The blood oath.

Chapter III. Un nouveau jour — une nouvelle vie.

“Утро — это не время суток, а состояние души” —

Альбер Камю (перефразировано из его дневников).

За окном хлестал ливень — такой, что капли стекали по окнам густыми потоками, будто кто-то вылил на замок ведро за ведром ледяной воды. Стекло дрожало от ударов ветра, а озеро за его пределами слилось с небом в один сплошной свинцовый водоворот. Всё в этот день дышало сыростью, хмуростью и непробудной усталостью — будто сама погода решила отразить настрой тех, кто застрял между бессонной ночью и безжалостным утренним подъёмом. В комнате трёх слизеринок царил полубеспорядок, оставшийся после ночных сплетен, которые затянулись, кажется, до второго века до нашей эры. Подушки были разбросаны, одеяла сбились в кучи, где-то на полу валялась коробка шоколадных лягушек, а с кресла сползла мантия с вышитым гербом факультета. На одной из кроватей распростёрлась Дафна, укрывшись почти с головой одеялом, обнимая подушку, как последнюю надежду спастись от наступающей реальности. — Дафна, — процедила Пэнси, не оборачиваясь от зеркала, где уже пятую минуту сражалась со своими стрелками, — если ты сейчас же не встанешь, Кас тебя выкинет из окна. И, поверь мне, она даже не подумает, есть ли там кто-то, чтобы тебя поймать. Пэнси, уже в форме, но с бьющимcя нервом в левом глазу, стояла перед зеркалом, пытаясь привести в порядок макияж. Веки у неё были накрашены с идеальной дымкой, но стрелки… стрелки не шли. Левая, несмотря на все усилия, упрямо сбивалась вниз, а правая — тянулась, как проклятая, к уху. — Тут даже магия не поможет, — фыркнула Пэнси, с раздражением ткнув палочкой в зеркало. Зеркало молча приняло её злобный взгляд, и, кажется, даже посочувствовало.— Я клянусь, будто мои глаза за ночь поменялись местами. Тем временем Дафна сражалась с совершенно другим врагом — собственным телом, которое, казалось, было готово отдать душу, лишь бы ещё пять минут пролежать в тёплой постели. Она зарылась лицом в подушку, обвив себя одеялом, словно готовилась к зимовке, и на все призывы реагировала только сердитым ворчанием. Кассиопея уже была полностью одета — чёрная школьная мантия сидела на ней безупречно, под ней белоснежная рубашка и галстук слизерина, завязанный строго и аккуратно. На груди поблёскивал значок старосты, а волосы слегка небрежными волнами рассыпались по мантии. Она сидела на своей заправленной кровати. На её коленях лежала собранная сумка, она тщательно проверяла содержимое — перо, чернила, свитки и пара учебников. — Это потому что ты рисуешь стрелки так, будто сражаешься с гоблином. И всё же терпение имеет предел. Кассиопея поднялась, подошла к краю комнаты и ловким движением метнула подушку в кровать Дафны. — Дафна, — её голос прозвучал тихо, но с той холодной уверенностью, от которой вставал бы даже барон Кровавый, — если ты не встанешь сию же секунду, я в тебя метну что-нибудь помощнее подушки. Мы уже пропустили завтрак, а до начала урока осталось пятнадцать минут. Из груды одеял раздался глухой стон. Секунду спустя с кровати соскользнула рука, затем появилась голова с спутанными волосами и с мученическим выражением лица. — Да встаю я… — протянула Дафна голосом человека, которому только что сообщили о конце лета и начале катастрофы. — Ну вот, смотри, она умеет говорить! — саркастично воскликнула Пэнси, всё ещё сражаясь со своими стрелками. Она медленно выползла из своего кокона, волосы растрёпаны, майка сбилась на бок, и на щеке виднелся след от подушки. — Ты выглядишь как труп, воскресший ради урока по трансфигурации, — как-то слишком довольно пропела Триаль. — Чувствую себя также, — отозвалась Дафна, сев на край кровати и моргая, будто не верила, что утро действительно наступило. — Добро пожаловать в реальность, — буркнула Пэнси, с облегчением закончив с макияжем и натягивая мантию. Они торопились. Завтрак был благополучно пропущен, хотя метания Гринграсс по комнате, хоть чуть-чуть скрасили картину двум недовольным и оставшимся без завтрака слизеринкам. — Пошлите уже, — протянула Касс, поправляя ремешок своей сумки, — Иначе первое, что мы увидим сегодня — это лицо Снейпа. А у него в дождь особенно мрачное настроение. — У него вообще хоть когда-то бывает не мрачное? — пробурчала Дафна, стягивая свитер через голову. — Бывает. Когда он снимает баллы с Гриффиндора, — бросила Пэнси, открывая дверь. — А теперь марш. Вперёд, дамы. И они, с разной степенью бодрости, покинули комнату, оставив за собой аромат духов, шелест мантии и тёплое послевкусие ночных сплетен. В подземельях начинался первый школьный день — шумный, быстрый, насыщенный… как и сама жизнь в Хогвартсе. До звонка оставались считаные минуты. Каменные коридоры Хогвартса, обычно наполненные гулом голосов, шагов, перешёптываний и всплесков магии, теперь были почти безмолвны. Только эхом отражались отдалённые звуки торопливых шагов — кто-то, как и они, безнадёжно опаздывал. Кассиопея, Пэнси и Дафна бежали по коридору, как единый слаженный поток — мантийные подолы взлетали за ними, а туфли чётко отстукивали по камню. В воздухе витал запах пыльных старых гобеленов, свежей чернил и капель дождя, что кто-то принёс с собой в школу. — Жалкие три минуты, — пробормотала Пэнси, перепрыгивая через ступеньку. — Макгонагалл нас живьём зажарит, — поддержала Кассиопея. — И переведёт мыть котлы весь год без права обжалования, — добавила Дафна, тяжело дыша, но не снижая темпа. Кассиопея вдруг замедлилась. Заметила. У стены, почти незаметный, стоял первокурсник в черно-зелёной мантии с гербом Слизерина. Щуплый, с вихрами пшеничных волос, неловко перехватывавший слишком тяжёлую сумку. Он казался совершенно выбитым из реальности — широко распахнутые глаза, сжавшиеся плечи, и взгляд, блуждающий по коридору, как у того, кто вот-вот расплачется. Кассиопея резко остановилась, заставив подол своей мантии взметнуться. — Я вас догоню, — твёрдо сказала Касс, сворачивая к стене. — Касс, она тебя превратит в вазу, — бросила Пэнси, сбавляя шаг, но та лишь махнула рукой, не оборачиваясь. Её силуэт уже отделился от подруг, утонув в тишине коридора. Пэнси и Дафна исчезли за поворотом, а Кассиопея подошла к мальчику. Коридор казался бесконечным: вытертые ковры, готические арки, сквозняки, пахнущие каменной прохладой, и слабо мерцающие факелы, чьё пламя отбрасывало на стены нервные, будто живые тени. В этом полумраке всё выглядело куда страшнее, чем днём: даже портреты молчали, наблюдая за происходящим из-под тяжёлых век. Кассиопея тихо подошла к мальчику, не торопясь — не потому, что они не спешили, а потому что сейчас для него важнее было не опоздать, а почувствовать: он не один. Он был крохотным, с вихрами соломенных волос, выбивавшимися из-под капюшона. Мантия на нём казалась чужой — как будто её сшили на кого-то в два раза крупнее. Она соскальзывала с плеч, путаясь у ног. В глазах — страх и замешательство, знакомое каждому первокурснику, но редко замечаемое. Он вздрогнул, услышав её шаги, но, узнав, кто перед ним, вытянулся, будто инстинктивно пытаясь казаться старше, чем был. Щёки залились краской, а пальцы крепко сжали ремешок потёртой сумки, словно только он и удерживал его в этом огромном, холодном замке. — Ты чего тут один? — голос Кассиопеи прозвучал тихо, но твёрдо. Это был не вопрос, требующий объяснений, а голос того, кто уже принял ситуацию и готов помочь. — Я… я не знал, куда идти… — его голос дрожал, — я думал, что… может, это не тот коридор… А потом… Он замолк. Поджал губы. Глаза заблестели. Кассиопея медленно присела рядом, уравниваясь с его ростом, и её мантия плавно растеклась по каменному полу, как чернильное пятно. Она смотрела на него без осуждения. Только с вниманием и чуть заметной улыбкой, которой в ней мало кто удостаивался. — Как тебя зовут? — Кассиэль, — пробормотал он, глядя в пол, а затем поднял глаза, — а тебя… Кассиопея, верно? — Верно, — кивнула она, и в голосе прозвучала тень удовольствия от совпадения имён. — Какой у тебя урок? — Заклинания… — Кассиопея улыбнулась шире, он ещё не знал, что это был один из самых любимых предметов её собственного брата. Девушка выпрямилась и мягко, но уверенно сказала: — Пойдём, я тебя провожу. И запомни: ты — слизеринец. Мы не теряемся. Мы… изучаем маршрут. В её словах было что-то большее, чем просто успокоение. Они звучали как старинная мантра, будто напоминание о роде, о крови, о наследии. Но и — о принадлежности. О том, что теперь он — часть чего-то большего. — Не бойся просить помощи у старших. Это не слабость. Это мудрость, — добавила она мягко, почти ласково. — Давай руку. Он не сразу понял, что она не просто предлагает путь. Она предлагает опору. И вложил свою маленькую ладонь в её — слегка теплую, сильную. Ту, что не дрожит, даже когда весь мир может рушиться. Они шагнули вперёд. Мальчик чуть припрыгивал, стараясь угнаться за её шагом, а она то ускорялась, то замедлялась, не отнимая руки. Камни под ногами были сырыми от дождя, в воздухе витал аромат мха и магии, а где-то далеко впереди уже звучали первые слова урока. Но страх ушёл. Исчез в коридорах, растворился в шаге рядом. Потому что рядом с ним шла она. Кассиопея Триаль. Староста факультета. Его личная стража, его первая победа над этим огромным, пугающим, новым миром. Его старшая слизеринская сестра, что поможет, если будет страшно.И этого, на сегодня, было вполне достаточно.

~

За толстыми дубовыми дверями класса профессора Флитвика царил знакомый хаос, сладкий гул возбуждённого щебетания первокурсников. Смех, потрескивание магии, хлопки случайных заклинаний — всё сливалось в живой поток звуков, столь характерный для первого урока заклинаний в году. Через щель в двери просачивался слабый аромат пергамента, пыльцы от феи-вспышки и немного озона — признак недавнего чарования. Они остановились перед дверью. Кассиопея чуть наклонилась к мальчику, теперь уже более собранному, хоть и с затаённой тревогой в глазах. Её взгляд был строг, но доброжелателен. Не давящий, а скорее направляющий — как у наставника, который требует, потому что верит. — Постучись и извинись, — мягко сказала она, выпрямляясь. — Нет ничего страшного, что ты опоздал. Главное — признать это. И сделать так, чтобы больше не повторилось. Её рука отпустила его ладошку. Крохотные пальцы неохотно отстранились, как будто в этой связи была та уверенность, которой ему не хватало. Мальчик сделал глубокий вдох, медленно подошёл к двери и постучал. Дверь открылась с лёгким скрипом, и на миг в проёме мелькнуло лицо профессора — крохотного, сияющего, будто весь он состоял из магии и доброты. За его плечом — ряды парт, головы учеников, звенящий в воздухе урок. Мальчик шагнул внутрь. Прежде чем дверь закрылась за ним, он обернулся — быстро, почти незаметно — и одними губами прошептал: — Спасибо. Кассиопея не ответила вслух. Но её улыбка была настоящей — тёплой, мягкой, как утренний свет над гладью чёрного озера. Той, которую редко кто видел на её лице. Искренняя. Без тени иронии, без бронзовой маски уверенности. Просто — человеческая. Как только дверь закрылась, Кассиопея выдохнула — коротко, почти незаметно — и в следующее мгновение, точно стрелой, сорвалась с места. Подол её мантии вспорхнул за ней, как крыло чёрной птицы. Каблуки отбивали по каменным плитам ровный ритм: та-тах, та-тах. Ветер из открытых окон коридора трепал её волосы, вырвав пару прядей из-под строгой укладки. Теперь — трансфигурация. И если Минерва Макгонагалл уже в классе, опоздание ей не простят даже старосте. Особенно такой. Но Кассиопея не боялась. Она просто бежала — пронзительно сосредоточенная, готовая к новому дню, с сердцем, в котором ещё теплел благодарный взгляд маленького слизеринца.

~

Кассиопея влетела на последний лестничный пролёт почти беззвучно, лишь подол мантии едва шелестел о холодный камень. Под каблуками отдавало гулом — отсечённым, словно по ней бил метроном. Перед дверью в кабинет трансфигурации она резко затормозила, провела ладонью по волосам, быстро поправив выбившиеся пряди, и лишь затем, глубоко вдохнув, толкнула тяжёлую створку. Дверь скрипнула — предательски громко, и словно по команде десятки голов обернулись к ней. Взгляды с ряда, где сидел Слизерин, были практически не заинтересованы, будто ничего не случилось, а ленивые и прищуренные взгляды она заметила со стороны Пуффендуя, они были оценивающие, будто Триаль стоит на суде, а не опоздала на первый урок в первый же день. Кто-то удивился, кто-то едва заметно усмехнулся. Атмосфера в классе резко натянулась, как струна. “Прекрасно,” — пронеслось в голове у Кассиопеи. — Мисс Триаль, — прозвучал холодный, властный голос профессора МакГонагалл, разрезая воздух, как стилет. — Вы опоздали на пятнадцать минут. Пауза. Пауза, в которую поместилась вся строгость декана Гриффиндора. — Это неприемлемо для старосты. Вы должны подавать другим пример — и в пунктуальности тоже. Шорох прошёлся по рядам, как ветер по колосьям — затаённые усмешки, приподнятые брови, короткие взгляды из-под лба. Кто-то из Слизерина тут же отвернулся, будто ничего не слышал. Взгляд Триаль скользнул по ее друзьям. Малфой лениво поигрывал пером, не глядя на неё, но губы его дрогнули в знакомой усмешке. Брат сидевший рядом с ним, весело подмигнул девушке, обернувшись через плечо. Пэнси и Дафна сочувственно покачали головой, то о чем они и говорили. А Забини, кажется, готов был расхохотаться от развернувшейся картины. Он точно будет припоминать весь оставшийся год. А Нотт вообще не обратил внимания, витая в своих мыслях. Кассиопея выдержала паузу, не опуская взгляда, и ответила спокойно, ровно, с достоинством, как учила бабушка: — Прошу прощения, профессор. Я помогала первокурснику добраться до кабинета заклинаний. Он потерялся. Она не оправдывалась. Просто констатировала факт. Минерва МакГонагалл на миг задержала на ней взгляд. Острый, изучающий, пронзительный. В её лице ничего не дрогнуло. — Минус двадцать баллов со Слизерина, — отчеканила она. — И вы, мисс Триаль, подготовите для меня свиток по сегодняшней теме — с полным теоретическим разбором. Надеюсь, вы найдёте на это время в своём плотном графике. Садитесь. — Разумеется, профессор, — безупречно вежливо кивнула Кассиопея. Она прошла вдоль ряда, спина прямая, подбородок чуть приподнят, глаза не бегают — а это всегда вызывало у других раздражение. Молчаливая грация, в которой слышался вызов. Села рядом с окном — рядом с Ноттом, её привычное место рядом с братом было занято Малфоем. Он даже не посмотрел на неё, только тихо пробормотал, не отрываясь от пергамента: — Идеально в своём позоре, мисс староста. Прямо как ты любишь. Кассиопея хмыкнула, вытаскивая из сумки перо. — Ты бы в обморок упал, будь ты на моём месте. — На твоём? — Теодор повернулся, лениво поднял на неё взгляд. — Я бы вытащил мальчишку из шкафа и вручил профессору как доказательство алиби. И ни балла бы не сняли. — Ну в следующий раз так и сделаю, — усмехнулась Кассиопея. И в этот момент в кабинете снова повисла тишина — профессор начала объяснять материал, и звук её шагов по деревянному полу смешался с шелестом страниц. Снаружи дождь с каждой минутой усиливался, крупные капли барабанили по высоким готическим окнам, стекали мутными дорожками по старому стеклу. Казалось, сама погода решила сопровождать урок трансфигурации — сложный, чёткий, требующий сосредоточенности и хладнокровия. Кассиопея сидела прямо, плечи расправлены, перо в пальцах двигалось почти беззвучно — чётко, выверенно, словно танец на бумаге. Почерк — острый, угловатый, со строгими росчерками. Она вписывала формулы превращения, параллельно делая пометки на полях: тонкие стрелки, знаки внимания, короткие ремарки вроде «применить на органике» или «вариативность заклинания от силы волшебника». Теодор рядом казался скучающим — подбородок подперёк рукой, взгляд блуждал по классу, иногда задерживаясь на преподавателе, но чаще — на ком-то из учеников или симпатичных учениц. Один раз он скользнул взглядом по Триаль, задержался на пере в ее руках и на пергаменте, но тут же отвернулся, как будто ничего не было. МакГонагалл, несмотря на возраст, ходила по кабинету легко, её мантия почти не шуршала. Она объясняла превращения неодушевлённых предметов в живых существ — сложную, требующую точности тему, которую многие ученики терпеть не могли. На её столе стоял старинный бронзовый канделябр, чья центральная свеча была уже наполовину обращена в белоснежную крысу с блестящими глазами. Пример урока. Прямо как у неё всегда — строго, наглядно и без компромиссов. — Мистер Сэвидж, почему трансфигурация неживого предмета в живое существо считается одной из самых опасных форм? — раздался её голос. Парень с Пуффендуя замер, глаза метнулись по учебнику. — Эм… потому что… объект не может… эээ… выдержать… биомагическую нагрузку? — Почти, — кивнула профессор, — но недостаточно. Потому что, в отличие от обратного процесса, воссоздание живого требует не только магии, но и понимания сущности. Души, если хотите. Она медленно прошлась вдоль ряда, взгляд её пронзал студентов, как иглы. Кассиопея тихо выдохнула и аккуратно приподняла руку. МакГонагалл заметила её сразу. — Мисс Триаль? — Формула превращения объекта в живое существо требует учёта трёх обязательных компонентов: структуры, энергии и импульса. Без последнего результат будет нестабилен — создастся оболочка, но не сущность. Поэтому трансфигурация без импульса чаще всего даёт сбои или даже распад объекта. — Прекрасно, — кивнула профессор с лёгким удовлетворением. — Именно об этом мы будем говорить на следующем занятии. Приготовьте, пожалуйста, эссе на тему различий между внутренними и внешними источниками магического импульса. В классе послышался лёгкий вздох — не раздражения, а уважения. Слизеринцы бросили на Кассиопею взгляды — уважительные, молчаливые. А с других столов, где сидел Пуффендуй, нахмурился: — Вот опять Слизерин выслуживается. Но Триаль даже не смотрела на них. Она снова опустила взгляд на пергамент. В уголке листа уже начинала вырисовываться изящная зарисовка — маленький символ, что-то между стилизованным гербом и символом крыла, выведенная тонкой линией, почти не заметная. — Я даже успел соскучиться по твоим показным академическим триумфам, — пробормотал сосед вполголоса, склонившись ближе. — Теперь всё снова как в прошлом году. Кассиопея приподняла бровь, даже не отрываясь от письма. — Скучал? — отозвалась она тихо. — Это была ностальгия или зависть? — О, исключительно эстетическое наслаждение, — прошептал Нотт и чуть усмехнулся. — Ты ведь — живая иллюстрация, как можно убить одним взглядом и двумя абзацами эссе. — Уж извини, что постичь твоих методов “сижу тихо, наблюдаю и поражаю на практике”, мне не дано. — А зря, — фыркнул он, — работает как часы. Но твой путь драматичнее. И в этой короткой реплике, полной насмешки и лёгкого веселья, было больше понимания, чем в длинных разговорах. Класс затих, когда МакГонагалл вернулась за кафедру. — А теперь… — начала она, — давайте попрактикуемся на превращении камешков в жуков. Только не перепутайте направление, пожалуйста. У нас уже были случаи, когда жуки становились камнями — и это не делает их более симпатичными. По классу прокатился смешок, но Кассиопея уже сосредоточилась. Она взяла камешек, положила его перед собой и прищурилась, вытянув палочку. Формула. Фокус. Точка импульса. Направление магии. И пока другие пытались, ошибались или хихикали, на её столе появился идеальный жук с изумрудным панцирем, который, кажется, слегка блеснул, как зеркало. Тихая, чёткая победа. Её любимая. Жук лениво пошевелил тонкими усиками и пополз по столу, будто и не был минуту назад серым угловатым камешком. Кассиопея наблюдала за ним пару секунд, затем аккуратно подцепила его кончиком пера и вернула обратно — позволить ему сбежать было бы слишком непрофессионально. За спиной Драко вздохнул, слегка откинувшись на спинку стула. Кассиопея обернулась и едва слышно посмеялась. Его жук был… ну, скажем, похож на жука, если не присматриваться. Больше напоминал нечто среднее между переломанным скорпионом и мыльным пузырём с лапками. — Знаешь, если ты ещё немного потренируешься, у тебя получится почти жук, — тихо прокомментировала Кассиопея, не отрывая взгляда от полученного создания. — Спасибо, профессор Триаль. Я запишу это в свой дневник успехов. — отозвался Малфой с кислой усмешкой. — На фоне стандартов МакГонаггал мы тут все — просто ошибки в учебнике по трансфигурации, — прокомментировал Теодор, разглядывая своего красно-оранжевого жучка, который получился сильно меньше, чем камушек. — Неправда. У тебя очень перспективная ошибка, — фыркнула она, убирая жука обратно в коробочку. Пока они обменивались подначками, МакГонагалл подошла к их партам. Её прямая спина и взгляд, вечно как прицел. — Мисс Триаль, как всегда безупречно. Пожалуйста, проследите, чтобы экземпляр остался в пределах контроля. Она перевела взгляд на Малфоя, сидевшего позади, на его почти-жука, и приподняла бровь. — А вот вам, мистер Малфой, стоит пересмотреть определение слова “позвоночник”. Сидевшие рядом тихо хихикнули. Драко с достоинством поправил мантию и чуть склонил голову: — Конечно, профессор. В следующий раз я вложу в него чуть больше жизнелюбия. МакГонагалл, кажется, была на грани того, чтобы закатить глаза — но сдержалась. Она ушла дальше по рядам, проверяя остальных, а в воздухе снова воцарилось мерное шуршание перьев, шелест мантии, звяканье флаконов с чернилами. Остаток урока шёл своим чередом — размеренный, как шелест дождя за окнами. Голос профессора МакГонагалл был всё тем же: ровным, спокойным, слегка сдержанным, но с той характерной строгостью, которая заставляла даже самых разговорчивых учеников невольно замолкать. Но в голове у Кассиопеи всё равно крутилась мысль: “Два свитка. Теория. Формулы. Примеры. Как будто я извиняюсь за то, что поступила правильно”. Это удручало. Не выводило из себя — нет. Когда прозвенел звонок, в классе произошло нечто вроде взрыва. Ученики оживились, послышался шорох сворачиваемого пергамента, скрип стульев, звон чернильниц и голос профессора, звучащий поверх всей этой какофонии: — Домашнее задание, я надеюсь, вы запомнили. Пергамент не менее полутора футов. Сдача — в четверг. Толпа учеников, в буквальном смысле слова, посыпалась из кабинета — кто-то вперёд, кто-то назад, кто-то боком, спеша на следующий урок. Как поток воды, прорвавшийся через плотину. Кто-то толкнул Кассиопею в плечо — она молча отступила в сторону, позволяя шумному потоку пройти. — Я в тебе не сомневался, — лениво произнёс знакомый голос. Натаниэль появился из-за её спины и легко положил ладонь ей на плечо. В другой руке он держал сложенный пергамент, на котором уже красовалась какая-то пометка — то ли домашка, то ли цитата из новой книги. Он был откровенно доволен. — Мог бы хотя бы посочувствовать любимой сестре, — пробормотала она, прищурившись на него, — минус двадцать баллов, между прочим. — А ты как думала? Старостам — особое внимание, — фыркнул он, — и особая кара. Сбоку к ним вплотную подошёл Блейз Забини, выглядевший так, будто провёл весь урок не за написанием теоретических выкладок, а где-то в клубе джаза. — Пэнси и Дафна влетели в класс буквально за секунду до появления МакГонагалл, — сказал он, усмехаясь. — У тебя не было ни шанса, Касс. Сама виновата, что решила играть в героиню Первокурсников. — Спасибо, дорогие друзья, за вашу драгоценную поддержку, — фыркнула Кассиопея. — Ну уж извините, что у меня есть совесть, — театрально выдохнула она, поправляя ремешок сумки на плече. — И кто-то, в отличие от вас, умеет сочувствовать растерянным детям, потерявшимся в катакомбах Хогвартса. — Ты не сочувствовала, ты вербовала, — заметил Теодор. — Я видел это лицо. Ты уже планируешь, кем он будет через пять лет. — Он будет подавать чай в моём кабинете, — отозвалась Касс с ангельской улыбкой. — И шептать: “Госпожа Триаль, вас ждёт делегация из Министерства”. Все расхохотались, сливаясь с потоком учеников, спешащих в сторону следующего кабинета. Коридоры звенели от голосов, резонанс шагов, запах пергамента и чернил, мокрой шерсти от промокших мантий — всё смешалось в единый школьный хаос, такой знакомый, такой живой.

~

Хогвартс снова жил своей особенной жизнью. Коридоры были полны обычного шума: шаги, голоса, редкие смешки, скрип перьев, забытых в сумках, и звонкое «ой!» где-то у лестниц, откуда, по всей видимости, снова упал чей-то учебник. А в центре этого хаоса — словно затейливая капля чернил на пергаменте — двигались семеро слизеринцев, как всегда, держась вместе, изящной расправленной формацией. Их манеры, походка, даже взгляды — всё выдавало в них породу. Их то боялись, то уважали, чаще — и то, и другое одновременно. Те, кто не были знакомы с ними лично, знали, что это лишь образы — аристократичные, ледяные, умные и опасные. Сокурсники со слизерина знали их совсем другими, веселыми, шумными, которые нарушают правила, организовывая самые лучшие вечеринки за всю историю Хогвартса. Над ухом едва слышно рассыпался смех — кто-то из девушек только что пошутил. — У нас сейчас вроде зельеварение? — спросила Дафна, бегло просматривая расписание, сложенное вчетверо. — Да, — ответила Касс, скользнув взглядом по группе первокурсников, промелькнувших мимо. — У нового преподавателя. Надеюсь, он вменяемый. Хватит с нас безумных профессоров с амбициями мирового господства. — Говорят, у него есть свой клуб. “Слизни”, кажется. Коллекционирует умных детишек, — добавила Пэнси, с притворной серьёзностью закатив глаза. — Как мило, — протянула Касс с оттенком сарказма. — Надеюсь, он хотя бы не кормит их настоящими слизнями. — И не использует как ингредиенты, — хмыкнул Нотт, лениво переступая через забытую где-то по дороге совиную перчатку. — Кстати, — вдруг заметил Блейз, бросив взгляд на девушек, — а почему вы, собственно, проспали? Я вас за завтраком не видел. Хотя по вашей косметике и глазам не скажешь. Кассиопея, Пэнси и Дафна переглянулись — многозначительно, почти заговорчески. — Ну-у, — протянула Пэнси, закручивая прядь волос вокруг пальца, — понимаете, мальчики, у девочек бывают разговоры, которые нельзя отложить. Важные. Серьёзные. Эмоциональные. — О да, — кивнула Дафна с серьёзным видом, — вроде обсуждения, какой цвет перьев лучше подчёркивает характер любовных писем. — Или того, кто из вас храпит, когда напивается, — хмыкнула Касс. Парни прыснули со смеху. Тео только качнул головой: — Я всё ещё жду день, когда хоть одна из вас скажет правду. — Мы просто разрабатывали план захвата мира, — невозмутимо добавила Касс, бросив на него невинный взгляд. — С подробной схемой, картой подземных ходов и расписанием смен дежурных привидений. — Тогда мне срочно нужно быть частью этого совета, — объявил Натаниэль. — Я требую место на троне. Или хотя бы кресло с подогревом. — Ты получишь должность придворного шута, — отрезала Пэнси. Они свернули за знакомый поворот, и перед ними открылся тёмный, прохладный коридор, ведущий к кабинету зельеварения. Каменные стены здесь будто дышали влагой и терпким запахом тысяч варившихся когда-то зелий. Плитка под ногами была чуть влажной, и у каждого шага был собственный гулкий отголосок. Кассиопея замедлила шаг — она всегда немного менялась, приближаясь к этому кабинету. Спокойнее. Сосредоточеннее. Чуть более… ядовитой. Тяжёлая дверь оказалась приоткрытой, и изнутри доносились голоса — смешки, переброски фразами, шелест перьев. В кабинете, как обычно, царила особая атмосфера: аромат сушёного корня мандрагоры смешивался с кисло-сладким привкусом старых фолиантов и трав. Пространство почти не изменилось: те же массивные дубовые столы, тяжёлые шкафы вдоль стен, полные банок, фляг и пузырьков с таинственными ингредиентами. Даже запах остался прежним — терпкий, тревожный, будто сама магия застряла в воздухе между лет. Но была и одна перемена. У преподавательского стола, слегка перекатившись на носки, стоял Гораций Слизнорт — пухлый, румяный, с новым галстуком, похожим на виноградную лозу. Его глаза весело блестели, и, заметив приближающихся учеников, он расплылся в широкой приветственной улыбке. — Ах! Проходите, проходите! Группа учеников вмиг растворилась в привычном движении — кто-то занял своё любимое место у окна, кто-то — поближе к шкафу с ингредиентами. Касс, Натаниэль и Теодор выбрали привычный стол ближе к центру, откуда был хороший обзор на весь класс, остальные растеклись по всему кабинету. Сразу после того, как они сели, раздался звонок — тонкий, хрустальный, с лёгкой дрожью. Звук потонул в лёгком волнении класса, как будто сам замок одобрял начало чего-то нового. — Превосходно, — объявил Слизнорт, отхлебнув глоток из фарфоровой чашки. — Вижу, большинство уже на местах… Мы начнём с малого. Сначала немного познакомимся, а затем перейдём к теме сегодняшнего урока. Уверен, она вас вдохновит. Он обвёл глазами учеников, взгляд задержался на каждом лице на полсекунды дольше, чем положено. Он не просто смотрел — он выбирал. Запоминал. Примерял к себе. — В этом году мы углубимся в природу эмоций и их влияние на зелья. Сегодня вас ждет небольшая практика, — он сделал многозначительную паузу. — вы будете варить зелье, в котором очень важна последовательность и точность действий. Ровно в этот момент дверь кабинета со скрипом отворилась, и в проёме показались Гарри Поттер и Рон Уизли. Гарри выглядел напряжённым, чуть покрасневшим от быстрого шага. Волосы, как обычно, торчали в разные стороны, мантия сбилась набок. Рон, немного запыхавшийся, пытался скрыть вялую улыбку, которая казалась скорее защитной реакцией. Слизнорт повернулся к ним и вскинул брови, но не утратил ни капли своего радушия. — Ах, Гарри! — обрадованно воскликнул Слизнорт, словно его друг детства наконец вернулся из изгнания. — Вы заставили меня поволноваться, — он покосился на Уизли. — Вы привели с собой… друга? — Рон Уизли, сэр, — буркнул тот, мрачно морщась. — Но я сразу скажу — зелья это не моё. Катастрофа, честно. Лучше я… — Интересно, — пробормотала Дафна себе под нос, доставая серебристое перо. — Кто кого переварит первым: он — зелье, или зелье — его. Стоящий рядом Драко усмехнулся. — Чепуха! — воскликнул Слизнорт, закатив глаза с артистичностью актёра волшебного театра. — Это мы легко исправим. Друзья Гарри — мои друзья. Касс в это время лениво склонилась к столу, подперев щёку рукой. Ниэль склонился к ней ближе, его голос был тихим, но в нём сквозила всё та же холодная насмешка: — Зачем вообще приходить на урок, если не удосужился даже взять учебник? Кассиопея чуть усмехнулась уголками губ, глядя на мальчиков, как на неумело загримированных артистов. — Должны же они как-то поддерживать свой уровень, — едва слышно ответила она, бросив короткий взгляд на Поттера. — Возьмите всё, что нужно, в шкафу, — отозвался Слизнорт, и его голос снова наполнился улыбкой. — А мы продолжим. Профессор Слизнорт, довольный интересом учеников, обошёл стол, осторожно снял крышку с ближайшего котла и, сложив руки на животе, произнёс с театральной мягкостью: — Я приготовил для вас несколько образцов зелий. Кто сможет угадать, какие именно? Не стесняйтесь, подходите ближе. Пока два гриффиндорца всё ещё шуршали в шкафу, вытаскивая учебники, перья и склянки, одна рука взлетела в воздух почти мгновенно — прямая, уверенная, как и её хозяйка. — Да, мисс…? — Грейнджер, сэр, — произнесла Гермиона и, не дожидаясь дальнейших приглашений, шагнула вперёд, как будто всю жизнь ждала этого момента. Под её внимательным взглядом зелья в котлах будто становились чётче, пар над их поверхностью приобретал форму и плотность. Девушка подошла к первому котлу, вдохнула, потом кивнула: — Это Веритасерум. Сыворотка правды. Бесцветная, слегка мерцающая. Не имеет запаха, но при попадании на кожу вызывает лёгкое пощипывание — средство проверки подлинности, — она скосила взгляд на Слизнорта, словно ждала подтверждения, и тот с интересом кивнул. — Превосходно, продолжайте, мисс Грейнджер. — Здесь — оборотное зелье. Сложнейшее в приготовлении. Оно должно настаиваться не менее месяца и требует ежедневного помешивания. По цвету — мутно-серое, с характерной вязкой консистенцией. Ошибка в рецептуре может привести к непредсказуемым последствиям. — Не понаслышке знает, — прокомментировал Драко, переглянувшись с Блейзом. Его голос был тих, почти насмешлив, но не злой. И в нём звучало воспоминание о втором курсе, о том случае, когда оборотное зелье превратило одну гриффиндорку, стоящую в пару шагов от него, в кошку. Некоторые слизеринцы тихо хмыкнули. Гермиона подошла к третьему котлу, над которым медленно витал жемчужный, искрящийся пар, напоминающий жидкий шёлк. — Амортенция, — мягко произнесла она. — Самое мощное приворотное зелье. Не любовь, конечно. Но одержимость — да. И оно пахнет для каждого по-своему. Она сделала вдох, закрыв глаза. — Дождь… — произнесла с удивлением. — Лёгкий аромат… парфюма. И… свежевыкрашенное дерево. Лак. Когда Гермиона отступила, девушки, словно по команде, потянулись ближе. Дафна нахмурилась, сделав вдох, и пробормотала: — У меня… мокрый камень, морозная утренняя свежесть…мята и розовый перец? — А у меня — сандал, дым и запах кожи, — прошептала Пэнси, заметно удивлённая. Слизнорт обошёл стол и развёл руками: — Как вы уже поняли, амортенция — коварная штука. Она показывает не столько объект влечения, сколько то, что нас к нему притягивает. И, как верно заметила мисс Грейнджер, она не создаёт настоящую любовь. Это — всего лишь химия, как сказали бы магглы. Зелье не соединяет сердца. Оно… искривляет чувства. Некоторые гриффиндорцы зашептались. — Тебе даже не интересно, Триаль? — усмехнулся Теодор, склоняясь к девушке. Кассиопея лишь пожала плечами. — А я ничего не чувствую, только свои духи. — Звучит самовлюбленно, — заметил Нотт. На что Кассиопея тихо рассмеялась. На самом деле до нее доносился легкий запах старого пергамента, воска и смолы, что не обязательно было знать всяким слизеринцам. Гарри — уже успевший занять место рядом с Гермионой — лишь мрачно глянул на котёл, будто он был виноват в половине его бед. В классе повисла осязаемая тишина — будто кто-то, не дыша, натянул струну под потолком. Даже котлы будто притихли, лишь лёгкое потрескивание огня под ними нарушало напряжённое молчание. В классе повисла осязаемая тишина — будто кто-то, не дыша, натянул струну под потолком. Даже котлы будто притихли, лишь лёгкое потрескивание огня под ними нарушало напряжённое молчание. — Профессор, а это что? — спросила какая-то гриффиндорка позади Кассиопеи. Профессор Слизнорт держал в пальцах небольшой изогнутый пузырёк с золотистой жидкостью. Она мерцала, как солнечный свет, пойманный в каплю росы, и внутри неё будто плясали тонкие нити света — точно сама удача нашла свой облик в зелье. — Ах да, — начал он, поднимая пузырёк повыше, чтобы всем было видно, — перед вами, дамы и господа, весьма любопытное зельице, называется Феликс Фелицис. Оно также известно как… — …жидкая удача, — вырвалось из Кассиопеи прежде, чем она успела себя остановить. Слово сорвалось с её губ, точно само выскользнуло, и, осознав свою торопливость, она почти мгновенно добавила, опустив глаза: — Простите, профессор. Слизнорт приподнял брови, но его взгляд был вовсе не суров — скорее, заинтересован. — Мисс…? — Триаль, профессор, — ответила она чётко, поднимая глаза. В её взгляде не было ни стыда, ни смущения — только лёгкое внутреннее раздражение к самой себе за излишнюю торопливость. — Верно, мисс Триаль. — Слизнорт кивнул одобрительно. — Жидкая удача. Крайне сложна в изготовлении, и, увы, весьма губительна при ошибке. Один неверный штрих, и вы рискуете не только испортить зелье, но и угробить себе желудок. Некоторые ученики хихикнули, но смех был приглушён — заворожённость сценой перевешивала веселье. — Однако, если вы всё же добьётесь успеха, — продолжал Слизнорт, — один-единственный глоток обеспечит вам цепь безукоризненно удачных событий. Всё пойдёт, как по маслу. Решения будут интуитивно верными, препятствия исчезнут с дороги, и всё — ровно до тех пор, пока зелье не перестанет действовать. Он покачал флакончиком, и жидкость внутри вспыхнула, отбрасывая золотой отсвет на ближайший котёл. — Сегодня, — Слизнорт понизил голос и сделал паузу, — я предлагаю вам вот что. Класс будто наклонился к нему ближе. — Этот флакончик Феликс Фелицис — приз. Он достанется тому из вас, кто за оставшийся до конца урока час сумеет приготовить зелье, достойное — хотя бы внешне — называться Напитком живой смерти. Некто тихо ахнул. Касс незаметно выпрямилась, как и Гермиона — обе сразу начали перелистывать страницы. Теодор лениво потянулся, он прекрасно знал это зелье, а с его даром зельеварения, он точнодобьется прекрасного результата. Остальные студенты зашевелились, будто рванув с места по сигналу. — Рецепт — на десятой странице. — Слизнорт зашёл за преподавательский стол. — Внимание, концентрация, и… не перепутайте порядок. Этот напиток требует уважения. Только однажды одному ученику удалось сварить его настолько хорошо, чтобы получить этот приз. В классе снова раздался шелест бумаги. Щелчки пробирок, шорох перьев, кто-то уже начал готовить ингредиенты. — Желаю вам удачи. Она вам пригодится, — с лукавой улыбкой добавил профессор. — Начали! И с этими словами класс погрузился в работу. Под потолком повисла концентрация, плотная, как пар. Воздух зазвенел от движения и напряжения. Кто-то торопливо разжигал огонь, кто-то пытался прочесть рецепт и понять, с чего начать. Котлы зашипели, будто подстёгнутые азартом. А золотая жидкость в бутылочке всё так же мерцала, маня к себе — искушающая, почти сказочная. И каждый ученик в зале, каждый, без исключения, желал одно и то же: стать тем, кому улыбнётся настоящая удача.        Класс гудел, словно улей — напряжённо, гулко, с нарастающим гулом металлических щипцов, всплесков жидкостей и торопливого перелистывания страниц. Воздух был густой от паров — кисло-сладкий, с оттенком горечи трав. По классу летали дремоносные бобы — несколько штук выскользнули из рук неосторожного гриффиндорца и, казалось, решили устроить собственный бал. Один из них пролетел над котлом Забини, второй едва не угодил в волосы Пэнси. Щелчки ножей, громкие вздохи и торопливые заклинания для чистки выскальзывающих из рук ингредиентов сливались в нервную какофонию. А у Симуса Финнигана, как по традиции, котёл взорвался. — Мерлин, — застонал он, отмахиваясь от дыма, — да что же это за чертовщина! — Это, мой дорогой мистер Финниган, называется “отсутствие внимательности”, — проворчал Слизнорт, не оборачиваясь. — В вашем случае — хроническое. Тем временем, Кассиопея стояла над своим котлом, хмурясь и внимательно изучая рецепт. В пальцах — тонкий, тщательно наточенный нож с рукояткой из чёрного дерева. Она медленно резала корень асфоделя, отсчитывая секунды между движениями. Зелье “Живой Смерти” требовало сосредоточенности, точности, уважения — словно оно само выбирало, с кем сотрудничать, а кого с позором отравить. Нотт, стоящий рядом, уже обгонял её по этапам. Его движения были отточены, почти танцевальные. Он даже не глядел в книгу — всё было у него в голове. Казалось, он чувствует зелье на уровне интуиции. Лепестки валерианы он добавлял щепотками, не спеша, как художник наносит последние штрихи на полотно. Зельеварение было его стихией, и сейчас это чувствовалось особенно сильно. Касс взглянула на него краем глаза — впрочем, без раздражения. Между ними всегда витало соревнование, но благородное. Она тихо втянула носом аромат своего зелья — крепкий, насыщенный, но… чуть-чуть не тот. Чего-то всё же не хватало. И вдруг — голос. — Готово, сэр! Казалось, этот голос разрезал класс, как острое лезвие. Все головы разом обернулись. Гарри Поттер стоял с идеально прямой спиной у своего котла. Его лицо было немного напряжённым, но с лёгкой тенью ожидания — будто он и сам не до конца понимал, как это получилось, но очень хотел, чтобы получилось. Гермиона, стоящая двумя столами дальше, нахмурилась и бросила на него такой взгляд, будто только что увидела неудовлетворительно у себя. Слизнорт с интересом подошёл, и, достав из кармана крошечный листок ярко-красного папоротника, бросил его в котёл Поттера. Лист растворился — мгновенно и без следа. Зелье в котле засияло дымчато-фиолетовым, ровным, густым светом. Поверхность была гладкой, без пузырей. Настоящая тьма — красиво опасная. — Клянусь бородой Мерлина… — выдохнул Слизнорт, почти благоговейно. — Оно безупречно. Настолько безупречно, что одной капли хватит, чтобы убить нас всех. Божественно! В классе послышались удивлённые ахи, недоверчивое шептание, а кое-где — откровенные стоны раздражения. Слизеринцы смотрели на Поттера так, будто он только что украл у них семейную реликвию. Слизнорт продолжил обход. — Мисс Грейнджер… неплохо, но — увы — не идеально. Гермиона кивнула, хотя её лицо было натянуто, как струна. — Мисс Триаль… — он склонился над котлом Кассиопеи, вдохнул аромат, изучающе заглянул в глубину. — Хорошо. Очень хорошо. Но… знаете, мисс Триаль, ваше зелье чуть ближе к грани. Чего-то всё же не достаёт. Кассиопея молча кивнула, сдержанно. Внутри — легкое раздражение, но и понимание. Он был прав. Ей не хватило… чего-то. — Мистер Нотт, — продолжал Слизнорт, — почти идеально. Почти — ключевое слово. Тео хмыкнул, не выказывая особых эмоций. Он уже знал, что зелье вышло неплохим. Но “почти” — значило “не первое место”. — Вам всем… — голос Слизнорта вновь окреп, и он поднял флакон с жидкой удачей, — …следовало бы поучиться у мистера Поттера. Феликс Фелицис блеснул в воздухе, и казалось, что сам свет в классе стал теплее. Поттеру вручили флакон — и даже он выглядел немного обескураженным. Как будто сам до конца не верил, что заслужил. По рядам прокатилось недовольное ворчание. Особенно громко фыркнула Пенси, а Дафна даже шепнула: — Наверняка списал. Или облил зельем учебник и оно сварилось само. Кассиопея ничего не сказала. Но уголок её губ чуть дёрнулся в недовольной усмешке. Она наблюдала. И Поттеру стоило бы помнить: даже удача не действует вечно.

~

Большой зал, освещённый сотнями свечей, парящих под заколдованным потолком, гудел ровно, словно огромный улей. Звук был вязкий, обволакивающий: где-то — перешёптывания, где-то — смех, где-то — усталые вздохи. С золотых и серебряных подносов доносился аромат свежих булочек, жареного мяса, тыквенного пирога. Студенты сидели кучками, одни вяло доедали обед, другие ссутулившись корпели над пергаментами, пытаясь добить последние абзацы домашних заданий. Несколько человек уже спали, уткнувшись лбом в сложенные руки, забыв о столовом этикете. За слизеринским столом царила своя, отдельная реальность — холодная, чуть насмешливая, полная уверенной, ленивой энергии. Теодор Нотт, подперевший кулаком щеку, лениво вертел в пальцах ложку и мрачно косился через зал — прямо на Поттера, который сиял как медальон на солнечном свете. Гарри сидел за гриффиндорским столом и что-то оживлённо рассказывал, жестикулируя, с видом человека, который только что сорвал главный куш. Нотт тихо выдохнул сквозь зубы: — Салазар, я сейчас ослепну от этого довольного лица. Он взял стакан с тыквенным соком, сделал глоток, как будто пытаясь смыть с языка едкий привкус раздражения. — Предлагаешь затащить его в тёмную кладовку и своровать зелье? — лениво подкинул Блейз Забини, не отрывая взгляда от зеркально чистой поверхности своей ложки. — Интересные у вас ролевые игры, — отозвалась Кассиопея, не поднимая глаз. Она аккуратно срезала кусочек печёной тыквы, наблюдая за тем, как капля сливочного соуса медленно стекает по боковой стенке тарелки. — Тебя не позовём, не бойся, — фыркнул Блейз и подмигнул ей, на что получил игривый, чуть ленивый кивок. — Нет, ну вы просто мне скажите, — голос Тео уже откровенно капал раздражением, — как человек за три месяца из неудачника в зельях превратился в гениального мастера? Это же бред. С такими успехами он скоро сварит философский камень. Он склонился чуть вперёд, будто хотел переброситься через стол и лично задать этот вопрос Поттеру в лоб. Натаниэль, сидящий рядом с сестрой, тянул травяной чай, медленно покачивая ногу под столом. Он хмыкнул: — Расслабься, Тео. Он не может быть хорош в этом всегда. Может, просто случайность. Удачное совпадение. Звёзды так сошлись. Или… — он сделал эффектную паузу, — может, кто-то сварил за него. — Или у него какой-то другой учебник, — подала голос Пэнси, ковыряя вилкой в ягодном десерте. — Вы видели его лицо, когда Слизнорт объявил его победителем? Он сам был в шоке. Это был не восторг, а паника, замаскированная под скромность. — А у Грейнджер — такая мина была, будто у неё украли диплом с отличием, — добавила Дафна, прищурившись. — Я бы не удивилась, если бы она ночью в спальне его задушила его подушкой или учебником по зельеварению. Кассиопея оторвала взгляд и обернулась через плечо, глядя на гриффиндорский стол. Поттера загородила сидевшая спиной Джинни. Триаль видела его чуть сбоку, но его жесты даже так были вполне узнаваемы — взмах руки, как будто он иллюстрирует сцену из жизни, порыв плечами, лёгкая сутулость, когда смеётся. Рядом — Рон, набивший рот пирогом, и Гермиона, напряжённо поправляющая прядь за ухом, не в силах скрыть, насколько её коробит вся эта история. — Что бы там ни было, — тихо сказала Касс, переводя свой взгляд обратно на друзей, — это не было случайностью. Он точно знает, что делает. Или… знает, кто делает за него. Нотт прищурился. — Думаешь, он врёт? Кассиопея чуть повела плечом: — Не исключаю. Поттер слишком часто оказывается в нужное время в нужном месте. Только вот не всегда по собственной воле. За окнами Большого зала мрак сгущался, обещая дождь, что дождь вновь польет с новой силой после несколько часов затишья. В небе сгрудились тяжёлые тучи, и тусклый свет, проникающий сквозь зачарованный потолок. — У вас остались ещё какие-то уроки? — нарушил молчание Натаниэль, заканчивая с трапезой. Его голос был мягким, чуть ленивым, как будто вопрос прозвучал не из интереса, а просто потому, что тишина стала слишком плотной. — У меня только травология, — протянул Нотт, делая акцент на “только”, как будто намекал, что это уже само по себе — трагедия. Он откинулся на спинку лавки и, подперев щеку, уставился в потолок, где с серо-синим фоном заколдованного неба мерцали редкие отблески солнца, пробиваясь сквозь облака. — У меня с Пэнс, кстати, тоже, — подала голос Дафна, аккуратно допивая оставшийся в чашке чай. — Нам опять будут показывать, как не задушить мухохвост при пересадке. Очень полезное знание. Тем более если сейчас польет дождь вновь, наши страдания увеличатся втрое. — О, прекрасно, — протянула Кассиопея, — тогда я засяду в библиотеке и буду страдать над свитками. Её голос прозвучал с преувеличенно трагической нотой, как будто она собиралась не писать домашнее задание, а класть свою душу на алтарь научной магии. Она подперла щеку кулаком и посмотрела на брата с почти театральной обречённостью. — Если я не вернусь к ужину, считай, меня поглотили книги по древним рунам. — Ты говоришь, будто это было бы чем-то новым, — фыркнул Натаниэль, бросив на сестру взгляд с оттенком нежной насмешки. — Я лично не удивлюсь, если однажды тебя найдут в читальном зале с серебряной прядью и глазами как у провидца. — вставила Пэнси, вытирая уголки губ салфеткой. — Ты будешь шептать что-то о будущем, полном теней и утечек чернил. — А вы, двое, — сказала Касс, указывая кончиком вилки на Пэнси и Дафну, — вообще не жалуйтесь. У вас хотя бы есть повод быть среди свежего воздуха, пусть и рядом с буйными растениями. А я? Я — староста. Я — символ дисциплины и ответственного почерка. — Символ с ядовитым языком и приступами убийственного перфекционизма, — добавил Тео, выпрямившись. — Но мы тебя любим. Иногда. Когда ты не бросаешь в нас проклятия. Кассиопея закатила глаза, но улыбка всё-таки появилась на её лице — лёгкая, мимолётная, как свет на серебре. Они допивали сок, разрезали последние кусочки пирога. Время обеда стремительно истекало, как песок в зачарованных часах. Снаружи дождь только начинался и с каждым разом становился чуть плотнее, воздух наполнялся глухим гулом приближающегося грома.

~

Библиотека встретила Кассиопею своей привычной, почти священной тишиной. Звук её шагов эхом отражался от высоких книжных стеллажей, поднимаясь вверх, к сводчатому потолку, скрытому в мягком полумраке. Пахло пылью, старой кожей, чернилами и чем-то сухим, почти хрупким — будто сами страницы книг источали аромат времени. Свет в окнах был тусклым и дрожащим: за стеклом бесновалась буря, и крупные капли дождя с хлёсткими ударами срывались с небес, будто целый мир пытался что-то забыть. Несколько студентов сидели, сгорбившись над пергаментами, словно старались слиться с мебелью. В дальнем углу что-то царапнуло — перо по сухому пергаменту, где-то прошелестела страница. Мадам Пинс, как всегда строгая и внимательная, в этот раз лишь одарила Кассиопею кивком и легкой, почти незаметной улыбкой, что сама по себе уже была редкостью. Видимо, староста факультета вызывала у библиотекарши уважение, граничащее с одобрением. Кассиопея направилась вглубь зала, выбирая столик возле одного из высоких стрельчатых окон, почти полностью затянутого влажной пеленой дождя. Здесь, под приглушённым светом, мир становился другим: будто не Хогвартс, а старинное поместье, где каждая книга — реликвия, а каждая мысль требует церемонии. Она сняла с плеча сумку, аккуратно опустила её на пол и разложила перед собой чернильницу, перо и свернутый свиток. Затем, пригладив рукой складки мантии, направилась в сторону полок. Её пальцы скользили по корешкам, узнавая знакомые обложки и названия. “Продвинутые преобразования. Том II”, “История межвидовых превращений”, “Теоретическая база трансфигурации”. Несколько книг оказались пыльными — одна даже чихнула, стоило её сдвинуть. Кассиопея лишь чуть скривилась и, подхватив увесистую стопку, вернулась к себе. Сев, она аккуратно разложила книги, как по некоему внутреннему порядку — сначала те, в которых нужно уточнить формулы, потом — те, где были исторические примеры и практика. В окно с глухим, тяжёлым стуком врезалась очередная капля — толстая, с разводами, как если бы сам дождь плакал о чём-то забытом. Ветер свистел, как разъярённый шёпот, в щелях оконных рам. Но здесь, в этом полумраке и шелесте страниц, внутри пространства из слов и чернил, Кассиопея чувствовала себя на своём месте. Здесь никто не смотрел ей в спину. Никто не ожидал от неё колкого ответа или точного попадания в цель. Здесь она могла быть собой — не старостой, не наследницей рода Триаль, не холодной ведьмой из Слизерина. Просто — студенткой, любящей порядок и знания, ищущей тишину в звуке капающей воды и запахе старых книг.

~

В полумраке библиотеки, где время, казалось, застыло между строчками забытых книг, текст медленно, но неуклонно стекал с острия пера Триаль на потемневший от чернил пергамент. Чернила ложились ровно, каллиграфически — как будто слова не писались, а вытекали из самой её памяти, из мыслей, запутавшихся в витиеватых линиях. Мысли, впрочем, были не столько ясными, сколько туманными. Они кружились, как пепел в воздухе после выстрела. Обрывки дневных диалогов, выражения лиц, оттенки интонаций — особенно голос Поттера, его дерзкий тон, будто нарочитая лёгкость скрывала что-то большее. Это раздражало. Это запоминалось. Но сильнее всего давили сны. Всё чаще они переставали быть просто снами — в них было что-то тревожное, липкое, что-то, что оставалось в дыхании даже наутро. В снах была Тьма. И ветер. И ощущение, будто кто-то зовёт. Имя раздавалось в ней, как эхо в ледяной пещере. Иногда — голос её покойной бабушки. Иногда — голос, который она не могла опознать, но он знал её. Слишком хорошо знал. Кассиопея вздрогнула, когда пламя свечи перед ней внезапно дрогнуло и потухло, оставив стол в полутени. Несколько секунд она просто смотрела в оставшуюся сажу, не двигаясь. Затем медленно взяла палочку. — Incendio, — прошептала она, и свеча вспыхнула вновь, бросив мягкий, золотистый свет на её бледное лицо и недописанный свиток. Один из свитков был завершён — наказание за опоздание, аккуратная работа, как и всё, что она делала. Второй, связанный с теорией различий между внутренними и внешними источниками магического импульса, медленно приближался к завершению… но, скорее всего, не будет дописан сегодня. Слова плыли, мысли ускользали. И тут — напротив нее с глухим стуком на пол опустилась чья-то сумка. Она вздрогнула второй раз за вечер, резко вынырнув из водоворота своих размышлений. Перо дрогнуло, оставив неуклюжую кляксу в углу страницы. Подняв глаза, Кассиопея увидела парня. Студент с эмблемой Когтеврана. Тёмные волосы падали на лоб в беспорядке, будто он провёл вечер, задумчиво роясь в архивах или споря сам с собой о чём-то слишком важном. Одежда на нём сидела, как будто выбрана в темноте — небрежно, но не неряшливо. Скорее… рассеянно. — Помешал? — его голос был негромким, но отчётливым. Он не извинялся — скорее, просто озвучивал то, что и так было очевидно. Кассиопея сощурилась, переведя взгляд на свой пергамент, где теперь красовалась свежая клякса. — Ну, как тебе сказать, — протянула она, суховато. — Свиток, конечно, не закончен. Но, с другой стороны, я и не особенно надеялась на его благополучную судьбу. Он уселся напротив, облокотившись на край стола. Казалось, будто его мало волновала реакция, но при этом он внимательно смотрел на неё, как если бы ждал интересной реплики. — Просто… — он пожал плечами, — шёл мимо, увидел, что красивая девушка сидит одна и скучает. Она чуть склонила голову. В голосе его не было наглости — только искренность, будто он и правда считал, что лучшее, что можно сейчас сделать, — это посидеть с ней. Кассиопея тихо усмехнулась, почти беззвучно. Уголки губ дрогнули. — С чего ты взял, что я скучаю? — её голос стал мягче, с почти ленивым шёлковым оттенком. — У меня тут, между прочим, очень приятная компания. — Она указала пером на свитки и раскрытые книги. — Бесконечные трактаты, заклинания, теоретические построения. Такой интеллектуальный пир, что любой философ позавидовал бы. Он кивнул с той самой странной, когтевранской полуулыбкой, в которой была смесь самодовольства и любопытства. — Звучит захватывающе. А у вас, слизеринцев, всегда такой богатый вечерний досуг? — Только в понедельник. Остальные вечера мы посвящаем злым интригам и планированию мирового господства, — с лёгким сарказмом ответила Кассиопея. Он усмехнулся, но не стал возражать. Снаружи ветер ударил сильнее, и капли начали стекать по стеклу, оставляя извилистые узоры, как будто само небо что-то пыталось начертить. В этом свете, в этой тишине между строк, Кассиопея вдруг почувствовала, что напряжение спало. Иногда даже незнакомый взгляд мог быть легче, чем тишина. — Я Эрик, кстати. Эрик Кроухерст, — произнёс он непринуждённо, откидываясь на спинку стула и переплетая пальцы на животе. — Седьмой курс. А ты — Кассиопея Триаль. Шестикурсница. Отличница. Красавица. Староста. Кассиопея подняла взгляд от своего свитка. Зелёные глаза чуть прищурились — не с недовольством, а с интересом. Она уже привыкла к подобному вступлению, но его тон был… особенный. Невесомый, слегка ироничный, но не лживый. — Какое глубокое познание о моей персоне, — протянула она с ледяной вежливостью. — Я польщена. Она отложила перо, но руку со свитка не убрала, словно давая понять, что он вторгся не просто в её вечер, но в хорошо организованную территорию. — Конечно, как я могу не знать вас, мисс Триаль, — продолжал Эрик, склонив голову набок. — О вас, знаете ли, слагают легенды. В библиотеке, в подземельях, в старом кабинете Защиты от тёмных искусств, — его голос стал нарочито заговорщицким, — и даже однажды — на кухне, когда эльфы подслушали, как преподаватели обсуждали, можно ли вам позволить пересдать экзамен, если вы не выдержите нагрузку… потому что вы, мол, не из тех, кто просит помощи. Кассиопея оперлась на холодную каменную стену слева, сложив руки на груди. Бровь медленно поползла вверх. — Прекрасно, — произнесла она, едва заметно скривив губы в усмешке. — Значит, теперь я не просто староста, а ещё и местный миф? — С некоторыми уточнениями, — кивнул Эрик с серьёзным видом. — Например, говорят, что у тебя убийственный взгляд. Бьёт прямо в сердце. И, по слухам, оставляет ожоги на гордости. — Ах, значит, я оружие массового поражения, — фыркнула Кассиопея, подперев подбородок ладонью, меняя свое положение — Ты не поверишь, но этот “взгляд” работает ещё эффективнее, если человек изначально ведёт себя как навязчивый репортёр из “Пророка”. Эрик поднял руки, как бы сдаваясь, и с улыбкой чуть откинулся назад. — Ладно-ладно, ты выиграла. Хотя… — он притворно задумался, — возможно, я просто изучаю объект. Пишу исследовательский проект по теме “Феномен влияния Кассиопеи Триаль на слизеринскую популяцию” или лучше сказать “на популяцию всего Хогвартса в целом”. Она не сдержала лёгкий смешок — тихий, короткий, но живой. От него на мгновение исчезла её отстранённость, и в лице проступило нечто более настоящее. — Ну что ж, Эрик, если ты будешь писать про феномен, советую не забывать о нюансах. Студенты Хогвартса — существа мнительные. Особенно когда понимают, что объект изучения может им ответить… с неожиданной стороны. — Я готов рискнуть, — подмигнул он. — Ради науки. Порыв ветра ударил в окно, и дождь хлестнул по стеклу, будто подтверждая, что снаружи — другая вселенная. А здесь, среди стеллажей, книг и запаха пергамента, стояла своя атмосфера — почти уютная, почти острая. Они оба замолчали. Кассиопея вновь опустила взгляд к свитку, но теперь писала медленнее. В уголке губ пряталась тень улыбки, как будто она впустила в свой вечер лёгкое отклонение от плана — ради неожиданного собеседника с неплохим чувством такта и юмора. Кассиопея вновь склонилась над своим эссе, но ровно в этот момент рядом зашуршал голос: — Говорят, в этом году ежегодная приветственная вечеринка от Слизерина обещает быть ещё интереснее, — сказал Эрик, снова небрежно облокотившись на край стола, с интересом заглядывая в свиток. Она не сразу подняла взгляд — дорисовывала витиеватую завитушку на полях, которую начинала ещё до его прихода. — Интересно. А я, как староста факультета, не в курсе ни о какой вечеринке, — ответила Касс с ледяной вежливостью, но в голосе звучал лёгкий сарказм. — Значит, я вижу будущее, — пожал плечами Эрик с невинным выражением лица, словно предсказание было для него делом таким же простым, как завтрак в Большом зале. Он вдруг прищурился, заметив кого-то, проходящего мимо выхода — худощавого парня с растрёпанными волосами и тяжёлой стопкой книг в руках. — Ладно, я побегу, — с лёгкой усмешкой проговорил Эрик, перекидывая сумку через плечо. — Видимо, мой друг уже закончил писать своё эссе. Слишком важная персона, чтобы ждать, пока я закончу флиртовать с тобой. — Ты со мной флиртовал? — изумленно спросила Триаль. —Спасибо, что заметила, хоть и не сразу. Девушка молча закатила глаза, с таким видом, будто он сказал самую глупую вещь в этой вселенной. — Он тебя выгнал? — с иронией уточнила Кассиопея. — Типа того. Говорит, мешаю писать своими разговорами. Представляешь? — Ужас какой. А я практически не заметила, — сухо отметила девушка, бросая на него полувзгляд, оглядывая свои письмена — Я очень рад, — Эрик театрально приложил ладонь к сердцу. Затем, с едва заметной ухмылкой, добавил: — Ещё увидимся, мисс Кассиопея-убью-тебя-своим-взглядом-Триаль. Она едва заметно улыбнулась и закатила глаза — не всерьёз, не раздражённо, а скорее как старшая сестра, у которой нет времени, но и нет желания прогонять надоедливого младшего брата. И тот, будто растворившись в воздухе, исчез так же быстро, как и появился, оставив после себя лёгкий запах осеннего дождя и чего-то смутно пряного — будто книги, которую давно не открывали, но она до сих пор пахнет воспоминаниями. Кассиопея осталась наедине с книгами, чернилами и собственными мыслями. Но в воздухе вокруг неё будто что-то изменилось — неуловимо, как перемена в настроении ветра.              

~

             Глубокий вечер обволакивал Хогвартс холодной влагой. Дождь, не перестававший с утра, всё так же стучал по высоким свинцовым окнам, пробегая по стеклу кривыми нитями, будто паутина.              Каменные коридоры, по которым шла Кассиопея, были затянуты в полумрак, лишь редкие факелы бросали на пол рыжеватые отсветы. Тени от её шагов казались живыми, скользили по стенам, будто сторожили что-то, что затаилось в этих сводах с древних времён. Девушка несла в руках две книги — увесистые фолианты, пахнущие пылью, старой кожей и чем-то… магическим.              Кассиопея провела в библиотеке весь остаток дня и вечер: сперва дочитывая эссе, а затем углубившись в материал, который давно занимал её разум. Древние артефакты, исчезнувшие линии магии, проклятые амулеты — всё это манило и тревожило её одновременно. Из всех найденных книг только одна по-настоящему заслуживала внимания, и, к счастью, в ней оказалось больше вопросов, чем ответов — а значит, будет над чем размышлять.              Сквозняк ударил в спину, когда она спустилась к подземельям, и её мантия взвилась, будто живая. Страж у входа в гостиную Слизерина — картина с геральдической змеёй, обвившей древний меч — беззвучно отступила в сторону, услышав пароль. Голова змеи кивнула, будто приветствуя её возвращение, и проход открылся, впуская её в то место, которое уже шестой год было её домом.              Гостиная встретила привычным уютом: изумрудные шторы, глубокие кресла, старинные диваны, на которых время будто оставило свои вмятины. Воздух был тёплым, чуть тяжеловатым от запаха воска, каминного дыма и тлеющих трав, что кто-то подложил в огонь для аромата. Тени от пламени танцевали по потолку, отражаясь в полированном дереве столов и латунных спинках кресел.              За дальним столом пара младшекурсников склонились над пергаментами, их лица были напряжены, как у полководцев перед битвой с грамматикой. Чуть поодаль двое старшекурсников оживлённо обсуждали что-то шёпотом — вероятно, последние слухи. Их глаза блестели азартом, а жесты были нервными, быстрыми.              У камина же обстановка была почти медитативной. Драко и Натаниэль сидели напротив друг друга, сосредоточенно играя в магические шахматы. Белые и чёрные фигуры, кряхтя и ругаясь, передвигались по доске, изредка устраивая между собой ссоры. При каждом удачном ходе Драко откидывался в кресле с самодовольной ухмылкой, в то время как Натаниэль хищно прищуривался, не сводя глаз с доски, будто уже прокручивал в голове десяток способов отыграться.              В кресле у окна Дафна сидела, скрестив ноги, и читала учебник по заклинаниям. Её брови были сведены, губы двигались еле заметно — она, похоже, проговаривала формулы мысленно. Рядом с ней Пэнси, уютно устроившись на диване, склонялась над листом пергамента, аккуратно выписывая строчку за строчкой. Судя по угловатому, чёткому почерку — это было не домашнее задание, а личное письмо. Время от времени она постукивала пером о край пергамента, раздумывая, как бы изящнее сформулировать следующую мысль.              На дальнем диване, раскинувшись, как барон в собственных покоях, развалился Теодор Нотт. Он держал перед собой книгу с тёмной обложкой, а его губы шевелились так, будто он только что мысленно проклял очередного героя. Книга явно захватывала его внимание, и он выглядел довольным тем, что нашёл уединение даже в самой оживлённой части гостиной.              Кассиопея остановилась у входа на секунду, позволяя себе выдохнуть. В глазах — усталость, в плечах — напряжение, но в душе разливалось что-то похожее на спокойствие. Здесь было её место. Её друзья. Её крепость.              — О, ты наконец-то выползла из лабиринта книг и знаний, — поддразнила Дафна, едва взглянув на неё поверх страницы.              —Почти без потерь, — зевнула Касс, проходя к своему любимому креслу. Она поставила книги на низкий столик рядом, скинула ботинки и, потянувшись, рухнула в кресло, забираясь на него с ногами и мгновенно растворяясь в его объятиях.              — Давненько, Тео, ты увлекся романами? — хмыкнула она, заметив название книги у Нотта.              —Подсматривать невежливо, Касс, — не отрываясь от чтения, отозвался он. — Мои романы. Что хочу, то и читаю.              —Жадина, — буркнула она. — Может, там что-то стоящее.              —Слишком стоящее, чтобы ты поняла, — тихо усмехнулся он.              Кассиопея закатила глаза и с улыбкой скрестила руки на груди.              Где-то в углу тикали старинные часы с змеёй вместо маятника. Время текло иначе здесь — будто защищённое от мира. И пусть за стенами бушевал ливень, здесь всё было по-прежнему: сдержанный свет, тихие голоса, шелест страниц, и ощущение, будто ночь только началась. Пламя отблесками скользило по изумрудным тканям, по бокалам с тыквенным соком, по развалившимся в креслах фигурам, создавая впечатление уютного вечернего спектакля.              — А где вы Блейза потеряли? — спросила Кассиопея, лениво перекидывая ногу через подлокотник, взгляд её скользнул по гостиной в поисках знакомого силуэта. Голос её был сдержанным, почти лениво-ироничным.              — Сказал, что у него очень важные дела и унесся вместе с ветром, — не поднимая глаз от шахматной доски, отозвался Драко, поправляя фигуру ферзя.              — Или просто удачный флирт с какой-нибудь милой когтевранкой… или гриффиндоркой, — протянула Пэнси, не отрываясь от написания письма. Она поставила точку, отложила перо в подставку и скользнула взглядом по гостям, как будто всё уже знала заранее.              И будто призванный их словами, дверь распахнулась, и в гостиную, словно ураган, влетел Блейз Забини. На щеках его горел румянец, чёрные волосы были слегка растрёпаны от пробежки, а на лице расцветала наглая, совершенно неприлично довольная улыбка. Он остановился, быстро оглядев присутствующих.              — Я же говорила, — фыркнула Пэнси, не отрывая взгляда от ногтей, будто её предсказания всегда сбываются.              — А что ты говорила? — спросил Блейз, одновременно сталкивая ноги Теодора с дивана и плюхаясь на освободившееся место. Тео издал глухой, возмущённый полустон, но, не подняв глаз от книги, отодвинулся, демонстративно хмурясь.              — Ничего интересного, — отозвалась Касс, прищурив глаза.              — Так чего ты такой довольный?              Натаниэль на миг отвлёкся от партии, лукаво скосив на него взгляд. Блейз, будто только и ждал подходящего повода, театрально расправил полы мантии и с важностью заявил:              — Как почему! Я только что закончил договариваться со старостами о вечеринке. Пятница. Великая ночь. Пуффендуйцы уже дали согласие. Мы с Тео, Драко и Ниэлем — организаторы века.              — Да? — Кассиопея изогнула бровь, и голос её стал на тон холоднее. — Ты, кажется, прошёл мимо меня.              — Не только мимо тебя, моя прекрасная ледяная звезда, — с притворным поклоном и игривым блеском в глазах произнёс он, — но и мимо Грейнджер. Я решил пойти альтернативным путём. Драко и Тео дали своё полное согласие за вас. И, между прочим, одобрили весь список гостей.              — Вот больше не подходи ко мне, Забини, если тебе что-то понадобится, — сухо отрезала Кассиопея, откидываясь на спинку кресла, будто ставя точку в разговоре. Глаза её сверкнули зелёным из-под тёмных ресниц, и на лице заиграла недобрая усмешка.               — Ох, не сердись, Касс, — с ленивым обаянием протянул он, потирая руки. — Ты же всё равно придёшь. Ради меня. Ради вечера. Ради хаоса, наконец.              — Ради контроля, — хмыкнула она. — Кто-то ведь должен следить, чтобы вы не спалили половину Хогвартса.              — Вот, — указал Теодор, не отрываясь от книги, — ключевая причина, почему Касс нужна в любом заговоре. Хаос — да. Безнаказанность — нет.              — И плата — заранее, — добавил Натаниэль, — она не работает в долг.              Все дружно рассмеялись, даже Касс едва заметно усмехнулась, скрестив руки на груди.              В гостиной вновь воцарился лёгкий гул — разговоры вернулись в своё русло. За окнами дождь усилился, расплескавшись по стеклу тяжёлыми каплями. Пламя в камине трепетало, словно вторя настроению комнаты. А в центре этого маленького мира семеро змей, таких разных, продолжали плести свою вечную игру: между дружбой, иронией и властью.              

~

             Вечер всегда наступал неспешно, как будто время само притормаживало под тяжестью каменных сводов и уютного полумрака. Свет от камина, отражённый в полированных колоннах, плавно угасал, уступая место настенным светильникам и мягким отблескам зачарованных люстр. За пределами подземелий бушевала буря: глухие удары грома отзывались гулом в стенах, а порывы ветра завывали в щелях оконных проёмов, будто древние духи природы хотели напомнить о своём существовании.              Кассиопея, вернувшись с вечерних посиделок, приняла душ — долгий, обволакивающе тёплый, с ароматом жасмина и лаванды, будто зелье для умиротворения. Горячие струи лениво стекали по коже, забирая с собой напряжение дня, остатки мыслей, обрывки разговоров и едва уловимое беспокойство, что всё ещё шевелилось в её груди. Влага окутывала, согревала, растворяла усталость. И даже голос собственного разума в голове наконец притих.              Теперь она лежала на кровати — безмятежно, тихо, будто время и пространство слегка растворились. Постель встречала родным шелестом простыней, матрас чуть проваливался под телом, подстраиваясь под изгибы спины, а пуховое одеяло охватывало с почти материнской нежностью. На ней была тонкая чёрная ночная сорочка, а платиновые волосы высохли, рассыпаясь по подушке, словно расплавленное серебро.              За узкими окнами вспышка молнии на секунду осветила своды спальни. Девочки уже спали: кто-то свернувшись калачиком, кто-то раскинув руки, будто покорив пространство. Их дыхание было ровным, почти синхронным — лёгкое, уютное посапывание, что тонко вплеталось в атмосферу комнаты, как невидимая колыбельная.              Кассиопея лежала, глядя в потолок. Её глаза были приоткрыты, но взгляд — уже не в настоящем. Мысли плыл̶и — неторопливо, как осенние листья по чёрной воде. День был насыщенным, слишком насыщенным. Всё перемешалось в ощущениях.              И вот — лёгкий зевок, почти незаметный вдох — и с ним пришло тепло. Мягкое, вязкое. Границы между реальностью и сном начали стираться. Шумы за окном — всё дальше, дальше. Треск камина — уже не в комнате, а где-то вне сознания. Мир плавно отступал, как отступает прилив, оставляя после себя лишь мягкий песок воспоминаний. Простыня касалась щёки. Кровь замедляла свой бег. И в тот самый момент, когда мысль о том, что "нужно выключить свет", промелькнула в голове, Кассиопея уже спала — безмятежно, глубоко, почти по-детски.              Буря за окном не утихала, но внутри было тихо. И над всем этим — сон: глубокий, тягучий, как древняя магия, уносящая душу сквозь тьму к чему-то далёкому, знакомому… и, возможно, опасному.

“Сон— это маленькая смерть, а сны — ее посланники” —

Эддард Старк «Игра престолов»