Я тебя вылечу

      Первый час я пытаюсь действовать рационально.       Холодный душ. Стою под ледяными струями, пока кожа не немеет, пока зубы не стучат. Десять минут облегчения. Может, пятнадцать.       Выхожу — жар возвращается. Сразу. Будто я не стоял под водой, а бросился в огонь. Второй душ. Третий.       На четвёртый раз руки дрожат так, что не могу докрутить кран до конца. Вода льётся тонкой струйкой, и я стою, смотрю на неё. Просто смотрю. Потому что, если перестану фокусироваться на чём-то, если позволю себе думать...       Выключаю воду. Выхожу, не вытираясь. Капли стекают по спине, оставляют мокрые следы на полу.       Собаки в коридоре. Все семеро столпились у двери ванной. Когда я выхожу, Уинстон подходит первым, тычется носом в мокрую ладонь. Остальные держатся на расстоянии — жмутся к стенам, скулят. Они чувствуют, что что-то не так, но не понимают, что именно.       Я тоже не понимаю. Десять лет таблетки работали. Каждый день. Без сбоев. Почему сейчас нет?       Иду в спальню. Кровать — мягкая, тёплая. Это неправильно. Всё неправильно!       Сползаю на пол. Дерево холодное. Прижимаюсь щекой, закрываю глаза.       Дыши. Вдох. Выдох.       На третьем вдохе чувствую запах. Свой собственный. Сладкий, приторный, въедается в ноздри. Я пытался его не замечать, но теперь он везде — на коже, в волосах, пропитал воздух в комнате.       Уинстон ложится рядом. Кладёт морду на мою грудь, его дыхание ровное. Я зарываюсь пальцами в шерсть за ушами, и это — единственное, что кажется реальным.       Жар отступает. На минуту. Потом накатывает снова, и я чувствую, как низ живота сводит спазмом. Резко. Болезненно. Перехватывает дыхание.       Хватаю одеяло с кровати, укрываюсь. Через тридцать секунд сбрасываю — невозможно, слишком жарко. Озноб сменяется жаром, жар — ознобом, и я не знаю, что хуже.       Телефон на тумбочке. Надо... Что? Кому позвонить?       Алана. Она врач. Она... Она спросит... Как долго ты это скрывал, Уилл? Почему не сказал раньше? И этот взгляд — жалость, которую я видел тысячу раз, когда люди узнавали. Жалость и облегчение, что это не они.       Не Алане.       Джек. Он... Он отстранит меня. Может, не сразу. Скажет, что это временно, что надо разобраться. Но результат один — меня уберут из поля. Омеги не работают профайлерами. Не лезут в головы убийц. Слишком нестабильны. Слишком эмоциональны.       Скорая. Можно вызвать скорую, сказать, что... Что? Высокая температура? Они приедут, осмотрят, почувствуют. Один анализ крови — и всё. Документы. База данных. Джек узнает за день.       Я сжимаю телефон, смотрю на размытый экран. Нет вариантов. Ни одного грёбаного варианта!       Бросаю телефон. Он падает на ковёр, экраном вниз. Справлюсь сам. Надо просто... переждать. Это пройдёт. Всё проходит.       Закрываю глаза. Пытаюсь вспомнить, когда это началось. Когда я решил, что это — лучший выход.       Мне пятнадцать. Проснулся мокрым. Запах заполнял всю комнату. Сладкий. Удушающий. Я лежал на полу спальни, когда отец зашёл ко мне. Он стоял в дверях — долго, молча. Потом сказал:       — Одевайся.       Врач был пожилым. Его кабинет пах формалином. Меня осмотрели, не глядя в глаза, и выписали рецепт.       — Курс на полгода. Потом переходите на поддерживающую дозу.       Отец взял бумажку. Мы вышли.       В машине он молчал. Только у дома сказал:       — Никто не узнает. Ты понял? Никто.       Я кивнул.       — У тебя мозги, Уилл. Ты можешь... — он замолчал, сжал руль. — Не дай этому всё испортить.       Этому. Он не сказал «природе». Не сказал «омеге». Просто — этому.       Я принял таблетку в ту же ночь. И принимал каждую ночь после.       Открываю глаза.       Уинстон взволнованно смотрит на меня. Остальные собаки расползлись по комнате — кто-то у двери, кто-то под кроватью. Они не уходят, но сторонятся меня.       Новый спазм. Я сжимаю зубы, чтобы не закричать. Ногти впиваются в ладони. Проходит. Медленно. Оставляет после себя тупую боль в животе.       Сколько времени прошло? Час? Два? Сколько ещё продлится?       Тянусь к телефону. Пальцы скользят, роняю его дважды. Экран слишком яркий, глаза режет. Контакты. Прокручиваю список, останавливаюсь на букве Л.       Нет. Только не... Но другого выхода нет. Я это знаю. Знал ещё час назад, просто не хотел признавать.       Палец зависает над именем. Один звонок. Но если он приедет... если увидит меня таким... Что тогда? Что он подумает? Что скажет в понедельник Джеку, когда они случайно столкнутся в коридоре?       Знаете, Джек, ваш профайлер оказался омегой. Да, представьте. Скрывал десять лет.       Я бросаю телефон снова. Переворачиваюсь на бок, подтягиваю колени к груди. Уинстон укладывается у меня за спиной.       Я считаю вдохи. Теряю счёт на двадцатом. Сколько длится течка? Три дня? Четыре? Не выдержу. Не один. Но позвонить... это признать. Вслух. Себе, ему, всем.       Лежу, дрожу, и мысли путаются. Может, всё-таки скорую? Или же...       Стук в дверь. Три удара — короткие, уверенные.       Собаки срываются с лаем, бегут в прихожую. Я же замираю.       Нет.       Ещё три удара.       Может, Джек? Проверить, почему я сбежал с места преступления? Или Алана. Она могла...       Но я знаю — на уровне инстинктов, — что это не они. Поднимаюсь. Ноги подкашиваются, и мне приходится хвататься за край кровати. Иду к двери. Собаки прыгают вокруг, лают, и этот шум разрывает голову. У двери останавливаюсь. Рука на ручке.       Не открывать. Не надо открывать.       — Уилл? — голос с той стороны. Спокойный. Мягкий.       Ганнибал.       Моя рука сжимает ручку так сильно, что костяшки белеют.       — Уилл, я знаю, что ты там. Открой, пожалуйста.       Не открывать!       Но запах просачивается сквозь щель под дверью. Сандал, металл и что-то ещё, от чего внутри всё переворачивается.       — Мне не нужна помощь, — говорю, и голос срывается на последнем слове. — Уходи.       — Боюсь, это невозможно.       Я прислоняюсь лбом к двери.       — Пожалуйста.       Не знаю, о чём прошу. Уйти? Остаться?       — Открой дверь, Уилл.       Пальцы поворачивают ручку сами, будто не я управляю ими. Дверь открывается. Ганнибал стоит на пороге. Костюм безупречен. Лицо спокойно.       Он смотрит на меня — долго, внимательно. Взгляд скользит по лицу, по обнажённому торсу, по дрожащим рукам.       — Впусти меня, — говорит он тихо.       И я отступаю.       Он входит, закрывает за собой дверь. Движения размеренные, но я вижу, как пальцы сжимают дверную ручку.       Запах накрывает меня. Тело реагирует мгновенно: жар отступает, мышцы расслабляются против воли. Ноги подкашиваются, и я хватаюсь за стену.       Нет. Не сейчас. Не так.       Собаки обступают Ганнибала, но не лают. Уинстон тянется к руке, остальные кружат, принюхиваются. Ганнибал протягивает ладонь — медленно, осторожно — и они успокаиваются. Один за другим отходят.       Предатели.       Он поворачивается ко мне, и я отвожу взгляд. Не могу смотреть. Если посмотрю...       — Уилл. — Голос мягкий, но в нём что-то ещё. Напряжение, которого не было в телефоне. — Тебе нужно сесть.       — Не нужно мне...       Ещё один спазм проходит через живот, и я сползаю по стене. Оказываюсь на полу, дышу через боль.       Ганнибал не двигается сразу. Стоит, смотрит. Потом снимает пальто — каждое движение точное, контролируемое. Вешает на крючок. Поправляет воротник.       Слишком медленно. Слишком аккуратно. Будто даёт себе время.       Наконец подходит, опускается на корточки в метре от меня. Не ближе. Держит дистанцию.       — Как долго? — спрашивает он.       — Не твоё дело.       — Уилл.       Сжимаю кулаки.       — Три часа. Четыре. Не знаю.       Он кивает. Встаёт, идёт на кухню. Я слышу воду, звук стакана. Возвращается, протягивает мне.       — Пей.       Не хочу брать, но пальцы тянутся сами. Вода расплёскивается — рука дрожит.       Подношу к губам, делаю глоток. Холодная. Обжигает горло.       Ганнибал садится напротив — спиной к стене, руки на коленях. Дышит ровно, но я вижу: плечи слишком прямые, челюсть напряжена.       Он чувствует. Конечно, чувствует. Но сидит, будто ничего не происходит.       — Ты не удивлён, — говорю я.       — Чему?       — Что я... — сглатываю, — омега.       Пауза. Долгая. Он смотрит на меня, и я не могу прочесть выражение его лица.       — Нет, — говорит он наконец. — Не удивлён.       — Почему?       — Из-за МРТ. Изменения были характерными.       Слова доходят медленно. Он знал. Всё это время. Хочу спросить, почему молчал. Но Ганнибал уже встаёт, и вопрос застревает.       — Тебе нужно лечь, — говорит он.       — Справлюсь сам.       — Нет.       — Справлюсь! — Голос срывается, и я ненавижу это. Ненавижу, как слабо звучу.       Ганнибал делает шаг ближе и протягивает руку. Я смотрю на неё, на его лицо... Хочу оттолкнуть. Хочу сказать, чтобы убирался. Но вместо этого шепчу:       — Уходи. Пожалуйста.       — Нет.       — Ты не понимаешь...       — Понимаю.       Ещё шаг. Ближе.       Я прижимаюсь спиной к стене.       — Обещай, — выдавливаю. — Что не сделаешь ничего... чего я не захочу. Сознательно.       Он останавливается.       — Объясни.       — Я не знаю, что будет. Может, попрошу о чём-то. Скажу... — качаю головой. — Просто обещай. Что остановишься.       Ганнибал опускается на корточки. Наши глаза на одном уровне. Смотрит так внимательно, что хочется отвернуться.       — Обещаю, — говорит он тихо.       — Даже если попрошу?       — Даже если попросишь.       Что-то внутри ломается. Не сильно, но достаточно. Я беру его руку.       Пальцы смыкаются вокруг моих — прохладные, твёрдые. Контакт проходит волной по телу, и я задыхаюсь. Это слишком хорошо.       Он помогает подняться, но ноги не держат. Хватаюсь за его плечо, и тело прижимается ближе, чем нужно.       — Извини, — бормочу, пытаясь отстраниться.       Но его рука на моём локте не даёт упасть.       — Не извиняйся. — Голос напряжённый.       Я поднимаю взгляд — Ганнибал смотрит куда-то мимо меня. Его челюсть сжата так, что желваки проступают. Мы стоим слишком близко. Я чувствую тепло его тела, слышу дыхание — прерывистое.       Не такой уж контроль железный.       — Спальня, — говорит он коротко.       Киваю.       Идём. Медленно. Я опираюсь на него, и каждый шаг — борьба. Не с болью, а с желанием прижаться ближе. Зарыться лицом в его плечо и не отпускать.       Инстинкт кричит. Альфа. Рядом. Безопасно.       Разум пытается сопротивляться. Отпусти. Отойди. Это неправильно.       У спальни останавливаюсь. Разжимаю пальцы на его плече — заставляю себя.       — Не понимаю, — говорю, не глядя на него. — Зачем ты здесь. Рядом со мной... в таком состоянии. Это должно быть невыносимо.       Попытка оттолкнуть. Последняя.       Тишина.       — Или тебе всё равно, — добавляю тише. — И я вообще никак...       — Уилл, — резко обрывает Ганнибал, — идём.       Игнорирует. Опять. Каждый мой вопрос он обходит, уводит в сторону, закрывает. Зачем он здесь? Что ему нужно? Какого чёрта он вообще...       Но часть меня — та, что сейчас сильнее — злится иначе. Она хочет услышать, что я важен. Что моё присутствие, мой запах, моё состояние — что-то значат для альфы. Вместо этого — болезненное молчание.