Black Moths / Чёрные Мотыльки

«I don't play fair…»

Я не играю честно

Музыка гремит в наушниках, будто не в ушах, а прямо в костях. Басы глухо давят на грудную клетку, дыхание сбивается, но Элли не останавливается. Её запястья обмотаны бинтами, волосы собраны в тугой пучок, но это не мешает каштановым прядям лезть в глаза и раздражать каждую секунду. Груша раскачивается из стороны в сторону: джеб, джеб, кросс, шаг, апперкат. Повтор. Ещё раз. И снова. Плечи горят, в спине ноет такая привычная мышечная боль, а кисти сводит — она сжимает кулаки слишком сильно. Но если перестать, всё рухнет. Эта техника, эта механика — единственное, что держит её в границах тела, не даёт вывалиться из себя. В голове — каша. Мысли перепрыгивают с одного на другое, мешаются, как клубок проводов, когда уже непонятно, за какой из них ты тянешь. Злость на себя — тяжёлая, вязкая. Злость на Рэйвен — горячая, колющая. Они сливаются. И вот уже кулак с глухим хлопком врезается в грушу так, что та вздрагивает. Элли отшатывается, мотает головой, будто в бреду. Резкий вдох. Кулак. Удар. Снова. Ещё. Сильнее. Спортивный снаряд перед ней вздрагивает, будто не выдерживает злости, которую в него вбивают. Элли не считает удары. Она просто бьёт. И каждый раз как будто вырывает из себя что-то лишнее: тревогу, досаду, обиду, ревность, недосказанность. Всё, что накопилось и давно отравляет изнутри.

«I, I was the making of ya

Я была той, кто тебя создал

Now I'm scratching out your name, I'm burning all your paper

А теперь — вычёркиваю твоё имя и сжигаю всё дотла

I, I know I should know better

Я знаю, что должна бы быть умнее

But getting through to you requires savage behaviour»

Но чтобы достучаться до тебя, приходится быть дикой

Пот течёт по спине. Сердце грохочет в ушах в такт музыке. Голос Эми Лав орёт из наушников так, будто пытается перекричать мысли. Не выходит. Сейчас Элли не гитаристка, не студентка, не человек. Сейчас она — инстинкт. Сгиб локтя, поворот корпуса, резкое движение плеча, удар костяшками, и по новой. Ритм. Её единственный якорь. Но даже он не спасает. Джеб. Джеб. Апперкот. На вдохе — злоба. На выдохе — горечь. — Элли! Голос за спиной гулко режет пространство, но не перекрикивает ни песню в наушниках, ни мысли Уильямс. Она не слышит. Не хочет слышать. Только бьёт. Снова и снова. Груша отскакивает назад, но Элли тут же её догоняет, словно в этом синтетическом мешке всё, что она не может выбить из себя иначе. — Уильямс, твою мать! Груша отлетает и не возвращается в исходную точку, где возведённый кулак готовился её встретить. Вместо снаряда в поле зрения появляется чей-то силуэт, как стена. И рука Элли застывает в сантиметре от лица Эбби, резким рывком остановленная в воздухе. Удар, который не долетел. Крик, который не вышел. Эбби стоит, чуть развернувшись боком, руки в напряжении — готова либо поймать, либо оттолкнуть. В спортивной майке и чёрных леггинсах, с хвостом, столь тугим, что почти тянет кожу на висках. Её плечи будто выточены из гранита. Всё лицо — сосредоточенность, но не холодная. Не сдержанная как обычно. Нет. Там есть искра тревоги, чуть дрогнувшая линия бровей, слишком плотно сжатые губы. — Я тебя уже минуту зову, — тихо, но жёстко говорит она и выдёргивает у Элли один наушник. В этот момент всё обрывается. Музыка, ритм, концентрация. Остаётся только собственное дыхание — резкое, с надрывом. Сердце колотится, как молот. Лоб мокрый. Тело дрожит то ли от перегрева, то ли от ярости, которая ищет новый выход. — Что за хрень? Кто тебя так выбесил? Элли не отвечает. Резким движением забирает наушник, бросает его на свою сумку как мусор. Срывает перчатки, и они летят туда же следом. Уильямс тяжело падает на скамейку, будто ноги резко перестали её держать. Вода из бутылки стекает по подбородку, капает на спортивные шорты, и она небрежно вытирает её тыльной стороной ладони. — Ты с кем-то поругалась? — Эбби снова предпринимает попытку достучаться, на этот раз более аккуратно. — Что-то случилось? — Всё нормально. — По виду не скажешь. — Тогда не смотри, — рявкает Элли, вытирая пот тыльной стороной ладони. Эбби не отвечает сразу. Просто опускается на корточки, как хищник перед прыжком, но в глазах не угроза, а изучающий интерес. Она пытается понять, в чём дело, будто это лицо напротив можно прочитать как книгу. Пусть даже обложка чёрная, без слов, а содержимое не открывается. Рядом с этой фигурой — надёжной, крепкой, как броня — Элли вдруг чувствует себя рассыпанной ещё больше. И это тоже злит. — Я тут типа пытаюсь быть другом, — говорит Эбби спокойно, но с нажимом. — Или, по-твоему, я годна только на спарринги и четыре басовые струны? Элли опускает взгляд. Стыд ползёт по коже, как горячая ржавчина. Она не хотела — правда не хотела — срываться на Эбби. Просто сейчас всё ощущается как «слишком». — Ну… — голос Уильямс хрипит от усталости. — Ты ещё тачку водишь неплохо. — Попытка отшутиться проваливается сразу. Выходит вымученно. — Извини, — почти шёпотом. — Просто… сегодня без вопросов и без ответов, ладно? Эбби смотрит на неё пару секунд. Кивает. Но не сдаётся. Ещё бы, это же Андерсон — проигрыши не в её стиле. Она выпрямляется, растягивая мышцы плеч и шеи. Лицо возвращается в привычную маску — ровное, сосредоточенное, уже без той тревоги. — Спарринг. Тебе это нужнее, чем груша. Командный тон. Тон, которому обычно подчиняются без вопросов. И Элли, сама того не замечая, уже тянет перчатки обратно. — Я тебе челюсть сломаю, — бурчит наполовину в шутку, наполовину — нет. — Попробуй, — спокойно, почти лениво кивает Эбби. Даже не вызов — разрешение. Они заходят на ринг. Канаты глухо скрипят, будто приглашают на бой. Резиновое покрытие немного пружинит под ногами. Первый удар — в воздух. Второй — в плечо. Третий — в грудь, сильно, но не прицельно. Элли не слышит звуков спортзала, не чувствует боли в пальцах, не замечает, как дыхание сбивается. Есть только гнев, пульсирующий в груди, вырывающийся с каждым выпадом. Удары не по технике, а по ощущениям. По спазмам в животе, по колючему комку в горле, по всему, что давит изнутри. За эти чёртовы игры. За глаза, в которые невозможно долго смотреть, не сгорев. За её губы. За то, как она смотрит и уходит. За то, что уходит вообще. Эбби уворачивается. Иногда ловит. Один раз пропускает лёгкий удар в плечо, и в её глазах что-то меняется. Лёгкое беспокойство стирает безмятежность. — Элли, — говорит она, отступая на шаг. — Ты не здесь. Но Элли не слушает. Или делает вид. Она снова бросается вперёд — резко, размашисто, почти не целясь. Эбби отмахивается, но следом получает целую серию быстрых ударов, которые вынуждают Андерсон упереться спиной в канаты, защищая руками голову. — Стоп. — Голос Эбби звучит твёрдо, но мягко. — Что ты творишь? Элли отступает и отводит взгляд. Горло першит, во рту солёный привкус металла. Щёки пылают. Она хочет что-то сказать, объяснить, хотя бы самой себе. Но не успевает. — О, а вот и мои любимые пантеры, — весело раздаётся из-за спины. Элли разворачивается. Люк как всегда небрежно весёлый, в мешковатой футболке, уже немного взмокший, с тёплой ухмылкой, растянувшей губы. За ним буквально кучей вваливаются ребята с его футбольной команды. Смеются, толкаются, несут мяч, бутылки с водой и какие-то свои истории. Элли резко отстраняется от Эбби, как будто её поймали на чём-то слишком личном. Стягивает перчатку зубами, отбрасывая её к своей сумке на полу и упирается локтями в канаты, отбивая Люку приветственный кулачок. — Ты чего тут? — спрашивает она, тяжело дыша. — На улице ливень, а у нас сегодня игра, — он кивает в сторону парней из своей команды. — Загнали нас сюда тренить. — Понятно, значит в раздевалку ещё два дня будет не зайти, — кивает Уильямс с коротким безразличным смешком. — Я хотел предупредить… — Люк чуть хмурится и кивает в сторону, собираясь, что-то сказать. Но не успевает. Потому что Эбби, сдвинув брови, смотрит мимо его плеча и говорит спокойно: — Эл… там Дина. Элли сжимается изнутри, как будто её грудную клетку резко затянули ремнём. Она не сразу поворачивает голову к выходу, сначала просто застывает. — Блядь, — вырывается сквозь зубы. Глухо. Слишком громко в тишине. Дина заходит в зал и будто бы приносит с собой солнце. Её звонкий смех невозможно не заметить, особенно когда он так резко контрастирует с давящим на виски гулом в голове Уильямс. На ней чёрные лосины, обтягивающие каждую линию тела, белый короткий топ с открытым животом, плотная ткань которого подчёркивает изгибы груди и оттеняет смуглую кожу. Густые волосы вороньего цвета собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и налипли к скулам. Щёки немного розоватые после физических нагрузок, глаза внимательные — она что-то обсуждает с подругой, смеётся, поправляет спортивную сумку на плече. А Элли будто по горло вязнет в цементе. Судьба — сука. Она подкидывает карты с лицами тех, кого Элли пытается забыть, именно тогда, когда ей и так дышать трудно. — Ну, в общем-то это я и хотел сказать, — хмуро кивает Люк, чуть отводя взгляд. — Чирлидерши тоже сегодня готовятся к игре. — Класс. Этот день становится всё более охуенным, — сквозь зубы шипит Элли и сходит с ринга, впервые чувствуя себя на этом месте до жути некомфортно. Возможно она просто надеется, что, чем незаметнее она смешается с толпой, тем выше вероятность, что Дина в её сторону не посмотрит, и они продолжат быть теми самыми неловкими бывшими, которые не здороваются. Кажется, коллекция девушек, которых Уильямс избегает, постепенно пополняется. Вот же блядь. — Эй, — Люк привлекает внимание Элли, легко дотрагиваясь до её плеча. Его голос — всегда чуть хрипловатый — сейчас звучит особенно мягко, будто он чувствует, как много всего бушует внутри неё и старается не задеть лишнего. Он поворачивается так, чтобы частично заслонить её от взгляда Дины, и Элли это замечает. Жест тонкий, но в нём вся суть Люка. Он умеет быть щитом, когда не просишь, но он нужен. — Ты же придёшь на игру? Элли делает вид, что думает. На самом деле она слышит, как в груди всё ещё пульсирует злость, как гудит затылок, будто там свернулась в ком невыносимая тревога. Она отводит взгляд в сторону, туда, где среди громкой суеты чирлидерш проскальзывает чёткий силуэт Дины — и в груди ноет. Ощущение ловушки, загнанности, будто ей некуда ступить, не наткнувшись на больное прошлое. — И ты, Эбс? — Люк кивает в сторону Эбби, которая стоит у зеркала и поправляет свой высокий хвост с видом ленивой царственности. — Я не против, — бросает та, качнув плечами. Её отражение в зеркале внимательно изучает себя, будто ищет что-то под кожей. — Всё равно все тренировки отменили из-за вашего матча. — Не благодари, Златовласка, — ухмыляется Люк, широко, по-доброму, как всегда. — Ещё раз так меня назовёшь, и на поле ты уже точно не выйдешь, — сквозь зубы усмехается Эбби, но в глазах у неё — не угроза, а почти незаметное уважение. Они привыкли к таким словесным стычкам. Это игра. Они в ней равны. Элли между тем всё ещё стоит на грани. В руках — ничего, но внутри будто бы держит взведённый курок. Она делает шаг в сторону и собирается уже отвернуться, но Люк снова осторожно бодает её плечом, жест простой, без слов: эй, я рядом. — Ну? — спрашивает он, чуть приглушённо. — Пригоняй. С трибун Дина тебя точно не увидит. Там весь колледж будет. Элли улыбается одними губами. Без тепла. Но и без холода. Просто усталость. Проблема ведь не только в Дине. Если там будет весь колледж, включая её, Эбби и Райли, которая, само собой не пропустит матч своего парня, значит будет и Рэйвен. Хотя есть малая вероятность, что Блэквуд проигнорирует это мероприятие. На предыдущие матчи она не ходила. Вероятно, предпочитала этому других. Угомонись ты уже, Уильямс. Элли делает короткий вдох, будто набирается сил: — Ладно, чёрт с тобой, — говорит она хрипло и резко, почти выдавая то, что боится передумать. — Только даже не рассчитывай, что услышишь от меня хоть одну кричалку. Люк отвечает без паузы, уже развернувшись к своим ребятам: — Максимум, на что я мог рассчитывать — это «Уберите лоха с поля». Он подмигивает ей через плечо, и в этом жесте — почти братская забота. Элли смотрит ему вслед пару секунд, будто хочет что-то добавить, но не решается. Лишь медленно разворачивается к своей сумке и хватает её, чтобы уйти. Раздевалка спортзала почти пуста. И в отличие от спортзала здесь сейчас необычайно тихо. Только капли воды на кафеле и чей-то забытый рюкзак под скамейкой напоминают — здесь недавно кто-то был. Элли сидит на деревянной лавке, склонившись вперёд, опираясь локтями на колени. Влажная майка прилипла к спине, в ушах ещё гудит от всплеска адреналина, от шума, от эмоций, от всего. Она смахивает с лба прядь волос, выдыхает и тянется к телефону. Экран светится знакомо. Как будто тянет. Как будто зовёт. Диалог с Рэйвен открыт с вечера. Элли читала каждое сообщение, перечитывала по кругу, но так и не решилась ответить. И сейчас — снова. [вчера, 21:14] Рэйвен: Элли, ты можешь просто ответить? Пять минут. Я хочу поговорить. [вчера, 23:37] Рэйвен: Объясни хотя бы, что случилось? [сегодня, 07:48] Рэйвен: Пожалуйста. Три коротких фразы. Как три попытки достучаться. Простые, почти безобидные. Но Элли сжимает губы. Чего она ждёт? Извинений? Объяснений? Или, наоборот, боится их? Ей хочется ответить. Честно. Живо. «Я тоже хочу поговорить.» «Хватит играть со мной.» «Ты мне небезразлична.» Но пальцы замирают над клавиатурой, и ни одно из слов не становится безопасным. Всё слишком настоящее. Слишком уязвимое и звучит как чёртово признание. Она просто блокирует экран и швыряет телефон обратно в рюкзак. Поднимается медленно, через силу и, взяв полотенце, плетётся к душевым. Элли встаёт под воду — горячую, почти обжигающую. Поток с силой бьёт в затылок, скатывается по лопаткам, стекает по позвоночнику. Пар стелется тонким слоем по плитке. Сначала — облегчение. Потом — мысли. Как всегда. Она закрывает глаза, подставляя лицо под струи воды. Но даже в этой обволакивающей теплоте не может спрятаться. «Ты боишься.» Вот он, голос в голове. Знакомый. Резкий. Правдивый. «Ты боишься, что она снова вывернет тебя наизнанку. Что скажет: 'Ты всё не так поняла'. Что будет смеяться.» Элли с силой трёт плечо, будто пытается стереть с себя мысли. «Ты боишься, что снова потратишь себя впустую. Что твои чувства — это шутка, не больше. Что ты — просто зритель в её шоу. А тебе мало. Тебе всегда мало.» Колкие мысли съедают весь рассудок, вгрызаются под кожу, неприятно саднят внутри. И от них никак не избавиться — они хозяева в этой голове, в этом теле. Элли не общалась с Рэйвен год. И за этот год со стороны наблюдала, как она постепенно становится чужой — улыбки с другими всё менее значительные, прикосновения всё менее скромные, взгляды всё более голодные. Райли как-то рассказывала о том, как работает эта Блэквудовская схема — Рэйвен замечает в свой адрес какой-либо интерес, неважно, чем он подкован — важно наличие. Дальше — прощупывание почвы, границ дозволенности, которые она так или иначе раздвинет, не спрашивая чужого желания. В Рэйвен всегда было что-то притягательное и разрушительное — как в сигаретах: ты знаешь, что зря, но тянешься всё равно. Она умеет говорить нужное в нужный момент, смотреть так, будто знает всё твоё нутро наизусть — все грязные секреты, которые ни за что не осудит, даже поддержит. А потом всё просто — девушка попадает в ловушку собственных тёмных желаний, расслабляется, чувствуя себя в той точке, где «сомнительно» становится «обязательным», а «запретное» — «интересным». Рэйвен предлагает реализацию этого «нельзя» — быструю, приятную, без последствий. Тёмная комната, пара поцелуев, и она уходит, не вспоминая их имён. Чаще всего на это у неё уходила пара часов. Редко — несколько дней, но Райли говорила, что всего раз такое видела. Выходит, Элли и сама попалась на эту схему? Стала очередной строчкой в тетради, которую Рэйвен заполняет именами и чужими стонами по ночам. Не исключением, а одним из эпизодов. Элли резко выдыхает, будто хочет вытолкнуть из лёгких всё это липкое, обволакивающее чувство глупости. Сильным движением выключает душ — горячая вода обрывается, оставляя на коже пар, следы, почти как ожоги. Хватает полотенце, выдёргивает занавеску и почти выбегает в общую раздевалку. Пахнет шампунем, влажным синтетическим полом, чем-то мятным и слегка кислым — дежурная вонь спортзала. Где-то капает вода, скрипит шкафчик, кто-то смеётся вполголоса. Элли не вслушивается. Она будто плывёт сквозь звук, как сквозь вату. Резко вытирает лицо, трёт кожу плеча до красноты, чтобы прогнать нервную дрожь. Ныряет в бельё, взъерошивает полотенцем короткие влажные волосы, которые неприятно щекочут плечи. Движения неаккуратные, суетливые, будто с каждой секундой кто-то поворачивает регулятор тревоги внутри неё. Сумка на скамейке — вот она, рядом. Дотянуться рукой. Достать чистую футболку. Надеть и идти. Просто уйти. Но именно в этот момент, когда она склоняется, чтобы достать одежду, кто-то хлопает соседний шкафчик, и Элли врезается почти лбом в чужое плечо. — Ох, прости… — голос звучит легко, даже немного игриво. Элли замирает. Потому что знает этот голос. Но бежать уже поздно. Дина смотрит на неё с лёгкостью, улыбается. Так, будто Уильямс не разбила ей сердце, будто не разрушила собственными руками что-то светлое и хорошее между ними. — Привет, Эл. Эл. Даже не Элли. Не Уильямс. И, на удивление, не гнида. Элли сглатывает. Ей неловко от всего — от того, что Дина так близко. От того, что она с ней разговаривает, от того что не ненавидит её, обращается по имени так просто, как прежде, и, в конце концов, от того, что Уильямс стоит перед ней босая, в одном белье, с влажными волосами после душа, и чувствует себя совершенно голой. А Дина, наоборот, открыто скользит глазами по её коже, по напряжённым рукам и мышцам пресса. Элли инстинктивно тянется к той самой футболке, которую не успела натянуть прежде, и совершенно глупо прикрывается ей, будто это поможет. — Эм… привет. Звучит слишком сдавленно и тихо. Губы пересохли. В животе — холодный вакуум, как после падения. — Как ты? — спрашивает Дина почти небрежно, но голос всё же выдает мягкую настороженность. — Слышала, вы будете играть в «The Crowbar» в субботу? Элли вздрагивает. Конечно, Рэйвен зазывает. Конечно, Дина узнала. Конечно, всё должно было всплыть. Она медленно выдыхает, как будто хочет вытолкнуть из себя весь дискомфорт, но тот только глубже въедается в мышцы. — Ну… да, — отвечает наконец, слова будто застревают в горле, каждый слог звучит глухо, тяжело. — Бар хочет выручку поднять. Мы согласились. Деловой обмен, — Элли пожимает плечами как бы невзначай и ныряет наконец в злосчастную футболку, которая неприятно липнет к ещё влажной спине. — Это круто, — кивает Дина. Без подвоха. Без сарказма. С самым обычным теплом в голосе. — Я рада, что вы не бросили. У вас классно получается. Особенно… у тебя. Элли сглатывает. Слишком резко. Горло словно слипается от воздуха. И это «у тебя» звучит не так, как раньше. Без флирта, без заигрывания — только с тонкой, еле заметной тоской. Как будто между строк: «ты всегда была хороша… и мне нравилось слушать, как ты играешь. Жаль, что это в прошлом.» Слова простые. Но саднят будто соль на свежую царапину. — Спасибо, — выдыхает Элли, и голос её становится почти не слышен. — Правда. В раздевалке становится слишком тихо. Даже глухой стук капель воды из подтекающего крана в душевой почему-то слышится отчётливее. Элли чувствует, как в груди пульсирует напряжение. «Скажи что-нибудь», — шепчет внутренний голос, но язык будто прилип к нёбу. Она боится сказать лишнее. И боится не сказать ничего. И Дина прерывает это молчание первой. Спокойно, ровным тоном, без дрожащего голоса. Но Элли всё равно замечает, как она нервно перебирает собственные пальцы, будто ей стоит огромных усилий произносить это вслух. — Слушай, я… не хочу, чтобы мы были чужими, — признаётся она. Голос у неё всё такой же тихий, почти интимный, и от этого Элли ещё сильнее хочется спрятаться. — Не сразу. Может, не сейчас. Но вообще. Элли в удивлении замирает, словно пытается уловить какой-то подвох в её словах, пытается прочесть между строк что-то скрытое, откопать это двойное дно одними глазами. Но Дина стойко выдерживает её взгляд — ни один мускул на её лице не дрожит, когда она ждёт хоть какой-то ответной реакции. — После всего? — слова срываются с губ хрипом. Слишком честно. Слишком уязвимо. — Да. — Дина качает головой, и в этом движении — столько принятия, что Элли становится стыдно. — После всего. Дина делает вдох, долгий, выверенный, будто собирает себя изнутри, прежде чем продолжить. — Я злилась, Эл. Реально злилась. Плакала. Рвала твои фотки, материла тебя про себя. — Она усмехается, чуть виновато, и продолжает: — Мечтала, чтоб ты споткнулась на лестнице и сломала нос. Прости, но да, именно так. Элли не сдерживает короткий смешок — самую искреннюю и светлую эмоцию за этот день, и что-то тёплое сжимается в груди от того, как по-честному это звучит. — Даже ненавидела, немного. — Дина улыбается уже шире, как будто сама удивляется своей честности. — Но кому от этого стало легче? Мне — точно нет. Элли прислоняется виском к дверце шкафчика, будто надеется, что холодный металл сможет её немного отрезвить и убедить в том, что происходящее — реальность. Но Дина своей тихой уверенностью убеждает куда сильнее. — Всё проходит. Правда. Я не говорю, что забыла. Просто… не хочу помнить только плохое. — Она делает осторожный, робкий шаг навстречу, не заступает за границы личного пространства, а останавливается ровно там, где ещё дозволено, чтобы Элли не сжалась от напряжения. И вот эта осторожность и мягкость заставляют Уильямс буквально рассыпаться на атомы здесь и сейчас. — В конце концов, никто не умер. И если мы дальше будем делать вид, что незнакомки — убьём всё хорошее, что у нас было. А я не хочу это терять. Не хочу тащить на себе обиду и молчание, как бетонный рюкзак. Элли не двигается. Она просто стоит, глядя куда-то сквозь плитку, сквозь стены, сквозь себя. Её сжимает изнутри. Не злость, не боль — благодарность. Такая резкая, что почти тошнит. Потому что вот: человек, которому она причинила боль, не оправдала тихо сказанного «люблю» и всех тех клятв, в которых обещала оберегать и быть рядом. Элли, кажется, не умеет сдерживать своих обещаний — она ушла. А Дина всё ещё стоит рядом. И вместо мести протягивает руку. — Ну, что, зароем топор войны? — тепло улыбается она. И, глядя на эту смуглую ладонь, которая ждёт её прикосновения, Элли не сомневается. Она бы ни за что не смогла оттолкнуть что-то столь искреннее, особенно сейчас, когда искреннего кажется чертовски мало. И она мягко сжимает её тёплую ладонь в своей, ответив на слова Дины лишь: — Этот мир не заслуживает тебя, знаешь. Дина в ответ улыбается слишком просто и искренне и осторожно уходит, будто боится издать хоть лишний звук, способный нарушить этот едва удерживаемый в воздухе баланс. И Элли уходит следом, вот только совсем иначе — как буря, как шторм, который движется без плана. Просто прочь. Элли идёт мимо корпусов, по дорожкам, залитыми лужами после сильного дождя. Где-то под ногами шуршит опавшая листва, за её спиной глушатся голоса студентов, которые спешат на пары. Они — внутрь здания, она — всё дальше от него, потому что сейчас ей хочется спрятаться от всего мира, хотя бы на чуть-чуть, хотя бы на эти 6 часов. И будто бы что-то свыше задаёт ей уточняющий вопрос «Ты уверена?», только устами Райли: [09:01] Райли: Ты где? Пара уже началась. Элли останавливается у выхода из кампуса лишь на мгновение. Достаёт наушники из сумки и печатает короткое:

[09:02] Элли: Сегодня прогуливаю. Но на игру вечером приду.

Chelsea Wolfe окутывает мысли своей композицией «16 Psyche». Музыка — тягучая, тревожная — как сама Элли, будто бы ещё больше подгоняет её вперед, дальше. И погода подыгрывает как в нелепом романтическом фильме, где один из персонажей всегда безоговорочно страдает по другому — дождь начинается внезапно, как будто город тоже не выдерживает напряжения и даёт волю эмоциям. А может он просто выпускает их вместо Элли, которая зачем-то держится. Даже, когда она совсем одна. Пустой Сиэтл под дождём выглядит как декорация. Лужи — зеркала, в которых отражаются неоновые огни витрин. Машины проносятся с характерным шипением. Люди — те немногочисленные, что остались на улицах, прячутся под зонтами, капюшонами, навесами. А Элли идёт. Просто идёт, не разбирая дороги. Как будто, если пройти ещё квартал, станет легче. Она поворачивает за угол и заходит в небольшой парк. Пустые лавки. Пустая аллея. Вороны собираются на мокрых ветках, словно присяжные на чужом суде — наблюдают сверху, в чёрных мантиях, молчаливые, недобрые. Элли опускается на скамейку под деревом, но от дождя это не спасает: куртка промокает, джинсы липнут к ногам, холод пробирает до костей. И в этом есть странное утешение. Холод, по крайней мере, честный. Достаёт телефон. Экран вспыхивает, снова демонстрируя диалог с Рэйвен. Будто она ещё не заучила наизусть эти три простых сообщения, оставленных без ответа. Будто она сможет рано или поздно что-то на них ответить. Даже сейчас палец зависает над клавиатурой, где капли дождя касаются экрана смелее, чем она. Потом медленно, почти машинально — открывает профиль Рэйвен в Инстаграме. Все её фотографии, как кадры из музыкального клипа: она репетиции, с ногой на колонке, волосы растрёпаны, кожа светится от вспышек, в руке микрофон, в который она будто бы вот-вот прокричит «Пошло всё к чёрту!». На фоне ночного города, с сигаретой на каком-то балконе, голова запрокинута назад, глаза прикрыты, дым вокруг неё смешивается с огнями города, словно делает Рэйвен частью этой темноты. Сторис — видео, где Рэйвен поёт в ванной, с наушниками, босиком, голос дрожит на высоких нотах, и именно это делает его живым. Комментарии: «богиня», «женюсь», «эй, ты мне сниться будешь!» Элли прикусывает губу. Не от зависти. От злости на саму себя. «Все её любят. Все в неё влюблены. Конечно, и я влюбилась. Как дура. Ничего нового.» Телефон гаснет в руке с характерным щелчком. Она переводит взгляд на серое небо, на деревья, где мокрые листья цепляются за ветки, не желая падать. Мир вокруг словно выдохся, остался в одном ключе — низком, глухом, минорном. И Элли вместе с ним. Но почему-то даже это сейчас не кажется лишним или дискомфортным, почему-то ёжиться от холода кажется более правильным в сравнении с открытым разговором с Рэйвен, которого не избежать. Или это просто чувство ложной безопасности её путает? Когда небо темнеет, приближая наступление ночи, Элли уже возвращается на территорию кампуса и направляется прямиком за радостной толпой других студентов. Стадион кипит жизнью. Осенний воздух густой, как сироп, пахнет мокрым асфальтом, кукурузой и адреналином. Под прожекторами всё кажется громче, ярче, будто мир переключили в режим сверхконтраста. Подростки тянутся цепочкой к трибунам, флаги с эмблемой Evergreen Wolves колышутся над головами — серый силуэт воющего волка на фоне луны, серебристые отблески краски дрожат под светом. Над входом тот же знак, огромный баннер с девизом: TOGETHER WE HUNT. Шум стоит невыносимый. Крики, хлопки, свист, стук барабанов. Элли идёт вдоль ряда продавцов, мимо ярких палаток с надписью «GO WOLVES!», мимо студентов, раскрашенных в сине-серебристые цвета колледжа. Кто-то машет блестящими лентами, кто-то стучит пластиковыми стаканами в такт марширующему барабанщику. Стадион живёт своим бешеным ритмом, и Элли кажется, будто она попала внутрь огромного сердца, которое вот-вот разорвётся от пульса. Взгляд цепляется за знакомые лица на трибунах даже быстрее, чем мозг успевает сопоставить картинку с мыслями — высокая широкоплечая фигура Эбби приковывает к себе внимание за считанные секунды, когда она встаёт с места, чтобы усадить Райли на пятую точку и не дать той докричать до конца фразу: «Малыш, надри им за…!». Это явно предназначалось Люку, который готовится выйти на поле. И, конечно же, рядом с ними сидит Рэйвен: в одной руке, как у любого уважающего свои принципы нарушителя правопорядка, сигарета, в другой — горячий кофе, который заметно дымится под ярким светом прожекторов. На контрасте с вчерашним днём, когда она носила броский макияж, укладку и то самое платье, сегодня на ней обычные узкие джинсы, кеды, кожаная куртка, которая явно её не спасает от холода, прямые волосы и лицо, едва тронутое макияжем. Будто совершенно другой человек. Эта Рэйвен — полная противоположность её же фото в Инстаграме, эта — живая. И в этот момент Элли вдруг чувствует резкий прилив решительности, будто с такой Рэйвен поговорить не так уж страшно. Поэтому она делает глубокий вдох и поднимается по ступеням трибун, чувствуя, как гул множится, будто волны накатывают одна на другую. Но вскоре, ещё до того, как она успевает поставить ногу на следующую ступеньку, замечает Дину. Та стоит у края поля, среди своей команды, вся в чирлидерской форме Evergreen Wolves — тёмно-синяя юбка, белые полосы по подолу, майка с серебристыми буквами, волчья голова на груди. Свет прожекторов вырезает её из толпы: волосы собраны в высокий хвост, блёстки на скулах ловят отблеск, глаза сияют тревогой и предвкушением. Дина поправляет ленту на запястье, делает вдох, выдыхает через дрожащую улыбку, и вдруг оборачивается, словно Элли, сама того не подозревая, окликнула её, даже не открывая рта. — Элли! — кричит, перекрикивая гул. — Ты пришла?! Она смеётся, подходит ближе, а вокруг мелькают руки, флаги, хлопушки. — Не верю, ты же не любитель такого шума! По крайне мере, до тех пор, пока из колонок не польётся музыка, — подшучивает Дина и подмигивает с видом знающей куда больше других. Впрочем, это и правда так. — Да, причём хорошая музыка, — без ложной скромности соглашается Элли, и её губы уже второй раз за день расплываются в искренней улыбке в присутствии Дины. — Но вообще меня сюда затащили в качестве болельщика, — объясняет она наклоняясь ближе и стараясь перекричать шум. — Райли и Люк? — Дина тепло улыбается, уже заранее зная, что Уильямс кивнёт в ответ. — Сегодня всё особенно волнительно. Первый матч после лета. Новый тренер, новая программа, куча шансов облажаться. Надеюсь, я не упаду, иначе очень быстро потеряю позицию флаера. — Ты не упадёшь, — уверенно говорит Элли. — Ты же как кошка — всегда приземляешься на ноги. И в этой фразе — больше, чем просто поддержка. Дина на секунду замирает, будто не верит в то, что Элли и правда произнесла это вслух, а потом вдруг резко заливается смехом. И в следующую секунду — резкий сигнал свистка, по которому команда тут же выстраивается и готовится к выходу на поле. Дина отступает на шаг, её глаза всё ещё сияют в свете прожекторов. — Увидимся после! — кричит она и обнимает Элли. Коротко, тепло, передавая свой лёгкий тремор и волнение. От неё пахнет лаком для волос, сладкими духами и мятной жвачкой. Блёстки остаются на рукавах джинсовки Элли, как россыпь мелких звёздочек. Музыка взрывается из динамиков. Толпа ревёт, флаги с волками взмывают вверх. Элли делает шаг назад, замирает на пару мгновений. Сердце стучит в такт барабанам, будто сама готовится к выходу на сцену. Она смотрит, как Дина выходит на поле, пока весь стадион кричит: «WOLVES! WOLVES!». Болельщицы на поле застывают в своих позах, как карточные фигуры перед раскладом, ожидая музыку, как сигнал к началу боя. И в эту долю секунды Элли, сжав плечи, пробирается вверх по лестнице трибун. Ткань куртки цепляется за край металлических перил, дыхание сбивается — от толпы, от мыслей, от слишком быстрого сердца. — Пришла! Пришла! — Райли подпрыгивает на месте, глаза горят, голос светится настоящей, необузданной радостью. — Я уж думала, не сдержишь слово, предательница. Элли не отвечает. Она просто садится — тяжело, без лишних слов, рядом с Эбби, чувствуя, как металл под сиденьем дрожит от гулкого баса барабанов и тысяч шагов. Она инстинктивно озирается, взгляд мечется по рядам, будто ищет что-то забытое, но важное. Потому что слева от неё пустота. И эта пустота имеет имя. И запах табака. И голос, который сегодня она не услышала. — Эй, — Элли тычет Эбби в бок, почти не глядя. — А где Рэйвен? Андерсон морщится, поворачивается за плечо Элли, смотрит поверх толпы, будто там всё ещё осталась тень сигаретного дыма. — Только что тут была, — говорит она с лёгким удивлением. — Может, в туалет вышла? Элли отворачивается к полю, поджав губы, будто сдерживается от того, чтобы не выпалить колкое слово в адрес той, кто не услышит. Рэйвен снова ушла, забрав с собой возможность разговора, который им обеим был нужен. Вся решимость, что украдкой строилась в груди Уильямс в течение этого дня, рушится за секунду, как по щелчку пальцев, в абсолютном синхроне с гремящей на стадионе музыкой. Ритм резко вспыхивает в динамиках, как молния в зените. На поле начинается движение — отрепетированный до идеала танец, в котором каждая из девушек — звено, вспышка, воплощение силы и точности. Бело-серебристые помпоны вспархивают, как перья в метели, ленты в волосах развеваются, блёстки на щеках ловят свет и возвращают его обратно. Элли цепляется взглядом за Дину почти случайно — сначала краем глаза, потом уже осознанно. Та в центре, уверенно двигается в позиции флаера, с той самой грацией, которая раньше казалась Элли почти нереальной. Дина словно парит, а не прыгает. Резкий разворот, и она уже наверху пирамиды. Миг. Вся команда замирает, как кадр в слоумо. И вот Дина раскидывает руки в стороны, как крылья. Элли невольно улыбается с теплом, глядя на неё. Вспоминает, как Дина стремилась туда — на вершину этой человеческой пирамиды, как она грезила мечтами о том, чтобы крутиться в воздухе, парить выше остальных. Смогла, добилась. Иначе и быть не могло. Свисток. Чирлидерши сходят с поля, под аплодисменты. Вновь — музыка, барабаны, свист. Мужская футбольная команда выходит на поле под крики, хлопки и волны флагов. Парни в чёрно-серых формах Evergreen Wolves стучат шипами по газону, как в ритуале. На груди волчий знак, сверкающий при каждом движении. Один из них — Люк — улыбается трибунам так, как Рэйвен не улыбается со сцены, разминает плечи, машет рукой Райли, показывает ей сердечко. Та визжит, словно это финал чемпионата мира. Элли только качает головой, наигранно фыркая от того «насколько они слащавые». Мяч выкатывается на середину поля. Гудок. Матч начинается. Первые десять минут — как разогрев. Жёсткие стыки, длинные забросы, советы игроков, команды, отданные ещё пока без крика. Элли следит за Люком: он ловко уходит от захвата, разворачивает мяч, отбрасывает назад, обходит соперника с подкатом, будто не просто бежит, а танцует, двигается по чётко отточенной траектории. — Давай, малыш! Давай! — орёт Райли, вскакивая на сиденье, хлопая в ладони. — Боже, Райс, они же только начали, — Эбби демонстративно трёт ухо с видом самой страдающей. — И чё, мне ждать, когда они закончат? — Абель выгибает с вызовом бровь и подпрыгивает на ноги. — Вперёд, Волки!!! Эбби поворачивается к Элли, и они молчаливо обмениваются взглядами, в которых одновременно читается и раздражение, и восхищение таким уровнем поддержки. Игра постепенно оживает. Удары по воротам. Вскрики. Резкие паузы. Элли сама не замечает, как из наблюдателя превращается в болельщика, и начинает кричать в унисон с Райли. Она больше не в себе. Она в игре. И забытый Рэйвен кофе, который давно остыл, уже не мозолит глаза, как и мысли о самой Блэквуд вытесняются из головы адреналином. Люк идёт в прорыв. Бутсы едва касаются земли, движения стремительные, будто сама трава помогает ему мчаться вперёд. Он обходит одного, второго, словно танцует, а не играет. И в последний момент пасует — точно и дерзко. Но не успевает отскочить, когда игрок из противоположной команды врезается в него всем весом. Удар. Глухой. Люк валится на землю и катится по траве, будто кукла, у которой обрезали нитки. Элли замирает. Её тело будто забывает, как дышать. Всё стадион замолкает на долю секунды — ни вспышек, ни слов, ни даже движения. Только этот сгусток страха, пронзающий воздух. Но Люк встаёт. Медленно. Отряхивается. Усмехается, как будто только что просто оступился на ступеньке. Поднимает глаза на трибуны, где Райли забывает, как дышать, и посылает какое-то подобие воздушного поцелуя с нахальной улыбкой. И тогда трибуны срываются с места, ревут так, будто сами прошли через это падение вместе с ним. Элли выдыхает. Райли в нетерпении прыгает на месте. Эбби же аплодирует — то ли за выдержку, то ли за актёрское мастерство. Оставшиеся секунды сжимаются до одного удара сердца. Последний свисток как выстрел стартового пистолета, но наоборот. Люк, не дожидаясь, пока эмоции осядут, ловит пас и забивает гол с таким изящным финтом, что даже Райли замирает с открытым ртом, а потом истерично вопит, размахивая флагом, будто держит в руках древнее знамя победы: — ТВОЮ МАТЬ, ДА! — её голос подхватывается эхом, и кажется, стадион откликается ему ревом в десять тысяч глоток. Финальный гудок. Победа. Всё вокруг превращается в хаос радости — чирлидерши исчезают с поля, словно танцующие миражи. Кто-то кидает вверх попкорн. Кто-то поёт гимн колледжа. Кто-то кричит, снимая происходящее в сторис. А после толпа постепенно рассеивается, уносит с собой весь шум и триумф. Свет прожекторов тускнеет. Гул стихает. Воздух становится легче, будто стадион выдохнул вместе со всеми. Элли и Эбби спешат спуститься в низ, туда, где запыхавшийся Люк стоит уже в свежей футболке, прижимает ко лбу бутылку воды и ловит в свои руки Райли. Абель сияет ярче, чем прожекторы стадиона несколько минут назад, будто она только что выиграла Олимпиаду, а не просто поорала с трибун. Она совершенно не элегантно хватает своего парня за футболку, тащит на себя с требовательным: — Кафе. Сейчас же. Моё послематчевое мороженое меня ждёт! — А победителя что-нибудь сегодня ждёт? — Люк выгибает бровь и самодовольно ухмыляется, становясь похожим на кота. — Боже, сейчас они опять начнут, — закатывает Эбби глаза, отворачиваясь в сторону, но от намеренно громких звуков поцелуев её это не спасает. — Вы омерзительны. Вся компания смеётся. Громко, искренне, как и подобает подросткам, у которых кровь кипит от адреналина. Даже Элли улыбается. Не хохочет со всеми в голос, но в глазах свет. Она чувствует, как всё в теле расслабляется. Как гул уходит из груди. — Всё, мы ВСЕ идём, — Райли вдруг дёргает Элли за рукав джинсовки. — Маршмеллоу, кофе, нытьё, тёплые сидушки. И я снова расскажу, как впервые поцеловала Люка в тех же кедах, что были на мне сегодня. Это важно для атмосферы. — Ты рассказываешь это каждый раз, — хмыкает Эбби. — Даже, когда никто не просит. — А что, если в этот раз всё закончится слезами? — Райли делает трагичное лицо. — Кто-то должен будет зафиксировать этот момент в истории! — Слезами всё закончится, если ты закажешь ещё раз тыквенный латте с острым сиропом. Ты чуть не отравила нас в прошлом году, — Люк корчит лицо, но всё же шагает в нужном направлении, обнимая Райли за плечи. — Это была сезонная новинка! — защищается Абель. — Это была заявка на гастрит! — парирует Андерсон, поправляя свой бомбер. Элли смеётся, позволяя утащить себя к воротам. Они выходят за территорию кампуса вместе, плечо к плечу, сквозь толпу, которая уже начинает рассыпаться по ночному городу, как цветной песок по ветру. Свет фонарей кажется мягче, чем прожекторы. Звук — тише. Воздух — чуть теплее. Всё — чуть легче. Но лёгкость снова растворяется в один миг. Короткая вибрация телефона. Один взгляд на экран. И сердце Элли начинает биться о рёбра как чокнутое. [сегодня, 21:58] Рэйвен:Помоги мне. Я на стадионе.