У мальчика со спичками дотла всё сжигать — это просто привычка?

*** «Телефон абонента …» — три раза глухим, резким голосом режет по уху. Привыкаю. Отбрасываю смартфон в сторону, опуская взгляд на убитые кеды. На левом — неопознанный листок, на правом — комья грязи, оставшиеся ещё с прошлого сезона. Вспоминаю вычищенные чуть ли не до блеска ботинки, вечно белые, девственно-чистые носки. Не моего поля ягода. Как был, так и останется. Сам не понимаю, зачем вообще звоню. Между нами давно — не точка, а жирная клякса. Лекс ушёл без звука, без прощаний. Остался только номер, выцарапанный тупым гвоздём по стенам моих чертогов разума. В реальности — всего лишь сорванная заусеница. Машинально вытираю кровь с пальца, глубоко вздыхаю и по памяти проговариваю каждую цифру. И снова. И снова. До беспамятства. Тряхнув головой, встаю. Университетский звонок бьёт по ушам похлеще сирены. Волны студентов проносятся мимо, не обращая на меня никакого внимания. Небрежно пихаю замолчавший смартфон в карман мешковатой толстовки. Привожу в порядок дыхание, мысли. Подхватываю рюкзак, Вспоминаю, на какую пару вообще должен идти. В очередной раз пытаюсь отыскать в себе на это силы. *** Слушаю рассказы матери о «делах в родном ПГТ», как белый шум. Не забываю поддакивать, выдерживать паузы и вовремя реагировать на однообразные вопросы: «Да, мам, я приеду на лето домой». «Нет, мам, с учебой всё хорошо». «Папе привет, да, я сам наберу». Верю, что волнуется. Знаю, что сессия на носу. В голове — красный датчик. Ночь. Кухня в хрущёвке дышит жаром. В проёме — оранжевый язык огня. Ручка двери горячая, кожа шипит. Вода в ковше хлопает по плитке; пламя отступает, но не сдаётся. В подъезде кашляют и зовут кого-то по имени. Я не зову. Я считаю вдохи. На запястье остаётся узкий блестящий след, как нарисованная скобка. Утром скажут: «Не смогли спасти в больнице». С тех пор спички — аккуратно. Огонь — только на расстоянии. Мать всё ещё боится запаха дыма. Говорит, это с детства привычка, но мы оба знаем, откуда. Скидываю кеды на пороге общажной норы. Рюкзак летит на кровать — Васёк, по традиции, матерится. Ох, если бы это его «сделаешь из меня заику, придурок» давало хоть какие-то шансы жить в комнате одному, я б обзавелся полчищем рюкзаков и практиковал метание ими 24/7. Но нет, тут попросту без шансов. Зависаю в YouTube, пока Васёк пыжится над домашкой и подготовкой к экзаменам. В лицо летит просьба «включить наушники и ржать потише», отчего возмущенно фыркаю, но тянусь за проводными. Распутываю их, чуть ли не представляя куклу Вуду с лицом своего соседа: белобрысого, конопатого, с носом-картошкой и огромными коровьими глазами. Вечно сосущего свой клубничный бабский вейп и закатывающего глаза от всего, с чем не согласен, но аргументировать ума не хватает. Вспоминаю тонкие длинные пальцы, обхватившие сигаретный фильтр. Недовольную линию шершавых губ. Глаза цвета серо-грязной, размытой акварели. Отмахиваюсь, как от наваждения. Кажется, у меня потихоньку течёт крыша. Открываю «исходящие» и нахожу его номер, долго гипнотизируя его свинцовым взглядом. Оглядываюсь на ссутулившегося за столом Васька. Окидываю бессмысленным взглядом комнату, ищу сам не знаю что. Беззвучно, на автомате, проговариваю вызубренный наизусть номер, после чего нажимаю на «Заблокировать». Это должно помочь не сойти с ума. По крайней мере, не так быстро. Он никогда не узнает, что попал в «чёрный список», ведь он в гробу видал мне звонить. Втыкаю наушники, всё ещё мысленно четвертуя Васька, и продолжаю смотреть случайное видео без особо смысла. Сердце ходит ходуном. *** Выслушиваю от человека, называющего себя моим «другом», как быстро и легко выйти из роли «унылого говна» и начать жить полной жизнью. Под последним имеются в виду клубешники, алкашка и одноразовые связи. Пытаюсь представить, насколько сильно должен пасть в своих глазах, чтобы считать вышеперечисленное «упущенной молодостью». Киваю: без вписок жизнь «пустая». Лишь бы отвалил. Думаю об уютных летних вечерах, что проводили вместе. О первом поцелуе на закате, потеющих ладонях и взгляде в пол. О выкуренной на двоих сигарете и его мерзнущих пальцах в карманах моей куртки. Обмениваюсь парой дежурных фраз с отцом, колупаю больнично-желтую краску на стене. Прошлые жильцы нашей комнаты явно не закрыли какой-то психиатрический гештальт. Смеюсь со своей же шутки, вынуждая отца уточнять, всё ли у меня в порядке. И точно ли с головой. В очередной раз обещаю приехать на каких-то фантомных выходных. Злобно цыкаю на Васька, что то и дело проверяет, а не планирую ли я уже сворачивать свой разговор. Когда встречаюсь с его прищуренным взглядом в очередной раз, закатываю глаза и, подхватив телефон, выхожу в коридор. Рассматриваю вечерний город из окна под монотонный монолог отца об изменении графика работы и подъемах в шесть утра: жаль его сильнее, чем себя. *** Попадаю под раздачу в университете. Из-за пропусков, вяло-ленивых ответов на семинарах и не скрываемого безразличия к учебному процессу. Смиряюсь с происходящим, скачивая список билетов из группового чата. Мысленно благодарю старосту. За ответственность и толику сочувствия к простым смертным. Соглашаюсь с тем, что «горбатого — могила исправит, а меня — подойти на зачёт». Русская рулетка в голове предлагает угадать название предмета с трёх раз. Со второго выходит. Останавливаюсь за павильоном, достаю сигарету. Датчик снова пищит — коротко. Руки трясутся, то ли от волнения, то ли от ожидаемой дозы никотина. Пускаю серое облако дыма на город, под звуки спешащих машин. Едва слышно подходит Илья, еле заметно кивает и просит прикурить. Щелчок моей пьезо, ещё один. Огонь — ему, глаза — в сторону. Подальше от этих — обсидиановых, тусклых, но живых. Стоим, по классике, как два идиота. Я — с мыслями о недоступном абоненте. Илья — чуть в стороне. Не должно тянуть, но тянет. «Ну же, сделай же шаг» — отдаёт импульсом в моей голове. Вот только там и остается. Спешно докуриваю, провожу по нему глазами. Он, не моргая, по мне. Шевелит губами в попытке что-то сказать, но вдруг замолкает. Смотрю на губы, будто на глаза. «Нет», — думаю я, — «Нам точно не по пути». Бросаю окурок, сжимаю челюсти и первым прощаюсь. Илья остаётся нервно курить и сверлить взглядом спину. Прыгаю в первый попавшийся автобус, забиваюсь в дальний угол. Громко выдыхаю, выравниваю бой сердца. Раз-два-три. Раз. Два. Три. Опускаюсь на единственное свободное сиденье и оглядываюсь по сторонам в поиске номера маршрута. Тридцать седьмой, значит, мой. Втыкаю наушники и закрываю глаза. Ровно на семь песен из плейлиста. Третья всегда включает то утро. Стена в саже, полосатая от пальцев. Дверь в детскую не поддалась, из щели — горячий воздух. Сестра отчаянно зовёт по имени, но вдруг смолкает. Мать бьёт в дверь, отец хрипит в трубку. Автобус клюет носом. Я досчитываю до семи, сжимаю поручень. Ловлю себя на том, что до сих пор ищу Лекса в толпе, за окном. В смазанных лицах на мосту, у нашей лавки, где мы считали пролёты. На выходе из автобуса слышу звук сообщения. «Вписка завтра?» — белая плашка на экране. Большой палец стопорится над контактом «друга». Экран темнеет. Лицо обдаёт лёгким жаром. «Завтра» скользит по задворкам сознания раскатистым эхом. «Завтра» не терпит отговорок и не даёт шансов на побег. «Я приду». Отправлено. Блокирую телефон и пулей вылетаю в раскрытые двери автобуса, лицо покалывает от холодного весеннего ветра. Перед глазами вчерашний день: очередной «абонент недоступен» и единственный контакт, оказавшийся в чёрном списке. Шрам на руке зудит, просится под ногти. НА-ДО-Е-ЛО. Жалеть себя надоело. Слышать в рандомных голосах его. Ожидать входящего звонка с номера, что давно стал чужим. Переигрывать всякий раз диалоги в поисках первопричины. Утешать себя тем, что было, и тем, чего бы не случилось никогда. Запахиваю ворот куртки, считаю трещины в асфальте и шагаю в сторону общаги. То самое «завтра» всё ещё бьёт током по нервам. *** Когда при рождении раздавали чувство стиля, я стоял в очереди за апатией и умением делать из мухи слона. Кручусь перед зеркалом, примеряя по очереди пять одинаковых футболок. Цепляюсь за крайнюю, оставляя остальные четыре валяться горой на кровати. Влезаю в синие джинсы и потрепанные кеды, смахиваю вбок отросшую челку. Зыркаю на соседа, который, кажется, со вчерашнего дня не менял позу за столом. Глупо ему улыбаюсь и хлопаю входной дверью. Сказать, что «друг» в ахуе, — ничего не сказать. Стоит, частит ресницами, дёргает нижнюю губу, пытаясь понять, сон перед ним или видение. Потом договаривается с собой, ухмыляется, как придурок и выдаёт скромное: «Привет». Прохожу внутрь, задыхаясь от запаха алкоголя и сигарет. Под тупой кальянный рэп и приветствия тех, с кем ни разу даже не здоровался, скидываю ветровку. Криво улыбаюсь «другу» — с порога подгоняет банку светлого. От её прохлады по коже мурашит. Пока все обнимаются и орут друг другу в ухо, успеваю пересчитать выходы. Раз — входная дверь, два — балкон, три — коридор к кухне. Теперь всегда так. Выбираю место ближе к выходу, посреди сосущейся пары старшекурсников и стены. Последняя в обмене слюней, конечно же, не участвует. Прислоняюсь к ней плечом, чтобы не оставлять за спиной пустоту. Так проще дышать. Телефон «придурка» режет комнату вспышками сторис. Он считает лайки, я — минуты до ухода. Запоминаю расположение холодильника со светлым нефильтрованным. Возможно, алкоголизм и правда скрасит мой вечер. А может быть, и всю жизнь. Потягиваю пиво, ленивым взглядом окидывая присутствующих. Пьяные лица сползают в один мутный ком. Яркими пятнами вспыхивают: красные ногти с облупленным лаком, розовый глянец вместо рта, серебристый глиттер на скулах. Я тут действительно никого не знаю. Свыкаюсь с этой мыслью и погружаюсь в себя, решая, какова социальная норма времени для вписки. Торгуюсь сам с собой на час, при условии, что запасы холодного пива не иссякнут. Внезапно кто-то трогает за плечо. От неожиданности подскакиваю и замираю. Илья. Всё такой же молчаливый и сосредоточенный, с пытливым взглядом чёрных глаз, окаймленных длинными-длинными ресницами. Такими, что любая девчонка бы сдохла от зависти. Держит в руках колу с виски, смотрит прямо в глаза, уверенно, с вызовом. Киваю на свободное место рядом. Садится, делает большой глоток и отставляет стакан. Поворачивается ко мне и начинает говорить. Смысл слов ускальзывает от восприятия, но голос... Бархатистый и низкий, завораживает и заставляет замереть во мгновении. Я всё ещё думаю, что Илья красивый. Я всё ещё уверен, что нам не по пути. *** Просыпаюсь, щурюсь от яркого солнца, бьющего прямо в глаза. Голова раскалывается, во рту пересохло. Хочется то ли выпить, то ли выпилиться. Укутываюсь посильнее в одеяло, а затем резко вздрагиваю, — светлая люстра и дежурная полка книг — отдаленно не напоминают мою убогую комнатушку в общаге. Выпутываюсь из одеяла, ошалело хлопаю глазами, не примечая нигде свои вещи. Шумно сглатываю, пытаясь вспомнить вчерашний вечер и найти хоть одну адекватную причину не проводить утро воскресенья в чужой хате. Пиво, Илья, снова пиво, игривая ухмылка «друга», что волшебным образом «проходит мимо». Илья, с улыбкой подающий мне виски с колой. Потеряв берега и поплыв, залипаю на его глазах, облизываю пересохшие губы. Кажется, пару раз сорвалось «Лекс», и я ляпнул про «охуенно сексуальный голос». Слишком долго его слушал — и в итоге сам предложил «уединиться». Ебаный стыд. Ведь зарёкся же пить… Запоздало замечаю джинсы, торчащие из-под кровати. Вытаскиваю несчастную вещь, одеваюсь. А сам думаю, куда делась футболка. И о том, каким образом смыться отсюда, предварительно стерев ему память. Запинаюсь о ножку мебели и зажимаю костяшками пальцев рот — лишь бы не завыть. Морально готовлюсь ливнуть в куртке на голое тело. Сосед всё равно дальше экзаменационных билетов не видит. Привёл бы я в комнату бабу и уложил её на его кровать — единственное, что услышал бы: «А потише можно? Мне билеты надо учить!». Но Васёк может быть абсолютно спокоен. Бабу я не приведу. А если её приведёт он, не буду вслух оценивать размер её сисек и длину ног — мне фиолетово. Оглядев напоследок непривычно чужую комнату, тихо двигаюсь к выходу. По пути мысленно молюсь всем существующим богам, чтобы хозяин этой общажной норы не решил вернуться именно сейчас. Но я вообще-то даже в хвост очереди «верующих» не вставал, так что в дверях едва не врезаюсь лбом в Илью, который ровно в этот момент решает войти. От неожиданности он роняет поднос с кувшином кофе и несколькими чашками. Звон бьющейся посуды и горячая жидкость, разлитая на пол, отрезвляют обоих. Хочется исчезнуть за кроватью. Илья, пробормотав что-то нечленораздельное, опускается на пол и начинает собирать осколки. Машинально сажусь рядом и подбираю остатки керамики, некогда бывшей красивыми кофейными чашками. «На счастье» — глупо протягивает Илья, а я краснею, понимая, что это, по сути, первая внятная фраза в мой адрес. За исключением вчерашнего, после которого хочется стучаться головой о стену и жалобно причитать. Ничего не отвечаю, просто отдаю ему собранные осколки. Забирает, поднимается. Возвращается уже с пачкой салфеток и начинает вытирать пол. Всё это время тупо висну, не зная, за что зацепиться. Илья, видимо, тоже что-то осознав, не произносит ни слова. Периодически кидает взгляд на мой обнажённый торс — улыбается уголками рта. Чётко проступают ямочки на щеках — ему это совсем не идёт. Вспоминаю ямочки у Лекса, и на душе становится мерзко. Я целенаправленно искал вчера замену? Или же мне удалось обмануть самого себя? Со внезапной уборкой покончено. Илья выпрямляется, отряхивает домашние штаны и проводит большим пальцем по нижней губе. Отвожу взгляд, вспоминая, какими они могут быть влажными и горячими. Слышу, как он предлагает сварить ещё кофе, но поспешно отказываюсь. Мне нужно выйти из этой комнаты. Прямо сейчас. Выдохнуть. Исчезнуть. Отпирает цепочку на секционной двери, отходит в сторону. Не задерживает, не задаёт неловких вопросов. Будто мысли читает и четко следует инструкциям в моей голове. Только уже на выходе, пока зашнуровываю кеды, вручает мне футболку, не сразу выпуская ту из рук. Соприкасаются ладони — отпускаю первым. Я знаю, что ему хочется что-то спросить, но он пересиливает себя, чтобы мне было комфортно. Скомканно благодарю, роняю колкое: «Прости, у нас ничего не выйдет» и выскальзываю в коридор. «Это из-за Лекса?» — слышится четкое в спину, отчего замираю, не находя нужных слов. Оборачиваюсь, мажу расфокусированным взглядом по нему и стыдливо киваю. Бросаюсь вниз, с пятого на первый, по общажным лестницам. Всё из-за чёртова Лекса, что до сих пор не утратил надо мной свою власть. Власть, что ему самому не сдалась нахер. Выбегаю во двор, прислоняюсь к бетонной стене. Спину покалывает от холода, зато проясняется взгляд. Вижу чётче окружающий мир, но до сих пор не вижу перспектив отношений с кем-либо. Илья оказался не в то время и не в том месте. И это — его единственный минус. *** Неделя уходит в безликую серость. Илья исчезает из поля зрения, как будто и не было той ночи. Слушаю вполуха лекции, буравлю взглядом пустой ВК-профиль — тот самый, чей хозяин «был в сети 5 минут назад». За год там так ничего и не изменилось. Никаких тебе фотографий с новым партнёром, репостов двусмысленных цитат и тупых мемов с волком. Пустая страница, немногим разнообразнее чёрного квадрата Малевича. Раздражённо блокирую телефон и впиваюсь взглядом в тёмный затылок Ильи на первом ряду. Чувствую, что отключаюсь, уплываю мыслями туда, где когда-то было тепло. Вижу его в толпе у выхода. Делаю вид, что не заметил. К горлу подкатывает мерзкий ком. Я ничего никому не обещал, всего лишь отпустил себя, но на душе скребутся кошки. Использовать для этого Илью, который цепляется взглядом с начала учёбы, было совсем не по-пацански. Я будто нарушил неписанный кодекс чести. В перерыве выхожу покурить, борясь с желанием не возвращаться. Боязливо осматриваюсь по сторонам, надеясь не увидеть знакомой тёмной макушки. Я не знаю, что ему сказать. Все слова в голове выглядят глупо. Никотин обжигает горло, отчего надсадно давлюсь. Он подходит, бегло меня оглядывает, прислоняется к кирпичной кладке. Достаёт сигарету и протягивает мне, прося прикурить. Впопыхах лезу не в тот карман — на влажную землю падают какие-то чеки, звякают ключи. Выуживаю, наконец, зажигалку. В свете пламени еще отчётливее вижу блеск его тёмных глаз. Замечаю дрожащие пальцы, напряжённую челюсть. Стыдливо отвожу взгляд, думаю о вчерашнем. О Лексе. И о «нас», которых уже год как не стало. Иногда всё возвращается одним звуком. Кухонные часы на 03:17, красный диод моргает вслепую. Голос зовёт по имени, дальше — только писк датчика. «Я здесь» — повторяю беззвучно, — «Я. ВСЁ ЕЩЁ. ЗДЕСЬ». До боли прикусываю верхнюю, тянусь поближе. Пьезо трескает — воздух дрожит. Илья — стена спокойствия, оплот для утопающих вроде меня. В голове он — Данко с пафосной Zippo: щёлк — и последние ошмётки своего горящего сердца наружу. В жизни — такой же живой, уставший парень с этой чёртовой зажигалкой; щёлкнет — и у меня в голове снова гудит. Он — один из немногих, кому я позволю разглядеть во мне что-то живое. От этого только страшнее. Проще думать, что лучше бы он прошёл мимо. Неуклюже наклоняюсь, подбирая промокшие бумажки и ключи. Сую всё в карман, пока окидываю взглядом тонкие стройные ноги напротив. Тёмные облегающие джинсы с потёртыми коленями. Подвисаю в полусогнутой позе, отчего-то боясь подняться и посмотреть в глаза своему страху. «Ничего не было» — обухом по голове, да так, что слова знакомы, а смысл не доходит. Вкидываю в пустоту: «Что, прости?». Застреваю на его точёном профиле. Нет, нет, это просто бред, чтобы меня успокоить. «Ты был не в себе» — говорит чуть в сторону, как будто повторяет чужие слова. Закусывает нижнюю губу, улыбается невпопад. Переступает с ноги на ногу. Глаза ускальзывают; дым висит между нами. Совсем другой Илья, не тот, что тих и замкнут. И тянет. И бесит. Перед глазами проплывает вечер: пиво, виски-кола, мои пальцы в его тёмных волосах, рука на колене, предложение «уединиться», промах по кнопкам такси, смазанные поцелуи в машине. Пьяно-неуклюжий подъём на третий, попытка не свалиться с лестницы, трижды повторённое «Илья, ты такой хороший». Щелчок замка, стена, горячий поцелуй, тёплая ладонь на шее. Не отводит взгляд, теребит свою Zippo: «Ты трижды назвал меня Лексом», — и после паузы ровно: «Но я — не он. Так — не могу». В тишине — только моё раскатистое: «Бляяяяяяяять». Виноватое лицо, нервное сглатывание; хватаю себя за рукав — заземляюсь. Победитель в категории «Проеб этого года» определен задолго до рассмотрения жюри. Не в том дело, что не решаюсь поднять взгляд — хуже не успеть исчезнуть и списать весь позор на кого-нибудь другого. Опираюсь спиной на кирпичную стену, сбивчиво кашляю, подавившись всё ещё тлеющей сигаретой. Делаю глубокий вдох, задираю голову, мысленно матерю Лекса, надеясь, что у того сгорят к чертям собачьим уши. Когда-то он вытаскивал меня с самого дна: водой, фонарями и счётом до десяти. Теперь — только кирпичная стена за спиной и зритель напротив. Тонкая линия его улыбки даёт понять: спектакль окончен, свет погас. Нервно веду плечами, мямлю какие-то извинения и опускаю голову. Не выдержу смирения и жалости в глазах цвета вязкой смолы. Последнее, что вижу, — сгорбленную спину человека, которому когда-то не был безразличен. Сегодня я отчаянно ненавижу Лекса. И так же отчаянно хочу стереть память — себе. *** Учебные недели летят со скоростью света. Рутина поглощает, крадёт последние отголоски серотонина, сбивает с ног. Экзамены, зачёты, пересдачи, снежный ком из имён преподавателей и каких-то предметов, шумные очереди из студентов, робкое, на автомате: «Валит или нет?». Надрывный плач Полины, отличницы, не получившей очередное «пять». Бормотание соседа, шорох тетрадных страниц, беспокойство родителей, редкие вопросы «друга»: «Ну как дела?», однотипное «Норм», отосланное на автопилоте. Разводы грязи на кедах, брошенные мимо мусорки окурки, одинокий контакт в блокировке, пара треков годовой давности на репите. И Илья, не кидающий и взгляда в мою сторону. Я — кидаю. И делаю вид, что нет. Зябко. За универом пусто, только ржавая урна и запах вчерашних сигарет. Укутываюсь посильнее в ветровку, провожаю взглядом знакомый затылок. Проходит так, словно справа от него — пустое место. Усмехаюсь. И в чём же он не прав? Роняю пепел на промокшие кеды, провожу языком по губам, как по ране. А не пойти бы им всем дружно чёрту?! Лексу — с его «Прости, Макс, я выгорел рядом». Илье — с его правильностью, добротой и прямым взглядом. «Другу» с его очередным «всю молодость просрёшь». Родителям с их ожиданием, что вот-вот — Максим возьмётся за ум и принесёт им в подоле пятёрки. Пусть горит всё сразу, я устал гасить. Срываюсь с места. Сам того не ожидая, врезаюсь в Илью, чуть не сбивая его с ног. Фыркаю, не отвечая на приподнятые брови, и пролетаю дальше — без извинений, без взгляда. Он молчит. Ему же лучше. Нахер. Сегодня Илья идёт нахер. Никого, абсолютно никого не хочу видеть. Быстрым шагом добираюсь до алкомаркета. Хватаю первую попавшуюся бутылку водки в руки. «Закуска?» — нет, пожалуй. Аппетит — выбило выстрелом. Сквозным. На кассе хватаю чёрный пакет, чуть не роняю водку на пол, когда пытаюсь поймать пузатую бутылку с квасом. Под задумчивым взглядом продавца выбегаю на улицу и застываю. Бухать в общаге — не вариант. Вписоны «друга» — сразу мимо. Надрывно усмехаюсь — вслух. Упиться бы вусмерть — да негде. Плотнее сжимаю ручку пакета, растерянно оглядываю однотипные панельки, облезшие балконы, пустую детскую площадку. Выливаю водку — в «квас», кидаю «квас» в рюкзак, бутылку — в бак. Стекло взрывается глухим звоном. Иду, не оборачиваясь. Через вахту пробегаю пулемётом. В подвал — оттуда — в прачечную. Растворяюсь в гуле машин, запахе порошка и влажного хлопка. Швыряю рюкзак под стул, пью сивушный «квас» глотками, пока в горле не начинает щипать. Впиваюсь ногтями в пластиковый, потёртый корпус зажигалки. Страшно хочется курить, но окон нет, а датчик мигает красным. Кожа на запястье — снова горячая. Дёргаюсь, проливаю. Пахнет спиртом и дымом, хотя вокруг только порошок. Глотаю ещё. Становится тише. Легчает. Дверь хлопает — двое в пижамах с мешком белья. Смеются, матерятся, ищут свободную машинку. Я не прячусь. Им всё равно. Мне — и подавно. Барабан гудит в унисон с висками. Пихаю куртку под спину, оседаю корпусом на пол. Не выпускаю бутылку. Свет тухнет, а я — вместе с ним. Перед самым провалом кажется, что зову его по имени. Не «Лекс» — Алексей. Просыпаюсь от яркого света в лицо. Голова трещит, взгляд расфокусирован. Пахнет чистыми простынями и порошком. Разлепляю глаза, и осознание — кирпичом на голову. Рядом кто-то ставит корзину на стол, засыпает порошок. Поднимаю голову — Илья. В свете лампы, бледный, сосредоточенный, рукав закатан, в пальцах — застывшая Zippo. Взгляд упрямо мимо, брови сдвинуты. Опускаю глаза: пустая бутылка из-под кваса, мокрое пятно под пластиковым стулом, скомканная ветровка на полу. Воняет спиртом — будто изнутри. Стыдно до дрожи в челюсти. Он возвращается к своей корзине. Не оглядывается. И я — тоже. Не читает лекций. Уходит — я один. Зарываюсь лицом в куртку и тихо скулю. Хочется то ли сдохнуть, то ли поблевать. План был простой до чёртиков — забыться и забыть. Забыться — вышло. Забыть — не очень.