Я тебя вылечу

      Воздух на складе режет лёгкие — смесь затхлости, ржавчины и чего-то сладковато-металлического, что я стараюсь не идентифицировать слишком точно. Кровь. Много крови. Жертва лежит в центре пустого помещения, и я уже знаю, что сейчас придётся делать — стать им. Стать убийцей.       Обычно это работает как хорошо отлаженный механизм. Я закрываю глаза, отпускаю контроль, позволяю эмпатии вести меня. Становлюсь тем, кто держал нож. Тем, кто выбрал это место. Тем, кто...       Но сегодня что-то идёт не так.       Запахи врываются в сознание слишком ярко, слишком настойчиво. Не просто кровь — я чувствую железо в ней, чувствую, как она остывала на бетонном полу. Ржавчина с труб над головой щекочет ноздри металлическим привкусом. Плесень в углах, моторное масло, въевшееся в бетон, даже одеколон кого-то из криминалистов — всё это обрушивается одновременно, и я едва удерживаюсь на ногах.       — Грэм? — голос Джека доносится откуда-то справа. — Что-нибудь уже есть?       Киваю, не оборачиваясь. Не могу оборачиваться. Если посмотрю на него, он увидит, что я еле держусь. Что внутри меня творится что-то неправильное.       Я принял таблетку час назад. Она должна работать. Всегда работала.       Пытаюсь сосредоточиться на жертве, на сцене преступления, но тело предаёт меня. Жар поднимается откуда-то из груди, растекается по коже. Рубашка прилипает к спине, и я чувствую каждое прикосновение ткани, каждый шов. Это неправильно. Это не должно происходить сейчас, не здесь, не при...       — Уилл, ты меня слышишь?       Джек стоит ближе, чем я думал. Гораздо ближе. Я чувствую его одеколон — что-то резкое, древесное, и под ним... под ним его собственный запах. Я никогда раньше не замечал запаха Джека. Не хотел замечать ничьих запахов, кроме тех, что нужны для работы.       — Да, — выдавливаю из себя, отступаю на шаг. — Просто... дай мне минуту.       Оборачиваюсь к стене, делаю вид, что изучаю траекторию брызг крови. Руки засовываю в карманы, чтобы Джек не видел, как они дрожат. Пальцы натыкаются на знакомую баночку, и облегчение накатывает волной.       Таблетки. Ещё есть таблетки.       Достаю баночку, пытаясь действовать незаметно, но пластик предательски громко щёлкает, когда я откручиваю крышку. Высыпаю две капсулы на ладонь... Две? К чёрту, две. Закидываю в рот, глотаю всухую, и горечь растекается по языку.       — Грэм, это успокоительное? — голос Зеллера откуда-то слева заставляет меня вздрогнуть.       — Мигрень, — коротко отвечаю, пряча баночку обратно.       Жду. Десять секунд. Двадцать. Минута.       Ничего.       Жар не уходит. Наоборот — усиливается. Запахи становятся ещё ярче, ещё навязчивее. Я слышу, как Прайс что-то говорит Зеллеру, слышу шаги Джека по бетону, и каждый звук отдаётся в висках. Мир становится слишком громким, слишком ярким, слишком живым.       Нет, нет, нет.       Этого не может быть. Не сейчас. Таблетки должны работать. Всегда работали. Десять лет я контролировал это, десять лет держал в узде, и сейчас, именно сейчас...       — Уилл. — Джек рядом, слишком близко, его рука тянется к моему плечу.       Отшатываюсь прежде, чем успеваю подумать. Инстинктивно, резко, и вижу, как удивление вспыхивает в его глазах.       — Извини, я... — начинаю, но слова путаются. — Мне нужен воздух. Просто воздух.       — Ты выглядишь неважно, — Джек хмурится, изучает моё лицо. — Может, тебе домой? Отдохнёшь, и...       — Да. Домой. Хорошая идея, — говорю слишком быстро, слишком отрывисто, но уже не важно. Важно только выбраться отсюда. Сейчас же. Немедленно.       Иду к выходу, ускоряюсь, почти бегу. За спиной слышу, как Джек что-то кричит, но слова превращаются в белый шум. Врываюсь на улицу, холодный воздух ударяет в лицо, но даже это не помогает.       Машина. Нужно добраться до машины.       Пальцы скользят по ключам, дважды промахиваюсь мимо замка. Наконец, дверь открывается, и я падаю на водительское сиденье. Завожу двигатель. Телефон в кармане начинает вибрировать — Джек, наверняка Джек, — но я игнорирую его.       Выезжаю со стоянки слишком резко, шины визжат. Опускаю все окна — нужен воздух, свежий воздух, что угодно, чтобы перебить этот запах. Мой собственный запах. Сладковатый, приторный, пробивающийся сквозь слои дезодоранта и одеколона.       Я чувствую, как моё тело предаёт меня.       Дорога размывается перед глазами. Фокусируюсь на разметке, на машинах вокруг, на чём угодно, кроме того, что происходит внутри. Кто-то сигналит — наверное, я подрезал. Плевать! Поворот на мою улицу я прохожу слишком быстро, машину едва не заносит. Тормоза визжат, когда останавливаюсь у дома. Выскакиваю, не заглушив двигатель — вернусь потом, выключу потом, сейчас не важно.       Собаки встречают меня у двери. Они чувствуют. Конечно, чувствуют. Прыгают, скулят, пытаются ткнуться носами в руки, в ноги, и их тепло, их запахи обрушиваются на меня лавиной. Слишком много.       — Отойдите, — бросаю резко, голос звучит чужим.       Отталкиваю их, иду в ванную. Аптечка. Распахиваю дверцу — содержимое летит на пол. Аспирин, пластыри, антисептик, бинты. Не то, что нужно.       Спальня. На верхней полке шкафа должна быть коробка. Я точно помню, как ставил её туда. Встаю на цыпочки, шарю рукой по полке. Пальцы натыкаются на картон. Стаскиваю коробку, руки трясутся так сильно, что едва могу поддеть крышку.       Пусто.       Переворачиваю коробку, трясу её, будто это что-то изменит. Может, прилипла ко дну? Может, застряла между слоями картона? Но нет. Ничего. Даже пустых блистеров. Даже крошек таблеток.       Коробка выпадает из рук, глухо ударяется о пол. Я точно помню, как складывал сюда три упаковки с большей дозировкой. Они не могли просто исчезнуть.       Смех вырывается из горла — истерический, неконтролируемый. Конечно же их нет. Потому что сегодня именно тот день, когда всё идёт к чертям!       Жар накатывает новой волной, и я чувствую, как кожа покрывается испариной. Запах усиливается. Запах того, кем я отказываюсь быть. Запах омеги перед течкой.

***

      Уилл опаздывает на семнадцать минут.       Сижу в кресле и наблюдаю, как секундная стрелка старинных часов на стене совершает свой размеренный обход циферблата. Тик. Так. Каждый звук отмеряет время с безжалостной точностью — качество, которое я всегда ценил в механизмах. В отличие от людей, часы не лгут.       Уилл Грэм не опаздывает. Никогда.       За те несколько месяцев, что мы работаем вместе, он ни разу не пришёл позже назначенного времени. Более того, обычно он появляется за пять минут до начала сессии — просто стоит в коридоре, собирается с духом. Я слышу его шаги, неровное дыхание за дверью, тот момент колебания перед тем, как постучать.       Сегодня коридор молчит.       Поворачиваю голову к окну. Послеполуденный свет льётся сквозь жалюзи, рисуя полосы на паркете. Балтимор за окном живёт своей обычной жизнью — машины, люди, суета. Где-то там Уилл... делает что? Осознаёт, что таблетки не работают? Или уже осознал?       Плацебо — удивительно убедительная вещь. Уилл наверняка не заметил подмены. Сам же оригинал оказался впечатляющим коктейлем гормональных блокаторов — не то, что выписывают по рецепту обычные терапевты. Это требует связей, денег и отчаяния.       Сколько лет Уилл принимал эту дрянь? Судя по изменениям на МРТ — долго. Очень долго.       Наклоняюсь вперёд, снимаю трубку стационарного телефона. Номер Уилла я знаю наизусть — впрочем, как и номера всех, кто представляет для меня интерес. Набираю. Один гудок. Два. Три.       — Алло? — его голос хриплый, напряжённый, будто каждое слово даётся с усилием.       — Уилл? — произношу мягко, придавая интонации лёгкую обеспокоенность. — Ты не забыл о нашей сессии? С тобой всё в порядке?       Пауза. Слишком долгая. Я слышу, как он дышит — неровно, часто. Слышу, как сглатывает, прежде чем заговорить.       — Ганнибал. Извини, я... — ещё один вдох, — заболел. Проспал приём. Температура.       Температура. Какое удобное объяснение. Жар омеги перед течкой действительно можно спутать с лихорадкой. Для тех, кто не знает разницы.       — Понимаю, — говорю, позволяя нотке сочувствия прокрасться в голос. — Симптомы появились внезапно?       Хочу услышать, как он будет лгать.       — Да. С утра. Думал, пройдёт, но... нет.       Голос срывается на последнем слове, и я прикрываю глаза, позволяя себе секунду удовлетворения. Уилл в смятении. В отчаянии. Именно там, где я хотел его видеть.       — Это печально, — произношу с искренней теплотой. — Возможно, тебе нужна медицинская помощь? Я мог бы заехать, осмотреть тебя.       Предложение висит в воздухе между нами — простое, логичное, совершенно естественное для врача, заботящегося о пациенте.       — Нет, — слово вырывается из него резко, почти панически. Затем — пауза, попытка взять себя в руки: — То есть... не нужно, спасибо. Я справлюсь.       Улыбка касается моих губ. Не широкая — скорее довольное признание предсказуемости. Конечно, он отказывается. Конечно, будет сопротивляться до последнего. Уилл Грэм не из тех, кто легко просит о помощи. Особенно когда эта помощь обнажит его самый тщательно охраняемый секрет.       — Как скажешь, — соглашаюсь легко. — Тогда отдыхай. Пей больше жидкости.       Делаю паузу — ровно столько, чтобы он почувствовал облегчение.       — Но если состояние ухудшится — звони. В любое время.       — Да. Спасибо. Хорошего вечера.       Он бросает трубку так быстро, что я едва успеваю уловить звук разъединения.       Тихий смешок вырывается из горла — короткий, почти беззвучный. Лечение идёт по плану. Именно так я описал бы это любому коллеге. Когда пациент слишком долго полагается на костыли — химические, психологические, не важно — задача терапевта забрать их. Заставить человека столкнуться с реальностью без защитных механизмов. Болезненно? Безусловно. Эффективно? Я в этом не сомневаюсь.       Только Уилл не знает, что я забрал его костыли намеренно.       Поднимаюсь из кресла, смотрю на улицу внизу. Где-то там, в своём доме среди собак и рыболовных снастей, Уилл пытается понять, что делать дальше. Сколько у него есть времени? Три часа до критической стадии? Четыре?       Достаточно, чтобы осознать безвыходность ситуации. Но не настолько, чтобы совершить глупость. Впрочем, есть вероятность, что Уилл попытается переждать течку в одиночестве. Запрётся в доме, будет надеяться, что справится сам. Опасное решение — физически. И совершенно неприемлемое для моих планов.       Подхожу к двери, снимаю с вешалки пиджак и оглядываю кабинет напоследок. Взгляд задерживается на кресле напротив моего — том самом, где Уилл обычно сидит, вцепившись пальцами в подлокотники, пытаясь не показать, как сильно моё присутствие действует на него. Он думал, что я не замечаю. Расширенные зрачки, участившееся дыхание, то, как он отклоняется назад, когда я слишком близко к нему.       Инстинкт. Чистый, первобытный, неконтролируемый. Теперь он усилится в тысячу раз. И я, как хороший психиатр, должен помочь своему пациенту в кризисе.