказывается в руках, и мягко пихает Джима локтем. – Джимми! Тихо смеясь и едва ли возмущаясь на самом деле – Кёрли уверен, что выражение чужого лица сейчас до невозможности довольное. Он чувствует это довольство кожей, и не может не сцеловать его с чужих губ. Кёрли придерживает лицо Джима ладонью, мягко уместив её на щеке. Целоваться через плечо не совсем удобно, и прикосновение выходит смазанным, разбавленным смешками и прохладой выпитой воды, но всё равно – самым лучшим. Чужая щетина чуть колется, как, наверное, и его собственная. Кёрли трется своим носом о чужой, нагло воруя стакан обратно в ответной уловке. И в моменте с полной ясностью осознавая – он больше не боится. Не боится Джимми, не боится того, что между ними происходит, и эта мысль ощущается, как освобождение. Как и понимание того, что по раздельности они бы не смогли выбраться. И что теперь он не может представить свою жизнь без Джимми, без их общего дома, без Бублика, ставшего членом семьи. Семьи. Слово, что теперь не будет казаться столь горьким. В темноте и правда проще – почти не видно чужих глаз, в них не увидишь того, что боялся раньше. Зато ярче становятся прикосновения. И губы у Кёрли мягкие, куда мягче, чем Джимми помнил. Эти поцелуи совсем по-домашнему тёплые, и в этом моменте хочется остаться навсегда. Даже если Кёрли таким же наглым манёвром уводит у него украденный стакан. Джимми даже не ворчит – скорее не может поверить, что они вновь ведут себя так. Как влюбленные подростки. И пусть шрамы напоминали о себе – его, что остался на губе от чужого укуса, тоже – они могли с ними жить. Они давно не были так близко – так, что Кёрли почти каждым изгибом повторяет изгибы чужого тела, словно идеально подходящий кусочек пазла. Неловкость стирается полумраком позднего вечера, позволяя быть чуть смелее в следующем маленьком шаге. Кёрли плавно подается бёдрами назад, уперевшись ладонью в столешницу, и замирает, не зная, не будет ли это слишком для них сейчас, для двух людей, что множество раз спали друг с другом в прошлом и по-подростковому обжимались в настоящем. Кёрли почти готов к тому, что Джимми отстранится, пожелав, спокойной ночи. Но Кёрли надеется, что он задержится чуть дольше. Джимбо наслаждается этим моментом. Смеётся тихо в чужие губы, позволяя им побыть с друг другом так близко ещё немного. А потом “немного” становится чуточку дольше. И ещё ближе. У Джимми, кажется, перехватывает дыхание. Он и не думал о таком, не зная готов ли Кёрли довериться его рукам так, как доверялся когда-то очень давно, почти в прошлой жизни. Мужчина мягко кладёт ладони на чужие бёдра, аккуратно подлезая большими пальцами под ткань футболки, чтобы огладить голую, и он точно знает, невероятно мягкую и вкусную, кожу. Он не дёргает Кёрли на себя, но вжимается бёдрами в чужие, показывая, что не против, раз тот сам хочет. И теперь в его движениях нет юношеской дерзости, лишь мягкость и неторопливость, с которыми он действует сейчас. Ещё одно прикосновение губ – смазанным поцелуем в линию челюсти, после – ниже, стекая на шею. Джимми не кусает, но мягко прихватывает кожу губами, пробуя когда-то знакомый до каждого полутона вкус. Тот изменился, перестал горчить на губах кофе и сигаретами, нет в нём и приторной сладости. И этот вкус нравится ему куда больше. Тихий стук – стеклянный стакан отставляется прочь и тут же поглощается синим сумраком, теряется на кухонной столешнице. Так же рассеивается всё вокруг них, формы теряют привычные очертания, и Кёрли и правда, кажется, в полусне. Потому что то, что они теперь друг другу позволяют, точно ему снится. Каждое касание – ещё один робкий шаг навстречу чему-то общему. И это, кажется, последняя достаточно внятная мысль, потому что после они скатываются к чему-то более физическому, к той интимности, которой всегда пропитана ночь. – Скажи, если будет слишком, – тихим шёпотом на ухо, в попытках не разрушить это спокойствие, от которого они оба отвыкли. Не разрушить то хрупкое чувство, что проросло вновь, приятно заполняя грудину. Джиму иногда казалось, что всё это – сон. Предсмертное видение в попытках успокоить его гнилой разум. Но кожа под пальцами и губами настоящая. И он не может от неё оторваться. Все между ними плавно, трепетно, и Кёрли ловит собственный вздох, как только чувствует, как губы Джимми оттягивают тонкую кожу шеи. Это должно напугать или насторожить, но в этих касаниях нет и толики той звериной ярости, что вела к укусам и шрамам. Тот шрам на другом плече, неровной, бугристой вмятиной на теле, и Кёрли точно знает, что он больше не болит. – Скажу, – мужчина кивает, на тот случай, если его шепот окажется слишком тихим, – ты тоже говори. Поцелуй в ответ, куда получится, глупый и неловкий, и Кёрли беззвучно смеется, встряхивая кудряшками. Он упирает обе ладони в край раковины, чуть склоняясь, невольно прогибаясь в спине, и от этого жар расползается по лицу, ушам и шее, заставляя радоваться полумраку. Мягкий поцелуй в висок – совсем уж по-глупому влюбленный. Пальцы аккуратно перетекают на мягкий живот, Джимми не хуже Кёрли помнит где оставил шрамы, и он осторожно избегает этих мест. Дыхание становится тяжелее. Обилие ощущений, знакомых и забытых, заставляют кусать губы, чтобы сдержать слишком громкие вздохи. Кёрли прижимается мягкими бедрами, ставшими куда плотнее за месяцы спокойной жизни без особого стресса, к чужому паху, и от одного этого факта кружит голову. Они давно не были так близко, но Кёрли хочется этой близости, и он удивительно легко отдается во власть чужих рук, концентрируясь на ощущениях. Вдох и выдох, снова и снова, и тело становится горячее, живо откликаясь на ласки. – Если хочешь... Слова затихают, потому что Кёрли и самому тяжело осознать собственное желание, не то что озвучить его вслух. Единственной мыслью – его бёдра теперь достаточно мягкие для тех вещей, о которых он когда-то задумывался. И которые теперь хочется воплотить в жизнь. Руки впервые, кажется, так подрагивают от желания. Чужой голос тих и Джимми вслушивается в него с той же внимательностью, с которой они заходили на посадку в доках. В его руках мягко сверкает звезда, и в этот раз он не душит её, а позволяет согревать ладони. Эти ладони аккуратно проминают живот, пока губы продолжают скользить по коже. И чужие слова заводят куда сильнее, чем можно было представить. Словно они вновь подростки, что впервые прикоснулись к друг другу в таком плане. И как и тогда Джимми становится жарко. Так, словно в груди разгорается сверхновая. От былой же сингулярности, кажется, почти ничего не осталось – та истлела, исчезла. Остались лишь воспоминания, с которыми они теперь могут жить. Кёрли не надо даже договаривать – Джим понимает его с полуслова, как и тогда, в капитанской рубке, где они с ловкостью пилотировали. В темноте не видно, но у него краснеют кончики ушей. Но он всё равно чуть отстраняется, чтобы стянуть пижамные штаны вместе с бельём. Чужие бёдра мягкие, и у Джимми пересыхает во рту от одной мысли о том, что они собрались делать. Наверно, должно быть неловко возвращаться к такому после той ледяной пропасти, что была между ними, словно в первый раз ощущая все прикосновения и осторожные ласки, но сейчас Кёрли чувствует лишь мягкий жар: тот, что исходит от чужого тела и тот, что разгорается в нем самом, оставляет испарину на лбу, заставляя покрываться мурашками от вдруг ставшего прохладным воздуха. Или от того, как горячие пальцы Джимми с таким благоговением проминают его бока и живот – сейчас он слишком потерян в новых-старых ощущениях, чтобы отделить одно от другого. В этой уютной темноте – только они вдвоем, и кажется, так было всегда с самого начала времен. Но теперь вместо холода открытого космоса, сжимающего крохотных корабль давлением бескрайнего пространства – уют их кухни. – Сожми чуть, – голос совсем хрипнет, и Джимми аккуратно придвигается ближе, умещая головку члена между чужих бёдер. Ему придётся очень постараться, чтобы не закончить через пару движений – нутро поджимает только от того, что Кёрли позволяет ему это. После всего, что произошло. Кёрли жмурится до пятен перед глазами, старается контролировать дыхание, пока вслушивается, как сзади возится Джим, и от предвкушения поджимается, подрагивая, живот. Кёрли чуть мнется с ноги на ногу, сильнее сжимая бёдра, не уверенный, достаточно ли – такого опыта у него... У них не было. Но такого хочется, до невозможности, до ставших неприятно тесными боксеров. Медленный выдох через приоткрытые, искусанные губы. Джимми мягко целует чужое плечо, скрытое тканью футболки, и ведёт бёдрами вперёд, проскальзывая по ткани боксёров. Не совсем удобно, но Джимми не был уверен, что Кёрли было бы комфортно без какой-либо границы между ними. Он утыкается носом в плечо Кёрли, мычит тихо, чувствуя, как приятно происходящее. Не только физически. Где-то внутри приятно греет мысль, что Кёрли тоже хочется. Что теперь они сделали ещё один шаг. Чужая плоть обжигает, и от первого движения Кёрли тихо охает, сильнее сжимая столешницу. Это ощущается правильно, во всех смыслах, и мужчина жалеет только о том, что не может поцеловать Джима в ответ сейчас. Больше нет страха быть пойманным в ловушку, пускай чужие руки все ещё на его теле – одежда будто разграничивает, дает то ощущение защищенности, которое позволяет этим спонтанным ласкам продолжаться. Помогает и доверие, собранное по кусочкам за эти месяцы. И Кёрли со всем доверием сам чуть подается назад, навстречу влажному скольжению. – Блять, – сдержаться не получается, не тогда, когда ему _так_ хорошо. И ладони движутся выше, к чужой груди, мягко обхватывая. Кёрли и правда стал _мягче_. Возможно им стоило вернуться к занятиям лёгкой атлетикой, чтобы не растерять форму, но то, как _приятно_ касаться Кёрли сейчас, кажется почти чем-то божественным. Пальцы мягко перекатывают чужой сосок, чуть оттягивают. – Джим, – сорванным шепотом, вторя чужим ругательствам, когда широкие ладони обхватывают грудь, заставляя теплеть уши и щеки. И в ответ – тихое, высокое мычание, что не удается сдержать, – всё хорошо, если что... не останавливайся. Пожалуйста. Движения бёдер – медленные. Совсем неторопливые. Такие, чтобы они оба могли прочувствовать. И чтобы могли дышать, пусть это становится всё сложнее. Джимми беспорядочно покрывает чужую шею поцелуями, мокрыми и совсем уж смазанными. Чтобы ни на секунду тот не подумал о том, что что-то не так. Кёрли медленно плавится, теряется в ощущениях, с каждым толчком всё сильнее – боксеры на бёдрах быстро становятся чуть влажными, ткань липнет к вспотевшей коже, и он переносит вес на одну руку, другой осторожно подворачивая те выше в момент, когда Джим почти выскальзывает из мягкости его бёдер. Так, что следующий толчок приходится по голой, нежной коже. Когда плоть проскальзывает по голой коже, Джимми издаёт сипящий вздох. Они давно не были так близко. Кожа к коже. До такой степени, что он чувствует, как проминаются мягкие бёдра, чуть влажные от предэкулята, с каждым движением. И это – то позволение, которое он и не ждал получить после всего того, что он натворил. Но время прошло, раны затянулись достаточно, чтобы не напоминать о себе столь болезненно, как было в начале. Как в те дни, когда Кёрли дёргался от него, как от дикого зверя, что вот-вот готов наброситься. Теперь этот зверь лизал чужую шею в мягкой, знакомой им обоим когда-то, ласке. Эта ласка была позабыта на долгие годы, пока между ними оставалась лишь тонкая нить дружбы, та, за которую они цеплялись так отчаянно. Ещё один поцелуй – в основание шеи. Кёрли приходится зажать рот ладонью, чтобы не смутить Джимми и себя скулежом, совсем уж жалким для взрослого мужчины. Но сейчас он слишком ярко представляет, что за беспорядок останется после этой близости на его бедрах, и как он позволит его оставить. Бёдра начинают мелко подрагивать от напряжения, от того насколько близок становится край. И Джимми даже не думает отстраняться, впервые желая запачкать Кёрли не для того, чтобы испортить его идеальность, а просто чтобы показать насколько ему рядом с ним хорошо. Чужие неровности, сколы, которых у них обоих теперь не счесть, хорошо сочетаются с его. Кёрли кажется, что он разучился дышать. Густой, пряно пахнущий воздух тяжело проталкивается в грудную клетку, тяжелым гнетом расширяя лёгкие – Кёрли дрожаще тянет его через нос, сильнее зажимая рот ладонью, глуша те тихие, жалобные звуки, что невольно рвутся из глотки. Никаких прямых касаний, а Кёрли заведен так, что готов сорваться за край при одной попытке осознать происходящее. Джимми рядом с ним, так, что ближе некуда, так, что Кёрли чувствует его горячее дыхание, посылающее мурашки по телу, сквозь футболку, чуть влажную по позвоночнику, и это не ощущается ловушкой. Кёрли не чувствует себя загнанной добычей, пойманной в силки птицей. Он не чувствует себя куском мяса. Он чувствует себя любимым. И в удивительно мягких руках Джима он горит. Мерцает, как ярчайшая из звёзд. Влажное скольжение между бедер и куда более мокрые поцелуи, от которых бывший капитан дрожит, сильнее сжимая край столешницы, цепляясь за неё, как за якорь, привставая на носочки и прогибаясь в спине, добровольно отдавая всего себя этому моменту, этой темноте и этим тягучим ласкам. Джим толкается до упора, вжимает Кёрли в столешницу, утыкаясь носом в плечо, и заканчивает прямо на чужие бёдра, пачкая их вязкими каплями. Ему нужны долгие секунды, чтобы отдышаться и осознать. Джимми почти наваливается, прижимается так, что рука Кёрли подрагивает от напряжения, и это тоже хорошо. Как можно ближе. Кожа к коже. Изнанку бёдер опаляет, горячо и влажно, и Кёрли не может сдержать тихого скулежа – кожа становится совсем липкой, чуть стягивается, несколько капель пачкают даже боксеры. Кёрли старается вновь научиться дышать. Получается откровенно плохо. Собственное возбуждение царапает живот, и на мгновение Кёрли уверен, что Джимми отстранится, потому что Кёрли, вспотевший, испачканный и дрожащий, не кажется слишком привлекательным. Но Джим остаётся рядом, все ещё зажатым между мягкими бёдрами, и Кёрли задерживает дыхание, чувствуя, куда соскальзывает его ладонь. Приходится закусить ребро ладони, чтобы не начать нести чушь, потому что это слишком много, потому что головка чужого члена жмется к мошонке, потому что темп выжимает его досуха, и Кёрли не хватает надолго, он сам толкается в чужую ладонь, жалко и надрывно всхлипывая, пачкая пальцы и столешницу. Когда-то давно, ещё тогда, когда чужие губы были на вкус, как сигареты, чужое удовольствие тоже было для Джимми важно. Тогда Кёрли казался напарником, а не соперником. И в ночной темноте, что теперь не давит, Джимми чувствует себя хорошо. Кёрли в его руках дрожит. И эта дрожь знакома, и куда приятнее той испуганной, что была на корабле. Эту дрожь Джимми будет заботливо хранить в своих воспоминаниях, как хранил те тёплые вечера в их небольшой комнате общежития. Он коротко прижимается губами к чужой шее, показывая, что всё в порядке. Что никуда он больше не денется, раз Кёрли позволяет ему оставаться рядом даже после всего, что произошло. Кёрли низко опускает голову, пытаясь отдышаться. Прилипшие ко лбу прядки мешаются, но ему совсем не до этого – он дрожит, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Джим... На выдохе, тихо и почти что сонно. Джимми мягко придерживает Кёрли за бок, чтобы тот не упал, пока второй, чистой рукой копается в нижних ящиках, точно помня, что в одном из них были влажные салфетки – кухня тоже была нейтральной территорией, пусть и чаще здесь орудовал он. Пальцы всё ещё мелко подрагивают от адреналина, и шкафчик он открывает со второго раза. Вытаскивает салфетки, вытирая сначала свои пальцы, испачканные Кёрли, после – чужие бёдра, а уж следом всё остальное. Словно ничего и не произошло, хотя они оба будут помнить и знать что случилось этой ночью. И в этот раз ни один из них не будет убегать.

***

Утро начинается рано. Если раньше они вставали по будильнику лишь в будни, то теперь приходилось и в выходные. Бублик был игривым, к тому же, кажется, обожал прогулки, хотя по началу вытащить его обратно на холодную улицу после тепла дома было сложно. Теперь было проще. Теперь у него был ошейник и поводок, хотя они часто отпускали того побегать и просто так – едва ли тот убегал далеко, вновь и вновь возвращаясь к новой семье. Слово семья вообще стало для Джима особенным. Раньше подобное слово он не примерял к Кёрли – они были друзьями, были _чем-то большим_, не имея ярлыка, были врагами, там, на холодном Тулпаре, но _теперь_ нужный ярлык сам всплывал в голове, медленно вплетаясь в прошлый – “родственные души”. От подобных мыслей до сих пор нагревались уши, но на улице этого хотя бы не было заметно. Кёрли всё же получилось нацепить на него шапку. Та смешно прибивала волосы к голове, и выглядел он почти лысым, за исключением прядей, что выбивались около шеи. Кёрли смотрит на подпаленный горизонт, с каждой секундой всё сильнее разгорающийся розовыми всполохами, как бывает только в холодные зимы. Морозный воздух норовит забраться за шиворот, и на плотном шарфе – изморозь от дыхания. Раньше он не замечал этих мелочей, но теперь всё стало ощущаться куда четче, острее, словно кто-то снял мешающую мутную плёнку. Кёрли на самом деле чувствует, что живет. Бублик носится по свежему снегу, нарезает круги вокруг их ног, заставляя спотыкаться, и Кёрли тихо смеется, неловко переступая в попытках удержать равновесие. Щенка приходиться приподнять для того, чтобы выпутать из накрученных им узлов и спустить, наконец, с поводка. Щенок тут же заныривает в сугроб, радостно тяфкая, и Кёрли с веселой и теплой улыбкой оборачивается к Джиму. Мороз щиплет кожу – они снова вышли довольно рано, в этот раз, кажется, ещё раньше. Солнце только встает из-за горизонта – светает теперь совсем поздно. – Смотри, кто-то полюбил снег. Дома снова придётся сушить ему шерстку... Слова затихают. Они не говорили о том, что произошло вчера ночью – слова были лишними. Кёрли чувствует, как вместе с морозом щеки жжет и смущение – не то, от которого хочется спрятаться, но лёгкое, трепетное чувство под ребрами. Хочется говорить глупости. Хочется смотреть в чужие глаза, пока не взойдёт солнце – в полутьме те кажутся густо чёрными, как угольки, но это больше не мертвенно холодный взгляд хищника. Джим не знает, не видит ещё, но его взгляд изменился. И Кёрли обязательно расскажет ему об этом потом, как подберет слова. Как и о том, что следы прикосновений больше не горят, как тавро, прожигая кожу. Что воспоминания о вчерашних касаниях, спонтанных и нужных им обоим, куда ярче, ближе воспоминаний о тех, что клеймили его на Тулпаре. Мужчина протягивает ладонь к чужой, осторожно касаясь пальцев. – Ты и перчатки надел, – чуть удивленно и тихо, – рад, что они пригодились. Кёрли всё же вырвался в магазин, чтобы купить Джимми ответный подарок к новому году, и тот, кажется, пришелся ему по вкусу. Что-то хрупкое и нежное дрожит между ними, подобно натянутой паутинке, серебрится в первых солнечных лучах. Ещё один шаг навстречу, словно в медленном, сложном танце длинною в жизнь. Кёрли смотрит, не отрываясь, и видит в чужих глазах занимающийся рассвет. – Решил, что им не стоит пылиться в комоде, – это было полуправдой, привычным ворчанием, от которого Джимбо никогда не откажется. Чужой подарок и правда ему _понравился_, хотя бы потому, что был практичен. Джимми не был любителем безделушек, эта черта была характерна скорее для Дайске, который наверняка ни раз и ни два утаскивал что-то из лаунча. Они часто не досчитывались пакетиков с подсластителем, – к тому же, ты мои подарки тоже не оставлял пылиться. Даже если подарки Джимми были сущей мелочью. И он ценил это, пусть в те далёкие года и не говорил об этом. Они вообще мало о чём говорили тогда, полагаясь на то, что действия скажут куда больше. Только вот тогда действий было недостаточно. Смущенная и довольная улыбка расцветает на лице Кёрли так же мягко, как полыхает за его спиной утреннее небо, отражаясь на бескрайней снежной глади нежным розовым румянцем, чуть сверкающим, словно за ночь поля густо усыпало падающими звездами. – Я всё ещё ношу ту подвеску. Даже относил крепление на починку – за столько лет оно истёрлось. Кёрли кажется, что он говорит не об украшении, или не только о нём – это тоже своеобразное признание. Он не снимал цепочку, даже после того, что случилось на Тулпаре. Он старался починить сломанное, вместо того, чтобы опустить руки, отречься, выбросить. И, в конце концов, его упёртость окупилась, даже если маленькая звездочка на цепочке стала выглядеть чуть по-другому. Джим аккуратно перехватывает чужую ладонь, ненадолго сжимая пальцы в своеобразной ласке. Снежинки оседают на чужих отросших кудряшках, и в глазах мужчины это выглядит красиво, пусть в красоте он понимал очень и очень мало. Да и, если быть честным, в отношениях тоже. Стоило лишь вспомнить все те интрижки, что остались в Академии. Не остался в Академии лишь Кёрли, с которым они вместе прошли куда больше, чем могли вынести. Шрамы не болят, но Джиму всё равно стыдно за каждый. – Ещё немного пройдемся и надо будет возвращаться, – Джимми переводит взгляд на Бублика, что ворочается в сугробе, – а то в следующий раз тебе не только меня с ложки кормить придётся, но и его. А костюм медсестры на такие случаи остался на Тулпаре. Даже если костюмом был всего лишь чуть отличный комбинезон. Кёрли кивает на чужие слова, оборачивается через плечо, чуть посвистывая, чтобы подозвать Бублика поближе. Тот, кажется, притворяется, что не услышал, хотя то и дело на них оборачивается, чтобы не потерять из виду, всё ещё слишком пугливый и недоверчивый, и, наверное, в этом очень похожий на них с Джимми. Кёрли знал, что Джим, как и он сам, боится, что всё вокруг вот вот развалится как картонные декорации, или растворится, словно сон. Им ещё предстоит перерасти и этот страх, вместе, рука об руку идя ему навстречу. На нос падает ещё одна снежинка, и Джимми отфыркивается, впервые за долгое время чувствуя себя спокойно. Кёрли не отпускает чужой ладони, и подается вперёд, оставляя шутливый поцелуй следом за растаявшей снежинкой, согревая покрасневший кончик носа. Морозный воздух щиплет щеки, солнце возвращает миру краски, поднимаясь всё выше над горизонтом. Они стоят рука об руку в этой звенящей утренней тишине, впервые по-настоящему вместе, снова найдя друг друга. Поломанные и истертые временем, но живые, но с надеждой смотрящие вперед. А если так, значит есть шанс, что всё и правда будет хорошо.