The blood oath.

Mystères et énigmes.

“Мне кажется, что одна из самых больших удач в жизни человека —

счастливое детство” —

Агата Кристи.

1989 год. Шато Виллет, Франция. …Сад в поместье Триаль был похож на иллюстрацию из старинной книги о благородных семействах. Он раскинулся террасами и аллеями вокруг белого фасада шато, утопая в зелени и цветах, где каждый лепесток, казалось, занимал своё строго определённое место. Воздух был тёплым, наполненным ароматами лаванды, жасмина и пряной древесины, а где-то в глубине сада струился тонкий звонок фонтанов, разбавляя летнюю тишину журчанием. Идеальный газон — плотный, насыщенного изумрудного цвета — пружинил под ногами. Ветки садовых топиариев были аккуратно подстрижены, словно парикмахер-волшебник колдовал над ними каждое утро. По тропинкам скользили солнечные блики, преломляясь в каплях росы и хрустальном блеске волшебных светлячков, что лениво летали в кустах пионов и гортензий. И в этой аристократически безмятежной идиллии неслось настоящее буйство детского веселья. Каскад звонкого хохота разлетался над клумбами, как шлейф от салюта. По саду, петляя между кустами и колоннами, бегали трое мальчишек — светловолосый, вечно недовольный Драко Малфой, тонкий, как ветка, Натаниэль Триаль и чуть более загорелый и живой, чем двое других, Теодор Нотт. — Ты когда успел стать таким быстрым, Тео?! — выкрикнул Драко, запыхавшись, но не останавливаясь. Щёки его налились розовым, волосы выбились из пробора и прилипли ко лбу. Он петлял между зелеными арками, озираясь через плечо. — А тебе всё расскажи, Малфой! — крикнул в ответ Тео и рванул вперёд с такой яростью, будто бежал не за другом, а за Кубком Трёх Волшебников. Треугольник догонялок закружился у фонтана — старого, мраморного, с двумя тонкими русалками, держащими раковину, из которой била тонкая струя воды. Ниэль, притаившийся за ним и наблюдавший за друзьями, чтобы чуть-чуть предохнуть, не выдержал — выпал из-за каменного борта, корчась от смеха, закрыв рот рукой, но уже слишком поздно, чтобы остаться незамеченным. — Ниэль, ты крыса! — крикнул Драко и рванул к кузену. Но в этот момент Тео сделал неверный шаг — то ли трава оказалась слишком скользкой, то ли башмак — недостаточно цепким. Он поскользнулся, всплеснул руками в воздухе, издал сдавленный вопль… и с булькающим плюх рухнул прямо в фонтан. Шлёп. Тонкая волна прошла по воде, капли разбрызгались на мраморный край и упали на цветы. Русалки мигом осеклись, словно обиделись на нарушение тишины. А Тео… Тео сидел в воде, мокрый до нитки, с кудрявыми тёмными прядями, липнущими к вискам, и с неподдельно потрясённым выражением лица. И, словно по прихоти самой судьбы, на его голове уютно устроилась зелёная жаба. Гладкая, блестящая, с выпученными глазами. — Мерлин… — прошептал Ниэль, задыхаясь от смеха и валясь на траву. Его плечи тряслись от хохота. — Ты… ты… ты видел своё лицо?! — прохрипел Драко, держась за живот и едва стоя на ногах от смеха. — Ты как будто принц, только наоборот! Тео медленно поднял руку, стянул жабу с головы и, моргая каплями воды, произнёс с царственным достоинством: — Я прокляну вас обоих. Как только вылезу. Но ни один из них не воспринял эту угрозу всерьёз. Хохот продолжал катиться по саду, затмевая звон фонтанов, гул пчёл и щебет магических дроздов, а трое друзей даже не подозревали, что за ними наблюдают с тоской и сожалением. Комната, в которой находилась Кассиопея, была роскошной и величественной, но даже золото обивки и изысканная резьба по дубовым панелям не могли заглушить ощущения, будто воздух здесь гуще и тяжелей, чем в остальных частях дома. Всё было выдержано в приглушённых тонах: глубокие бордовые портьеры, кремовые стены с картинами давно умерших родственников, тёмная мебель, полированный стол, на котором лежали тома заклинаний, летописи рода и учебники по древней магии. Но всё это было ей сейчас безразлично. Кассиопея стояла у высокого панорамного окна, опершись ладонями о прохладное стекло. За тонкими пальцами оставались лёгкие отпечатки. Она наблюдала за тем, как на лужайке играют её брат, Теодор и Драко — беззаботно, шумно, с искренним, детским хохотом, которым будто наполнялся весь сад. На ней был тонкий белоснежный сарафан, украшенный ручной вышивкой: цветы лаванды и фиалки, вшитые из крошечных бисеринок, поблёскивали в мягком свете. Волосы — как светлая полоса луны — были заплетены в две аккуратные косы, спадающие на плечи, подчёркивая юность и стройность девочки. Она прижалась лбом к стеклу, позволяя себе маленькую мечту. Просто убежать, выбежать босиком в сад, почувствовать траву под ногами, крикнуть кому-нибудь из мальчиков, что теперь она в игре. Что они вчетвером. Как всегда. Но мечта была короткой. — Кассиопея, я вернулась, — прогремел голос, будто ударил колокол. Он был глубоким, властным, обволакивающим, как магия, которую нельзя игнорировать. Девочка вздрогнула, отпрянула от стекла, и, как учили, медленно повернулась. В проёме, приосанившись, стояла мадам Анна Триаль — её бабушка, хранительница рода, наставница и, по совместительству, источник всех возможных моральных монологов. Анна была женщиной гранитной воли и ледяного рассудка. Высокая, с идеально уложенными серебряными волосами, собранными в гладкий пучок. На ней было строгое платье угольно-чёрного цвета и тонкий кулон с гербом семьи на цепочке из чёрного жемчуга. Каждое движение было выверено, а каждое слово — как печать на воске. — Отвлекись от своих пустых наблюдений и подойди ко мне. Кассиопея сжала губы. Тихо подошла ближе, не сводя взгляда с пола. Но потом, всё же, осмелилась поднять глаза, в которых было что-то от сдержанного протеста. — Grand-mère… puis-je aller jouer avec mes frères et Théodore? В комнате на секунду воцарилась звенящая тишина. Анна смерила её взглядом, холодным, пристальным, как будто оценивала не просто внучку — а наследницу рода. — Ты думаешь, что, занимаясь всякими глупостями, ты сможешь, стать уважаемой волшебницей, чтобы тебя также боялись и уважали как других женщин нашего рода? — в голосе не было истерики, но он был режущим. — Хочешь посрамить свою бабушку? Или, может, свою прапрабабушку, Éléonore, которую даже после смерти вспоминают как одну из самых могущественных волшебниц Франции? Каждое слово било точно — по детской мечте, по желанию быть просто ребёнком. Кассиопея чуть опустила плечи. Анна приблизилась, не поднимая голоса, но в её шаге сквозила всё та же непреклонная твёрдость. Она положила ладонь на плечо внучки — не грубо, но ощутимо. — Ты — Триаль. И у Триалей не бывает безответственных желаний. Запомни, дракон не играет на лужайке. Он учится охотиться. Кассиопея лишь кивнула. Губы её дрогнули, но она не проронила ни слова. Лисица. Не ребёнок. А в саду тем временем снова послышался чей-то восторженный визг. Смех Драко, крик Ниэля. Кто-то снова по всей видимости упал в фонтан. А Кассиопея уже сидела за массивным столом под надзором бабушки, разложив перед собой пергамент и перо, читая фразу, написанную изысканным почерком: “Истинная магия — это не сила. Это долг”. Слова бабушки засели в голове Кассиопеи, как удары по хрупкому стеклу. Они отзывались гулом, эхом пробегали по рёбрам, били по сердцу. “Ты — Триаль”. “Ты должна”. “Ты не играешь. Ты учишься”. Но она была всего лишь девочкой. Девочкой с коленками, вечно в ссадинах, с косами, заплетёнными Капеллой с утра, с душой, полной восторга от запаха лета, от шороха листвы, от прохлады мраморных колонн и крика птиц в ветвях старых платанов, но на плечи этой девочки свалился слишком огромный груз ответственности. И в этот момент эта душа треснула. Сначала незаметно. Тихо. А потом — хрустнула так, что боль обожгла изнутри. — Кассиопея! — крикнула бабушка. Голос, властный, раскатистый, гневный. Но было поздно. Девочка вскочила с места из-под надзора, словно из железной хватки. Юркнула, как серебристая молния, скользнула мимо кресел, зацепив скатерть с книгами, так что та с грохотом упала на пол. Развернулась в узком коридоре, почти не сбавляя темпа, метнулась в гостиную, белые туфельки стучали по холодному паркету, пока перед ней не распахнулась дверь на террасу — и воздух вырвался ей навстречу. Гулкий, живой, свободный. Кассиопея бежала. Не оглядываясь. Сарафан развевался за ней, белое полотно плясало на ветру, как флаг мятежа. Косы стегали по спине. Ноги едва касались плитки, а потом — травы. Мокрая, тяжёлая, но она не замечала этого. Сердце стучало в груди, как барабан. В лёгких жгло от воздуха. Но она продолжала. Терраса осталась позади. Фонтан, где до этого сидел промокший Тео с лягушкой на голове, мелькнул сбоку. Кто-то крикнул её имя — может, брат, может, Драко — но она не остановилась. Она бежала между кустов розмарина и жасмина, сквозь арки, обвитые виноградной лозой, туда, где старые деревья в глубине сада образовывали полутемный грот. Её укрытие. Её убежище. Её личный мир. А где-то там, за зелёными изгородями, снова раздался голос мадам Анны, полон грозового предостережения: — Кассиопея Триаль, вернись немедленно! Но она не вернулась, даже не обернулась. Пусть этот миг был украден, пусть его накажут, но это был её собственный момент. Момент бунта. Момент тишины. Момент жизни. Дождь, который обещали в это время, как будто бы жалея ребёнка, всё ещё не начался. Над лесом повисла серая, тяжёлая тишина. Воздух пах мхом, прелыми листьями и далёкой грозой. Кассиопея бежала, больше по инерции, чем осознанно. Ноги скользили по влажной траве, кусты цеплялись за подол сарафана, вплетая в него листья и капли росы. Дышать было трудно — не от усталости, а от того, что грудь всё ещё сдавливала неотпущенная обида. Слёзы, хоть и не текли больше, всё равно стояли в глазах, затуманивая взгляд, превращая мир в водяную акварель. Когда под ногами вдруг стало мягче, прохладнее, а затем — мокро, она остановилась. Сначала не поняла, что случилось — просто всё внутри застыло. А потом опустила взгляд вниз — вода. Ноги стояли в самой кромке тёмного зеркального озера, в котором отражалось небо, сломанная тучами ива и белое кружево её подола. Легкая рябь расходилась от её щиколоток, будто даже озеро удивилось её появлению. Сзади — ни звука. Ни шагов. Ни голоса бабушки. Ни окриков. Только шорох листвы, дыхание леса и собственное сердцебиение. Она медленно отступила назад, с трудом отрывая взгляд от воды, затем обернулась. Кусты и стволы деревьев казались дремлющими великанами. Здесь не было вымощенных дорожек, цветочных аллей или фонтанов. Сад давно остался позади — теперь это был лес, старый, живой, со своими тенями и ритмами. Никого. Одиночество не пугало. Оно… облегчало. Бабушка не преследовала. Больше не было слов, от которых щемило в животе. Не было сдержанных упрёков, ледяного тона и вечных «должна». Был только лес. Озеро. И огромная ива. Она росла почти у самого берега, низко склоняя свои длинные ветви, как руки, готовые обнять. Под её пологом было просторно, как под шатром, и от мира оставались лишь узкие полоски света, проникающие сквозь зелёное кружево. Кассиопея подошла ближе. Косы зацепились за тонкие ветви, она небрежно смахнула их. Присела. Потом села. Обняла колени. И только тогда поняла — всё. Эмоции выгорели. Как выгорает уголь в камине, оставляя чёрные лепестки пепла. Слёз больше не было. Груди не сдавливало. В голове — пусто. Только лёгкое шипение мыслей, гул ушедших голосов и… тишина. Сладкая. Лечащая. Она прикрыла глаза. Вдох. Выдох. — Я ненавижу тебя… — шепнула она, не зная, к кому обращается. К бабушке? К судьбе? К самой себе? Легкий ветерок с озера коснулся щёк, будто кто-то осторожно погладил её, словно спрашивая: «Ты в порядке?» И она почти поверила, что — да. Сейчас — да. В этом мгновении — да. Ива шептала что-то своими шелковыми ветвями, скользя ими по плечам и волосам Кассиопеи. Озеро лежало недвижимо, словно притаилось, прислушиваясь к детскому дыханию и затаённому, хрупкому сердцу леса. Начинался дождь. Было так тихо, что слышно было, как капли дождя, застрявшие в листве, срываются одна за другой и шлёпаются на землю. Но вдруг что-то изменилось. Тихий шорох. Такой лёгкий, будто дыхание самой земли. Затем — мягкие, почти неслышимые шаги. И вот уже что-то пушистое, тёплое, осторожное, словно случайное касание сна, скользнуло по её щиколотке. Девочка чуть вздрогнула и приоткрыла глаза, не сразу понимая, где сон, а где — реальность. Перед ней, прямо у края её подола, сидел крошечный лисёнок. Рыжий, как осенний лист в золоте солнца. Мех его был взъерошен, мордочка остренькая, а чёрные бусинки-глаза глядели на неё с тем самым древним, звериным спокойствием, которое одновременно и завораживает, и пробуждает нежность. Кассиопея тихо ойкнула, скорее от изумления, чем от страха. Но лисёнок не убежал. Он сидел, прижав к телу хвост, а его уши шевелились от каждого шороха в лесу. Он будто бы изучал её, как если бы лес сам выбрал своего наблюдателя и теперь не спешил ускользнуть обратно в тень. — Малыш… — прошептала она, медленно опуская руку. Он не шевельнулся. Только моргнул раз, потом другой, и снова уставился на неё, будто пытался прочитать по глазам, не опасна ли она. Пальцы девочки осторожно коснулись рыжей шерсти. На удивление мягкой, густой, бархатной, будто сотканной из солнечного света и пыльцы лугов. Лисёнок не отпрянул. Более того — он тихо фыркнул и сделал полшага ближе, ткнувшись влажным носом в её запястье. — И где же твоя мама?.. — прошептала она, нежно поглаживая его по голове. Ответа не последовало. Но в этом взгляде, в этом маленьком, живом существе было столько молчаливого доверия, что сердце девочки впервые за долгое время не сжалось от долга, страха или вины. Только тепло. Чистое. Простое. Настоящее. Лисёнок улёгся рядом, словно это был самый логичный выбор в мире. А Кассиопея чуть сдвинулась, подогнув ноги, и осторожно накрыла его краем сарафана, оберегая от вечерней прохлады. Она не знала, как долго они просидели вот так — человек и зверёк, две души, укрывшиеся под ивой от грозы мира. Но впервые за день, а может, и за недели — она чувствовала себя не обязанной, не должной, не будущей наследницей великого рода. А просто — девочкой. Которая любит. И которую, пусть молча, но выбрали тоже. Кажется, уже прошел… Час? Или два?... А может быть вечность? Дождь шёл, уже не переставая — плотный, крупными каплями он срывался с небес, превращая траву в зеркальное покрывало, а гладь озера — в живую, пульсирующую поверхность. Кассиопея сидела, скрестив ноги под тенью старой ивы, и, несмотря на сырость и прохладу, не думала уходить. Капли сбегали по её волосам, прилипали к ресницам, и мир за её спиной будто исчезал, оставляя только этот маленький клочок покоя: она, лисёнок и тишина между стуками дождя. Она смотрела, как круги на воде расходятся, сталкиваются, исчезают. Казалось, озеро разговаривает с дождём на своём древнем, водяном языке. Тишину неожиданно нарушил звук торопливых шагов — приглушённых, но отчётливых на влажной земле. Кассиопея вздрогнула, инстинктивно прикрывая лисёнка рукой. Маленький зверёк напрягся, готовый метнуться в сторону, но девичья ладонь легла ему на спину — тёплая, мягкая, успокаивающая. — Неужели, Касс, ты здесь… — проговорил запыхавшийся голос за её спиной. Теодор. Влажные тёмные пряди прилипали ко лбу, мантия темнела от дождя, а ботинки покрылись брызгами глины и мокрых листьев. Он чуть склонился, опираясь руками о колени, переводя дыхание, пока смотрел на неё с облегчением, но и с лёгким раздражением, свойственным только близким. — Тебя уже все обыскались, — выдохнул он. — А ты тут сидишь. Кассиопея не обернулась сразу. Её голос, когда она заговорила, был удивительно ровным, почти взрослым — тихий, но твёрдый. — Не хочу домой. — Она сжала пальцы на шерсти лисёнка. — Если хочешь — останься. Если нет, просто… никому не говори, где я. Наступила тишина. Тео стоял, медленно выпрямляясь. Дождь стекал по его плечам, а взгляд упал на её тонкую спину, на белый сарафан, ставший почти прозрачным от влаги, и на рыжего комочка у её колен. Через пару секунд он, не говоря ни слова, просто сел рядом. Поджал ноги, скрестив руки на коленях. Они оба молчали. Лисёнок, почувствовав, что опасность миновала, осторожно вылез из-под подола платья. Мелкими шажками подошёл ближе, остановился, уставившись на Тео своими любопытными, круглыми глазами. — Знакомься, малыш, — чуть слышно сказала Кассиопея. — Это Тео. Тот медленно моргнул и скосил взгляд на неё. — Откуда у тебя тут лис? — спросил он, поражённо всматриваясь в крошечную рыжую тушку. Кассиопея пожала плечами, не отрывая взгляда от озера: — Сам пришёл. Кажется, у него нет мамы. Эти слова прозвучали особенно тихо, как будто и не касались лисёнка вовсе. Тео молчал. Он опустил глаза, разглядывая, как рыжий малыш осторожно вернулся на своё место — свернулся калачиком, прижавшись к боку девочки. В этот момент в воздухе, среди запаха дождя, мокрой травы и древесной коры, родилось что-то важное. Не жалость. Не сочувствие. А понимание. Молчаливое, но живое. Между девочкой, что бежала от слишком большого мира, и мальчиком, который знал, что иногда лучше просто сидеть рядом. Они сидели так долго. Пока дождь не стал тише. Пока не настала ночь. И пока две фигуры под ивой не стали частью самого ландшафта — столь же неотъемлемой, как корни, озеро и капли, падающие в тишину. Это было детство. Тёплое, яркое, полное волшебства и беззаботных проказ. Тогда они ещё не знали, что над их родами сгущаются тучи. Что однажды они будут стоять друг за друга не ради игры — а ради жизни…

~

Большой зал гудел, как улей — под сводами, залитыми золотистым светом парящих свечей, витал живой, колкий гул голосов. Шуршали мантии, звенели столовые приборы, в воздухе стоял запах тыквенного хлеба, сливочного пюре и корицы. Всё вокруг напоминало живую картину — полную движения, разговоров и неукротимой энергии нового учебного года. И лишь за столом слизеринцев одно место оставалось будто вне времени. Кассиопея сидела прямо, как всегда — спина прямая, локти не выходят за пределы, ложка аккуратно лежит у края тарелки. Но сама она будто была где-то в другом измерении. Взгляд — застекленевший, опущенный в тарелку с кашей, которую она механически мешала уже не первый десяток минут. Ложка вычерчивала медленные круги, слишком аккуратные, чтобы быть случайными, и слишком бессмысленные, чтобы быть чем-то ещё. — Планета Земля вызывает Кассиопею Триаль… — с лениво-насмешливой интонацией произнёс Драко, щёлкнув пальцами прямо у неё перед носом. Только тогда девушка моргнула — раз, другой. Шум Большого зала, будто прорвав плотную вуаль, обрушился на неё тяжёлой волной. Сначала — приглушённо, затем резко и резко — как будто в голове щёлкнул выключатель. Крики, смех, стук кружек о столы — всё вернулось разом. Кассиопея медленно подняла глаза. Вокруг — знакомые лица, знакомый стол, её друзья. А она — будто в капле дождя между мирами. Она кашлянула, прочищая голос. — А?.. Что?.. — выдохнула она, словно очнулась от глубокого сна. — Ты уже минут сорок, как гипнотизируешь свою кашу, — с насмешкой бросил Натаниэль, откидываясь на спинку скамьи. — Всё в порядке? Кассиопея, будто машинально, посмотрела на свою тарелку. Еда остыла. Ложка — в её руке, как часть тела. Она опустила её. — Ты вообще, на каком моменте разговора отключилась? — уточнила Дафна, прищурившись и наклонившись ближе. — Эм… — девушка провела пальцами по виску, — Пэнси говорила, как Поттер чуть не сбил её в коридоре? Повисло молчание. — Ахренеть, — без выражения произнёс Натаниэль. — Это было полчаса назад. — Я просто задумалась, — голос Кассиопеи звучал ровно, но в нём было что-то отдалённое, рассеянное. — Это была галлюцинация или медитация по французским стандартам? — усмехнулся Нотт, но его взгляд на секунду задержался чуть дольше обычного — внимательный, будто он искал под этой маской что-то, что остальные не заметили. Кассиопея едва заметно пожала плечами. Она снова перевела взгляд на стол, а потом — на дрожащую свечу. Пламя — еле заметно — качалось из стороны в сторону. Как и её собственное сердце, словно ещё не вернувшееся из другого времени. Из сада. Из лета. Из сна. — Всё хорошо, — сказала она, наконец, и её голос снова стал твёрже. — Просто немного… перенастроилась. И она подняла ложку, как будто ничего не было. Как будто небо внутри неё не гремело. Завтрак к тому времени уже подходил к финалу. Золотой свет стекал с заколдованного потолка, за которым вновь собирались тучи, и день обещал быть пасмурным. Сверху уже слышался глухой рокот далёкого грома, а по залу всё ещё витали ароматы свежего хлеба, масла и лёгких фруктовых джемов. Кассиопея так и не притронулась к еде. Серебряная ложка осталась нетронутой, лишь изредка её пальцы рассеянно касались края бокала с соком. Внутри неё, как и в небе за окнами, клубились сумрачные облака — воспоминания, сны, недосказанности. И всё же — она старалась держаться. Теперь её взгляд уже не блуждал. Он был направлен на друзей — изучающий, сосредоточенный. Она намеренно вслушивалась в их разговор, в каждый тон, в каждое слово, будто боялась снова утонуть в себе. Быть здесь. Быть сейчас. Хоть на немного. — У нас сегодня вроде только Заклинания и ЗОТИ? — лениво потянулся Тео, оперевшись щекой на кулак и уставившись куда-то вдаль. — Да, так что пока отдыхаем и бездельничаем, — подтвердил Натаниэль, вытягивая ноги под столом, как будто был дома, а не в школе. — Супер! То, что я люблю, — пропел Блейз с театральной выразительностью, — буду заниматься дальше подготовкой к вечеринке. — Ты ещё громче об этом ори, чтобы точно весь Хогвартс знал, — шикнула на него Пэнси, закатывая глаза, но в голосе её звучало больше удовольствия, чем упрёка. — Non ti preoccupare, Pans, — с важностью отозвался Забини на итальянском, — tutto Hogwarts sa già chi è il miglior organizzatore di feste! Он расплылся в самодовольной улыбке, чуть откинувшись назад. Его серьёзно забранная мантия съехала на плечо, и он выглядел так, будто уже стоял у входа на роскошное мероприятие, а не заканчивал завтрак в магической школе. Кассиопея, наконец, поднялась. Мантия упала волной до пола, галстук аккуратно поправлен, волосы — как всегда — на месте. — Пойдёмте на урок, — протянула она, подхватывая свою сумку. — Не хочу опаздывать. — Не хочешь мыть котлы Снейпа? — хмыкнул Теодор, поднимаясь следом. — Exactement, mon ami, — отозвалась Кассиопея, фыркнув с лёгкой улыбкой. Хогвартс снова отправлялся навстречу новому дню — кто с книгами, кто с мечтами о вечеринках, кто с вопросами, которые пока не решались вслух. Коридор Хогвартса, как всегда в утренние часы, жил собственной — почти городской — жизнью. Стены, хранящие в себе столетия магии, были наполнены голосами, шагами, шорохом пергамента, хохотом и отрывистыми криками. Перво– и второкурсники, сломя голову, метались с картами и спутанными расписаниями. Где-то в тени готической колонны пара старшекурсников шептала друг другу что-то слишком интимное для школьных коридоров. Кто-то же, наоборот, прижимался к стенке, отчаянно дописывая эссе, стоя на одной ноге. Слизеринцы шли по главному коридору своей уверенной группой. Их шаги звучали в такт — отточенно, слаженно, уже как-то само собой, по привычке. Впереди — Драко, Блейз, Теодор и Натаниэль, уже всерьёз спорящие о грядущей вечеринке. — Нет, Блейз, ты не можешь просто включить те песни. Ты слушал его хоть раз? — Пэнси раздражённо закатила глаза, перебивая восторженное описание. — А что не так? Там совершенно гениальные песни — идеально под тосты! — Гениальные? Они звучат, как если бы фейерверк встретил оперный оркестр на фоне заводного лягушонка! Смеялись, спорили, перекрикивались. Вся сцена была будто вырезана из старинной гравюры с ожившими персонажами. И тут, словно кто-то дотронулся до воздушной струны, раздался тонкий, чистый голос: — Касс! — звучало звонко, отчётливо, и в том было что-то такое… тёплое. Кассиопея машинально обернулась. Из-за группы торопящихся учеников выбежал Кассиэль — тот самый первокурсник, которому она помогла найти путь на первый урок. Он шёл уверенно, с той лёгкой и искренней решимостью, которая могла быть только у одиннадцатилетнего мальчика, решившего отблагодарить свою героиню. — Привет, Касс, — сказал он, улыбаясь так широко, что его уши почти прикоснулись к уголкам губ. Кассиопея чуть прищурилась, но в её взгляде не было ни тени высокомерия. Она протянула руку и легко потрепала мальчишку по мягким, светло-пшеничным волосам: — Привет, Касс, — её голос стал мягче, как будто в нём растворилась вся ледяная грация слизеринской старосты, уступив место чему-то настоящему. Друзья за её спиной замолчали. Даже Тео, у которого обычно всегда был саркастический комментарий наготове, молча наблюдал, подняв бровь. Касс и Касс — старшая и младший, в этой сцене смотрелись почти сюрреалистично. — Это тебе, — сказал мальчик и вытянул вперёд руку с маленькой плиткой шоколада, завернутой в бордовую крафтовую бумагу, перевязанную тонкой золотистой лентой. — Моя мама сама его делает. Это… в знак благодарности. Триаль замерла на миг, принимая подарок. Бумага была слегка тёплой, словно шоколад хранил в себе не только вкус, но и частицу той заботы, с которой он был создан. Губы девушки медленно растянулись в улыбке — не дежурной, не сдержанной, не холодной, как у большинства представителей её круга, а искренней, почти детской. — Дайте мне солнечные очки, я сейчас ослепну, — театрально прошептал Натаниэль, прикрывая лицо рукой, будто от ослепительного света. И тогда случилось то, чего никто не ожидал. Кассиопея опустилась на корточки — так, чтобы оказаться с мальчиком на одном уровне, — и легко, почти неуловимо, обняла его. Не крепко, не показательно, а так, как обнимают того, кому действительно благодарны за простую доброту. Кассиэль сначала застыл, будто не веря, что это происходит. Но затем его руки тоже обвились вокруг старосты — робко, но искренне. Этот момент был настолько живой и настоящий, что воздух вокруг, будто на миг остановился. А потом — всё снова пошло своим чередом. Кто-то мимо пробежал, обсуждая, что задание по ЗОТИ всё-таки не стоило откладывать. Коридоры снова зажили. А где-то в их центре стояли двое. Два слизеринца. Два Касса. И в этот момент, кто бы ни посмотрел на них, понял бы: величие не всегда в силе. Иногда оно в умении протянуть руку. Или принять шоколад. Коридор вновь зашумел, заколебался от студенческого гомона, будто ничего волшебного только что не произошло, когда они “отлипли” друг от друга. — Удачи на уроке, Кассиэль! — крикнула Кассиопея, улыбаясь уголками губ, когда мальчишка помчался догонять свою группу. Она убрала плитку в карман мантии — тот чуть потянул ткань, как будто хранил внутри не кондитерское изделие, а какую-то тихую, тёплую благодарность. Развернулась — и застыла. Перед ней, будто из театральной постановки “четыре лица с одинаково идиотским выражением”, стояли Драко, Тео, Блейз и Натаниэль. У всех — абсолютно одинаковое лицо: смесь недоверия, потрясения и безмерного шока. А сбоку, чуть прикрывшись руками, давились от смеха Пэнси с Дафной. — Что? — невозмутимо прищурилась Кассиопея, будто только что не обнимала первокурсника на глазах у всей школы. Бровь её поднялась с точностью часового механизма, будто в ней жила вся родовая строгость семьи Триаль. — Ты что… человек? — спросил Драко, будто сейчас должен был начаться апокалипсис. — Похоже на то, — мрачно добавил Теодор, задумчиво глядя куда-то в стену, словно ему придётся переосмыслить всю философию слизеринского воспитания. — Это не моя сестра, она под империо… — монотонно сообщил Натаниэль, как будто отрекался от трона или выдавал шокирующее откровение. — Мне кажется, мой мир рухнул… — прошептал Блейз трагическим голосом, закатив глаза к потолку, будто увидел там конец эпохи. — Я знал, что однажды это случится. Я просто не думал, что это будет сегодня. Пэнси захлопнула рукой рот, чтобы не рассмеяться вслух. Дафна отвернулась, прикрывая лицо распущенными волосами — и всё равно было слышно, как она судорожно хихикает. Кассиопея фыркнула, смерила всех взглядом, в котором холодно блеснул мрамор чистокровной язвительности. — Если вас в детстве роняли — это уже не мои проблемы. С этими словами она обошла своих недоумевающих друзей, небрежно подхватила девушек под локти и с величественным спокойствием двинулась дальше по коридору. — Пошлите, дамы. Пусть отдохнут от нашего совершенства. Где-то позади Блейз разочарованно выдохнул: — Она точно моя новая религия. А Тео пробормотал: — Я не знал, что у неё есть режим “заботливая старшая сестра”. Это… это пугает.        Но Касс уже не слушала. Её рука вынырнула из-под локтя Дафны и взметнулась вверх, показывая четырем придуркам средний палец, а после вернулась на свое изначальное место. Её шаг был лёгким, словно добрый поступок не отнял силы, а наоборот — вернул ей часть давно забытого покоя.

~

Кабинет Защиты от тёмных искусств встретил их, как всегда, прохладным воздухом, легким запахом пыли и старого пергамента, будто само пространство здесь сохраняло отпечаток магии, которую нельзя было назвать безопасной. Кассиопея вошла одной из первых, вместе с Дафной они заняли место у третьей парты от окна — привычное, проверенное временем. Отсюда было удобно, и наблюдать, и участвовать, и при необходимости — вовремя отстраниться. Солнце сквозь высокие окна не пробивалось — небо всё ещё было затянуто тяжёлыми тучами, и холодные стены кабинета казались еще более суровыми на фоне дождливого света снаружи. Постепенно в класс стекались ученики. Шорохи шагов, смех, перешёптывания, короткие фразы о погоде, расписании и, конечно, гриффиндорцах, с которыми у слизеринцев должен был быть совместный урок. Поттер с Уизли ввалились в кабинет последними из львиной части группы — взъерошенные, будто только что спорили на бегу. Гермиона появилась чуть позже, держа под мышкой три книги, и уже с порога строго зашипела на друзей, заставляя их замолчать. Голоса в классе сливались в монотонный гул, как волна на фоне тишины. И тут… двери с шумом распахнулись. Металлический голосок петель, словно заклятие, пронзил пространство. Все разговоры моментально стихли. Будто кто-то наложил заклятие тишины. В проёме появился профессор Снейп — в своей привычной чёрной мантии, которая колыхалась за ним, будто за спиной расправились крылья тени. Волосы — как всегда гладко зачёсаны, лицо бледное, черты — острые, глаза — чёрные и внимательные, как у ворона, следящего за каждым, кто осмелится дышать слишком громко. Он прошёл вглубь кабинета так бесшумно, словно не касался пола, и остановился у преподавательского стола. На мгновение повисла напряжённая пауза. Снейп оглядел класс. Его взгляд был ледяным лезвием, проходившимся по каждому ученику, задерживаясь чуть дольше на Гарри и остальном золотом трио, затем — на слизеринцах. — Запишите тему урока, — голос его был негромким, но таким, что даже муха не осмелилась бы взлететь в этот момент. — Наложение и нейтрализация защитных чар. Базовая теория и практика. Перо в руке Кассиопеи заскользило по пергаменту. Дафна уже искала нужную страницу в учебнике. Поттер угрюмо склонился над своими записями, а Гермиона сияла, будто уже прочитала всё, что профессор собирался сказать. Снейп тем временем шагнул к доске и взмахнул палочкой — по воздуху проступили тонкие чёрные символы. Они дрожали, будто вырезаны магией на прозрачном стекле. — Сегодня мы разберёмся, почему даже самое сильное защитное заклинание бесполезно, если у заклинателя нет дисциплины. И почему… — он перевёл взгляд на гриффиндорскую часть класса, — смелость без ума — это путь к раннему похоронному венку. Пауза. Натаниэль тихо хмыкнул. Кассиопея приподняла уголок губ в почти незаметной улыбке. Снейп начал движение по рядам, и с каждым шагом воздух в кабинете словно становился плотнее. Он не просто преподавал — он выстраивал ритуал. Его голос, ровный и насмешливый, то отскакивал от каменных стен, то замолкал, заставляя учеников вжиматься в парты. — Поставьте перед собой учебники. Глава шестая. Раздел о заклинании Protego и его вариациях. Мы не будем тратить время на детские «щитки». Сегодня — только основа магической защиты. — Снейп не терпел ни спешки, ни суеты, и любое отставание от его темпа встречалось ледяным взглядом. Кассиопея уже разложила материалы: перо, чернила, свиток — всё в точности, как положено. Страница в учебнике найдена, взгляд — сосредоточен. Дафна села чуть ближе к перу, кивая, мол, готова. Натаниэль, сидевший через проход, лениво перевернул страницу, а затем — беззвучно показал сестре на Гермиону, которая уже подняла руку. — Да, мисс Грейнджер? — сухо произнёс Снейп, даже не взглянув. — Профессор, в шестом издании Грейсона описана улучшенная версия Protego Totalum с повышенной стабильностью при двойной фиксации… — В шестом издании описано множество теорий, но только три из них выдержали практику, — оборвал он её. — И ни одна не поможет вам, если противник заклинание знает лучше, чем вы абракадабру на собственных обоях. Класс вздрогнул — кто-то из слизеринцев едва заметно усмехнулся. Снейп продолжил: — Сегодня вы будете практиковать защиту от направленного энергетического импульса. По двое. Один защищается — второй атакует. Пары стали формироваться в классе с лёгким гулом и хаотичным шевелением. — Мистер и мисс Триаль, — вы — первая пара. В центр, — голос Снейпа был уже с другого конца кабинета. Кассиопея поднялась, мантия мягко коснулась пола. Натаниэль последовал за ней. Оба встали на ковёр в середине комнаты, вытащив палочки. — Готовы? — взгляд Снейпа пронизывал. — Да, профессор, — одновременно произнесли оба. — Начали. Первым атаковал старший Триаль. Его палочка описала в воздухе резкий полукруг — в сторону Кассиопеи метнулась вспышка голубоватого света. Она, даже не отшатнувшись, чётко и резко произнесла: — Protego! Щит сорвался с кончика её палочки как всплеск зеркальной воды — и вспышка рассыпалась в воздухе, не коснувшись её. — Сильнее, мистер Триаль, — сухо сказал Снейп. — И точнее. Слизеринцы не стреляют в воздух. Следующий залп был мощнее. Кассиопея вновь поставила щит — быстрее, чище. В глазах её не было напряжения — лишь холодное внимание. — Хватит, теперь поменяйтесь — поднял руку Снейп. Заклинание слетело с губ Кассиопеи, но тут же было отражено братом, ещё раз. Идеально. Чисто. — Превосходно. Садитесь. Они вернулись на места под взгляды одобрения и зависти. Кассиопея, вернувшись за парту, слегка сбила с себя пыль с мантии. — Ну что, господа и дамы, покажете ли вы такую же выдержку под натиском? Или в следующий раз мне придётся читать над вами траурную речь? — голос Снейпа всё так же был ледяным, но с ноткой едва уловимого удовлетворения. Каждый понимал — тут играли по-взрослому. Следующая пара вышла неуверенно — гриффиндорки Аманда Роус и Лаванда Браун. Они глядели друг на друга с явным страхом быть посрамлёнными, а не с готовностью сразиться. Их движения были суетливы, руки дрожали. Первое заклинание — промах. Второе — щит сработал, но с треском, откат был такой силы, что Симуса буквально швырнуло на пол. — Встаньте, мистер Финниган — холодно бросил Снейп, не выражая ни капли сочувствия. — И запомните: магия не прощает трусости и неуверенности. Или вы умеете держать палочку, или идите на урок домоводства и вышивайте салфетки. С каждым упражнением напряжение в классе нарастало. Некоторые уже начали тихо перешёптываться, другие записывали что-то в пергаменты — указания, ошибки, комментарии Снейпа. Кассиопея всё ещё ощущала на себе лёгкое послевкусие от дуэли с братом. Не от вспышек заклинаний, а от того странного спокойствия, с которым она держалась под ударом. И не только под заклятием — под взглядами, под тишиной после их «отлично». Она снова ощутила в себе ту самую тишину, которая приходит только в момент фокусировки, когда всё вокруг исчезает, и остаётся только ты, воля и магия. Урок подходил к концу. Снейп, казалось, был удовлетворён только тремя парами из всего класса. Всех остальных он разнёс в пух и прах: за размашистые жесты, за неуверенность, за полное отсутствие хоть какой-либо дисциплины. Гермиона выглядела уверенно после дуэли с Уизли, а у Рона вспотел лоб. Гарри смотрел на Снейпа с привычной ненавистью, будто угадывая, сколько издёвок ещё выпадет. — Мистер Финниган, в следующий раз, когда вы решите крикнуть “Protego” так, словно просите кого-то передать вам соль, — я вас, пожалуй, сам превращу в статую. И поставлю в коридоре — как памятник ленивой магии. Кто-то в классе прыснул от смеха, кто-то — напротив — поёжился. Звонок раздался гулко, словно освободительный гонг. Студенты начали торопливо собирать свои вещи, но Снейп не спешил отпускать: — Свиток по теме. Примеры заклинаний, особенности применения в бою, три разновидности магического щита. До пятницы. Кто не сдаст — вылетает с урока. Он не кричал. Но у каждого от его слов возникало ощущение, будто кто-то налил льда за воротник. Они вышли в коридор. Ветер из открытого окна принёс свежий запах дождя. — Знаете что, — тихо сказала Дафна, — после таких уроков я всё больше хочу открыть книжную лавку где-нибудь в Греции. — А я — открыть ещё один вход в гостиную Слизерина. Ведущий прямо в спальню, — поддержал её Тео. — Я бы лучше открыл бутылку огневиски, — проворчал Блейз, морщась. — Но это явно был один из лучших уроков по ЗОТИ спустя шесть лет, — лениво добавила Пэнси, прокручивая последние пять лет в голове. — Согласен, последние нормальные уроки, кажется, были только у профессора Люпина, — кивнул Натаниэль. Все остальные со смехом согласились.

~

Остаток дня в Хогвартсе разворачивался, словно хорошо отлаженная сцена старого волшебного спектакля — шумная, красочная, с налётом хаоса, но в то же время — уютная, почти домашняя. После обеда коридоры снова наполнились гулом голосов, топотом сотен ног, шорохом мантии и скрипом пергамента. Кто-то спешил на занятия, кто-то направлялся в библиотеку, а кто-то, игнорируя расписание, просто шлялся по школе, болтая с друзьями и ловя момент между обязательным и приятным. Воздух в замке был прохладным, с лёгким оттенком сырости от утреннего дождя, и пахло так, как пахнет только в Хогвартсе: смесь пергамента, старого камня, тыквенного печенья и чего-то неуловимо волшебного. Слизеринская компания — всё та же великолепная семёрка — продолжала свой день без особой спешки. Урок по заклинаниям, где профессор Флитвик убаюкивающим голосом читал лекцию о полезных заклинаниях в быту. Блейз разлегся на парте позади Кассиопеи, а Пэнси удобно устроилась на плече и девушки, сладко посапывая. Кто-то занимался своими делами, наверное, только Грейнджер слушая профессора с не поддельным интересом, что-то записывая на пергаменте. Кассиопея молчала почти весь урок, сосредоточенная и отстранённая, но несколько раз всё же бросала короткие взгляды на друзей, из которых каждый по-своему делал этот скучный день немного живее. После урока они разделились, каждый пошел заниматься своими делами. Парни пошли подготавливать всё для завтрашних отборочных в команду Слизерина по квиддичу, пока девушки прогуливались вдоль арок внутреннего дворика, заслоняясь от промозглого ветра, болтая о предстоящей вечеринке — планы, платья, музыка, кто быстрее напьется и кто с кем поругается. Пэнси и Дафна спорили, можно ли считать зелёное платье Кассиопеи “слишком мрачным” или это “великолепие в чистом виде”, но модным советом в лице Пэнси Паркинсон и Дафны Гринграсс было решено, что мисс Триаль нужно срочно новое платье для вечеринки. Вечером, когда солнце опустилось за башни замка, по замку разнеслись запахи ужина. Большой зал снова наполнился — шумом, голосами, смехом, звоном посуды. Кассиопея ела мало, с задумчивым выражением, слушая разговоры больше, чем в них участвуя. Иногда её глаза цеплялись за кого-то в зале — за Малфоя, который лениво крутил ложку в руке, за Поттера, говорившего с Гермионой слишком оживлённо, за учителей, что тихо переговаривались у высокого преподавательского стола. Она ловила эти детали, как улики в игре, которую никто не озвучивал, но все играли. После ужина Кассиопею вызвал к себе Снейп с просьбой собрать деньги с сокурсников за платные курсы трансгресси. Опускался вечер. Медленно, но решительно, даже солнце выглянуло из-за туч и теперь освещало своим теплым светом коридоры Хогвартса, которые к вечеру начали редеть, словно сам замок устал от дневной суеты. Свет факелов стал мягче, тени удлинились, скользя по каменному полу, как ручьи чернил. Кассиопея шла по одному из боковых проходов, петляющему от лестницы к библиотеке. Тишина здесь была непривычной — почти стерильной, будто сам воздух затаился между строками пергамента. В её руке покачивалась сумка, набитая свитками, чернилами и книгами, а мысли, словно бессменные попутчики, уже начали перебирать, с чего начать вечер — с эссе по Защите или с дочитывания главы по древней магии артефактов. И вдруг. Чьё-то прикосновение к её плечу — слишком лёгкое, чтобы быть случайным, и слишком тихое, чтобы быть невинным. Её тело сработало быстрее, чем разум. Резкий разворот, рукав мантии взметнулся, пальцы уже обхватили палочку, и в следующее мгновение она вплотную прижала её к шее незнакомца, не дав и шанса на реакцию. Сила в её движениях была бескомпромиссной — выученная, отточенная. Её зелёные глаза сверкнули, как лезвие клинка, выхваченного из ножен. — Воу-воу, мисс Триаль, полегче, — раздался насмешливый голос, в котором звучала смесь удивления и удовольствия. Его голос она узнала мгновенно. Эрик Кроухерст — когтевранец, известный своим чуть раздражающим обаянием и склонностью появляться там, где его не ждут. Тот самый парень, что помешал ей закончить эссе по трансфигурации. Он поднял руки в притворной капитуляции, как будто сдавался на дуэли. — Эрик, твою мать, — выдохнула Кассиопея, чуть ослабляя хватку, но, всё ещё не отводя палочку. — С моей матушкой всё в порядке, спасибо за беспокойство, — он улыбался своей обычной наглой полуулыбкой, в которой читалась не столько извинение, сколько развлечение. — Но если ты не отступишь, кто-нибудь подумает, что ты меня сейчас поцелуешь. Или убьёшь. И, знаешь, я даже не уверен, что это два разных варианта. Кассиопея раздражённо фыркнула и отступила, опуская палочку. Но в её взгляде всё ещё оставалась холодная искра — та самая, от которой даже самые смелые отводят глаза. Коридор вновь наполнился звуками, но уже не теми — теперь в нём звенела вибрация сдержанного адреналина, после которого обычно хочется рассмеяться… или ударить кого-нибудь сильнее. Триаль, все ещё держа палочку в руке, недовольно выдохнула, отпуская напряжение из плеч. Кассиопея чуть отступила. Её дыхание было ровным, но в зелёных глазах ещё сверкала та ледяная тревога, которая мгновенно просыпалась в ней при угрозе. Даже если угроза — это лишь излишне остроумный когтевранец с театральным вкусом к эффектным появлениям. — Ты с ума сошёл? — спросила она, поправляя сумку на плече, и сразу зашагала в сторону библиотеки. — Если ты ещё раз решишь появиться как призрак — я не отвечаю за последствия, — холодно произнесла она, не оборачиваясь. Парень поспешил за ней. — Очаровательно. Записал. Мелкими буквами. Огненной краской. Где-нибудь в районе сердца, — Эрик сложил руки на груди и наклонил голову в своей обычной, чуть вызывающей манере. Он сделал паузу. — Но, признаться, твоя реакция была… восхитительно хищной. Кассиопея прищурилась: — Ты хотел, чтобы я свернула тебе шею? — Нет, я хотел проверить: правда ли ты такая опасная, как о тебе говорят. И, кажется, они всё-таки преуменьшали. Девушка закатила глаза, её волосы скользнули по плечу, когда она остановилась у стены, рядом с одним из витых окон. Сумка с книгами висела на её плече — тяжёлая, точно сотканная из обязанностей и ожиданий. Она бросила на него взгляд, в котором сквозила усталость, слегка подёрнутая насмешкой. — Что тебе нужно, Эрик? — Может, я просто соскучился. Или… — он шагнул ближе, теперь их разделяло всего пара ладоней, — …мне показалось, ты снова направляешься туда, где тебе не хватает солнца. Библиотека ведь — она скорее луна. Она не греет. Только освещает. Кассиопея на секунду замерла, изучая его, словно решая — стоит ли пускать его дальше, за ту хрупкую границу, за которую обычно никто не заходил. Но вместо ответа, она тихо хмыкнула: — Ты говоришь, как автор дешёвого любовного романа, Эрик. — А ты отвечаешь, как героиня трагедии, в которой все погибают, но делают это чертовски красиво, — он улыбнулся. — Вот и равновесие. Ты так и не ответил на мой вопрос. — Я всего лишь хотел предложить тебе компанию по дороге. Там скучно, и иногда, говорят, люди сходят с ума от одиночества среди книг. Она снова смерила его взглядом, но теперь в нём не было агрессии — лишь лёгкая насмешка и усталость, которой было в ней чуть больше, чем хотелось бы. — Я схожу с ума в библиотеке, потому что там слишком много заданий, а не потому что там нет тебя, Кроухерст. — Надеюсь, в следующий раз я всё же буду причиной твоего безумия, — подмигнул он, и, не дожидаясь ответа, развернулся, легко шагая прочь по коридору, будто специально нарисовав на его концах неуловимое многоточие. Кассиопея осталась стоять, глядя ему вслед. — Придурок, — шепнула она, но губы её всё-таки дрогнули в короткой усмешке. Кассиопея смотрела ему вслед ещё пару секунд, затем повернулась к двери библиотеки, толкнула её — и вновь ушла в тишину. Там, где книги не задают вопросов. И где, по крайней мере, никто не появляется из темноты без предупреждения. В библиотеке царила полусонная тишина, прерываемая лишь мягким потрескиванием свечей, чьё пламя то вытягивалось, то дрожало под едва уловимым сквозняком. Воздух был густ от запаха старой бумаги и переплётов, а тихие голоса редких студентов терялись в бескрайнем море книжных полок. За одним из дубовых столов Пэнси Паркинсон склонилась над аккуратным пергаментом, методично выводя строчку за строчкой эссе по Защите от тёмных искусств. Перо в её руке царапало поверхность с размеренной, почти убаюкивающей монотонностью. Напротив сидел Блейз Забини, уже успевший завершить все задания. Он лениво листал учебник по зельеварению, щёлкая страницами так, словно перелистывал не руководство по сложнейшим эликсирам, а модный журнал. Пальцы его небрежно барабанили по столу, взгляд то и дело скользил к высокому окну, за которым небо наливалось тяжёлой свинцовой серостью. — Там, похоже, скоро опять дождь пойдёт, а такое солнышко было вот только что — протянул он, откинувшись на спинку стула и зевая. — Мы скоро поплывём с такой погодой. Пэнси едва заметно улыбнулась, подняв глаза от пергамента. Она только открыла рот, чтобы что-то ответить, как за их спинами вдруг раздался резкий, нарочито зловещий голос: — Всемирный потоп. Кара Божья. Оба вздрогнули. — Салазар… — устало выдохнула Паркинсон, поворачиваясь. — Ты когда-нибудь перестанешь ходить бесшумно? — Ещё чего, — с самым невинным видом ответила Кассиопея Триаль, появляясь за их стульями, — я же призрак. Бу-у. Она скинула на стол свою сумку, из которой с глухим шорохом выскользнуло несколько потрёпанных книг. Пальцы ловко выудили недописанный свиток по трансфигурации, а на лице мелькнула лёгкая тень раздражения, будто она мысленно уже проклинала этот предмет. Блейз прищурился, откинувшись вперёд: — Кара Божья? Мне даже страшно представить, где ты провела летние каникулы, раз так заговорила. — В аду, дорогой мой друг, — невозмутимо бросила Касс, смахивая со стола пару лишних перьев и устраивая перед собой рабочее пространство. — Правда, там было теплее и суше, чем в Хогвартсе в сентябре. Пэнси едва слышно фыркнула, снова погружаясь в свой пергамент, но уголки её губ так и не вернулись в строгое положение. —Так откуда такие познания в маггловской религии? — Пэнси, оторвавшись от своего аккуратно исписанного пергамента, приподняла бровь и чуть наклонила голову, внимательно изучая подругу. Кассиопея, продолжая поправлять перо в пальцах, лениво пожала плечами, будто разговор касался чего-то совершенно обыденного: — Нашла у бабушки в библиотеке Библию. — Она слегка усмехнулась, бросив взгляд в сторону ближайшей полки, словно там могла стоять та самая книга. — И вообще, там много всего интересного пишут. Хотя, если честно, больше похоже на детские сказки, которые нам читали перед сном. В голосе прозвучала тихая насмешка, но и лёгкое восхищение тоже — редкая смесь, которая выдавала в ней любопытство исследователя. — Интересная у тебя литература на лето, — хмыкнул Блейз, переворачивая страницу учебника так громко, что пергамент чуть не вырвался у него из рук. — Я-то думал, ты вечно зарываешься в пыльные книги про древние артефакты и темную магию, а тут — религиозная проза. — Это тоже было, — невозмутимо ответила Касс, делая пару строчек на своём свитке. — Просто надо иногда разбавлять меню, иначе заскучаешь. Пэнси тихо усмехнулась, прикрыв рот рукой, и они обе обменялись быстрым, чуть заговорщицким взглядом. Лёгкий смех, почти шёпот, растворился в мягком шелесте страниц и отдалённых шагов в глубине библиотеки. Вечера в Хогвартсе имели особую магию — тёплую, домашнюю, несмотря на каменные стены и высокие своды. Даже в библиотеке, где обычно царила сухая тишина, в такие часы становилось уютно. За окнами стекло дрожало от ударов дождя, а тёмное небо то и дело расчерчивали белые молнии, от которых на полках с книгами на мгновение вспыхивали блики, словно пробуждая древние фолианты. За окном небо становилось всё темнее, и теперь дождь уже бил в стекло ровными, упорными потоками, будто желая пробиться внутрь. Пламя ближайшей свечи чуть дрожало, отбрасывая на лица друзей золотистые блики и делая атмосферу камерной, почти домашней. Где-то в дальнем углу тихо скрипнул стул — кто-то поднялся, чтобы вернуть книгу на место. Пэнси сидела, аккуратно склонившись над пергаментом, а Кассиопея выводила чёткие, аккуратные строчки, иногда на секунду поднимая взгляд, чтобы подумать над формулировкой. Перо скользило по бумаге в ровном ритме. Напротив них, закинув руки за голову, восседал Блейз Забини и явно умирал от скуки. Он то ерзал на стуле, то барабанил пальцами по столу, то в третий раз за минуту испустил драматический вздох. — Салазар, вы можете быть чуточку быстрее, дамы? — протянул он с выражением человека, которому приходится терпеть величайшее мучение в своей жизни. — Забини, иди, если тебе нечем заняться, — не поднимая глаз, отозвалась Триаль. — Нам и без твоей компании спокойно пишется. — А я смотрю, ты не торопишься, Триаль, — тут же парировал он, нарочито копируя интонацию Кассиопеи, будто передразнивал её на каком-то важном собрании. Касс чуть приподняла бровь, не отрываясь от пергамента: — Не тороплюсь куда? — У вас сегодня с Тео дежурство, — с таким видом, будто сообщил новость, достойную первых полос «Ежедневного Пророка», произнёс Забини и с удовольствием наблюдал, как в глазах подруги промелькнула короткая искра удивления. За окнами вновь глухо прогремел гром. Дождь за окном не утихал, и от этого библиотека казалась ещё более замкнутой и камерной. Тихое потрескивание свечей смешивалось с шёпотом редких студентов, погружённых в свои книги. — На завтраке Тео говорил тебе, — напомнил он, лениво крутя перо между пальцами. — С головы вылетело, — неохотно призналась Кассиопея, не отрываясь от пергамента. И тут же Блейз, будто ожидая этой фразы, расправил плечи, подался вперёд и, напыщенно, с показным пафосом, объявил: — Мисс Кассиопея Триаль, мистер Теодор Нотт будет ожидать вас на третьем этаже ровно в девять вечера и не секундой позже. Пэнси прикрыла рот рукой, но через секунду не выдержала и тихо, но звонко захохотала. Смех эхом прокатился по рядам, и этого хватило, чтобы миссис Пинс, проходившая мимо, бросила на троицу свой фирменный укоризненный взгляд. Она, как всегда, выглядела так, будто готова выдворить их всех за одно лишь подозрение в нарушении правил. Кассиопея устало потерла глаза, осознавая, что действительно напрочь забыла о дежурстве. Она уже собиралась вернуться к эссе, когда за окном что-то мелькнуло. Белое. Живое. Крылья. Филин. Её взгляд оживился — будто кто-то щёлкнул невидимым тумблером. Девушка резко вернулась к пергаменту, и перо побежало по строкам с такой скоростью, словно догоняло ускользающую мысль. Несколько последних штрихов — и свиток готов. Вещи быстро отправились в сумку, ремешок затянулся, и она поднялась из-за стола. — Ты куда так оживилась? — с любопытством спросила Паркинсон, откладывая своё перо. — Вспомнила, что кое-что забыла сделать, — ответила Кассиопея, закидывая сумку на плечо. — Комендантский час через сорок минут, не задерживайтесь, иначе сниму с вас баллы. — Ой, иди уже, — махнул рукой Забини, но в его голосе слышалась ухмылка. Кассиопея вышла из библиотеки с лёгкой, но торопливой походкой, а свечи в зале, будто на мгновение дрогнули от сквозняка, проскользнувшего за ней.

~

Винтовая лестница поднималась ввысь, будто специально испытывая её терпение. Камень ступеней был влажным, и под подошвами ощущалась неприятная, холодная сырость, словно влага проникала прямо в кости. Каждое движение отдавалось в коленях мелкой дрожью. Кассиопея, плотно кутаясь в мантию, чувствовала, как наложенные согревающие чары становятся бесполезной иллюзией — ветер, пробирающийся через щели и бойницы, умело находил любую прореху в защите. Вынырнув из узкого прохода наверх, она оказалась под чёрным небом, прорезанным вспышками молний. С площадки открывался величественный, мрачный вид — мокрые крыши Хогвартса, озеро, затянутое туманом, и вдалеке — безмолвный, темнеющий Лес. В эту самую секунду, сквозь завывание ветра, Кассиопея услышала знакомый шелест крыльев. Белый силуэт появился из тумана — филин летел прямо к ней, его расправленные крылья блестели серебром в коротких вспышках молний. На лапе была аккуратно закреплена лента с письмом. — Привет, Ивэйн, — прошептала она с усталой улыбкой, протягивая руку. Филин, статный и величественный, мягко опустился на её предплечье. Его блестящие глаза наблюдали за ней с почти разумной серьёзностью. Она провела пальцами по перьям на его голове, осторожно сняла письмо и освободила лапу. — Как ты не промок, красавец, — тихо пробормотала она. Триаль развернула письмо, прислонившись спиной к стене. Почерк был знакомый — изящный, но живой, со стремительными чернилами, будто бегущими по строчкам. “…Дорогая Касси, здравствуй! Я, как ты и просила, порылась в библиотеке Шармбатона и книгах об амулетах. И, на удивление, нашла упоминание о нужном тебе артефакте. Читай ниже: Амулет, известный под именем Слеза Эйрили, был создан предположительно в XVI веке и принадлежал древнему французскому роду де Руа. Он предназначался для носителей нестабильной или чрезвычайно мощной магии. Его основная функция — блокировка неконтролируемых выбросов и всплесков, а также постепенное “переливание” избытка магической энергии в камень внутри амулета. Он предотвращает разрушительные последствия сильных эмоциональных реакций или магических импульсов. Говорят, что камень внутри амулета — это застывшая слеза самой Эйрили,, древней волшебницы, которая была носителем проклятия и сожгла дотла целый замок, прежде чем научилась контролю. К сожалению, последнее упоминание об амулете связано с его исчезновением во времена Французской магической революции — приблизительно в 1789 году. Предположительно он был утерян на севере Франции, в руинах замка Тенебр, где находился фамильный дом семьи де Руа. Информации о нем очень мало, предполагаю, она была либо стерта, либо утеряна. Пиши, если ещё что-то понадобится! С любовью, твоя Фло!...” Она читала, пока мир вокруг сужался до строчек о древнем артефакте — “Слеза Эйрили”. История амулета, предназначенного сдерживать неконтролируемую магию, оживала в её воображении: серебряная оправа, камень, застывший в полупрозрачной капле света, и трагическая легенда о волшебнице, чья сила едва не уничтожила её мир. Последняя фраза, о его исчезновении в годы Французской магической революции, резанула неприятным чувством — потерянное, заброшенное, возможно, навсегда. Кассиопея долго смотрела в письмо, а потом с раздражением провела рукой по лицу и потерла переносицу. — Чёртов амулет… как тебя вообще можно было потерять? — выдохнула она себе под нос, мысленно проклиная магов восемнадцатого века и их безалаберность. Порыв ледяного ветра ударил в лицо, заставив её зажмуриться. Чары соскальзывали, будто сама магия уставала в такую ночь. Пальцы уже знобило, но она всё же достала клочок пергамента и чернильную ручку, быстро нацарапала благодарности Фло и попросила сообщить ей, если появится хоть малейший след. Ловким движением закрепила его на лапе Ивэйна. Птица улетела в ночь, растворяясь в дождевых потоках, а она осталась стоять, вглядываясь в бушующую тьму. Стоя на башне, вглядываясь вниз, сквозь серую пелену дождя и молний, Кассиопея вдруг ощутила, как где-то в глубине памяти оживает один из самых тёплых и неожиданных моментов её детства. 1990 год. Шато Виллет. …В тот вечер родовое поместье Триалей переливалось огнями. Тысячи свечей, магических светильников и хрустальных люстр освещали просторный зал, наполняя его золотистым сиянием. В этот вечер здесь собрались лучшие из лучших — все влиятельные чистокровные семьи Франции, приглашённые на день рождения Анны Триаль. Зал был наполнен шелестом дорогих платьев, запахом духов, негромкими комплиментами и выверенными интонациями вежливых фраз. Слишком много дорогих платьев, слишком много напускных улыбок и пустых комплиментов. Звон бокалов, негромкая музыка, негнущиеся от важности осанки чистокровных гостей — всё это сливалось в привычный и, для десятилетней Кассиопеи, невыносимо скучный шум. Её изумрудное платье, сшитое по всем правилам высшей магической моды, сидело безупречно, придавая детскому лицу строгость и будто лишая его права на беззаботную улыбку. Волосы, убранные в аккуратную причёску, тянули кожу на висках, и Касс всё время хотелось освободить хоть одну прядь. Она стояла рядом с матерью, послушно кивая в такт вежливым фразам, которые те обменивались с гостями, и украдкой разглядывала зал. Девочка скользила взглядом по лицам гостей, видя не людей, а тщательно выстроенные маски. Их вычурность и напускная обходительность вызывали у неё лёгкое раздражение. Натаниэль находился подле отца, вынужденный слушать скучные разговоры о магических договорах и семейных союзах. Кассиопея, улучив момент, осторожно выскользнула из-под присмотра бабушки и матери, словно маленькая тень. Лёгкая, тихая, она растворилась в толпе, а затем — в темноте коридора, ведущего в сад. Снаружи её встретила зима. Снежинки медленно кружились в воздухе, сад был покрыт мягким белым ковром, фонари бросали на дорожки золотистый свет. Здесь, вдали от блеска и шума бала, она могла, наконец, дышать. Девочка шагала по тропинке, наслаждаясь тишиной, когда вдруг в одном из сугробов послышалось едва уловимое шуршание. Она остановилась, вглядываясь в тень под кустом. И вот — два настороженных рыжих ушка поднялись над снегом. Маленький лисёнок стоял, чуть склонив голову, будто пытаясь понять, кто перед ним. — Привет, малыш, — тихо произнесла Касс, медленно приседая, чтобы не спугнуть зверька. Он замер, чутко поводя носом, и уже сделал шаг вперёд,… когда за её спиной раздался голос. — Милый лисенок — раздалось явным восторгом. Кассиопея вздрогнула так сильно, что едва не плюхнулась в тот же сугроб, из которого выглядывал зверёк. — Ой, прости, я тебя напугала? — в голосе незнакомки звучала неподдельная веселость. — Ты следила за мной? — нахмурилась Касс, разворачиваясь. Перед ней стояла девочка с вихрем рыжих волос, собранных в аккуратную прическу, и в элегантном голубом платье, которое ей очень шло. Она чуть выше самой Кассиопеи, но скорее всего они были одного возраста. — Ещё от самого зала, — честно призналась девочка, стоявшая перед ней. — Видела, как ты сбежала, и решила проследить. — Ты так бесшумно ходишь… — Годы тренировок, — пожала плечами девочка и рассмеялась, легко подходя ближе, чтобы рассмотреть рыжего малыша. — Я Флориана. Но лучше просто Фло. А ты Кассиопея, да? — она протянула руку, глаза её блестели живым, дерзким светом. — Лучше просто Касс, — передразнила она в ответ, но уголки её губ уже дрогнули в улыбке. Кассиопея пожала протянутую ей руку. Фло хитро прищурилась. — Будешь Касси. В тот вечер, среди снега, тихого дыхания лиса и далёкой музыки из зала, завязалась дружба, которой суждено было длиться годы пусть и на расстоянии... Неясно было, сколько минут прошло. Воспоминания накрыли теплой пеленой, но мысли о поисках амулета врезались в сознание как неотвратимая цель, которую ещё даже невозможно приблизить. Наконец, оторвав взгляд от бурного горизонта, Кассиопея резко развернулась и направилась вниз. Каменные ступени отозвались глухим стуком её шагов. Минуты утекали, и она прекрасно знала — если опоздает на дежурство, Тео будет припоминать это до конца семестра. И этого она допустить точно не собиралась.

~

Дождь за окном лился сплошной стеной, тяжёлый, плотный, как серая завеса, скрывающая мир за пределами замка. Капли барабанили по стеклу с почти гипнотическим постоянством, собирались в крупные, дрожащие капли, которые медленно стекали вниз, оставляя за собой прозрачные, неровные следы. Где-то вдали глухо ворчал гром, и на мгновение казалось, что само небо нависло так низко, что можно достать его рукой, если лишь потянуться. Теодор сидел на широком каменном подоконнике, так, будто этот холодный, слегка сырой выступ был его личным наблюдательным постом. Одна нога небрежно свисала вниз, вторая была согнута, локоть опирался на колено, а пальцы лениво держали тонкую сигарету. Из неё поднималась вялотекущая, извивающаяся струйка дыма, в которой на миг застыли отблески факела у стены. Его взгляд был прикован к дождю — к этой монотонной, вязкой картине, которая лишь усиливала тягостную мысль: предстоящее дежурство будет насквозь промокшим, холодным и… раздражающим. Он уже мысленно перебирал варианты того, как будет ворчать себе под нос, шагая по скользким плитам и уворачиваясь от потоков воды, что будут стекать с крыш. За спиной, где в полутьме растворялись тени, послышались шаги — осторожные, едва различимые сквозь шум дождя. Он ухмыльнулся, даже не поворачивая головы. — Не прошло и часа, — сказал он, в голосе звучала ленивая насмешка. Щелчок — и сигарета, вылетев из его пальцев, исчезла в темноте за окном. Мгновение, и оранжевый огонёк угас, словно его и не было. Но вместо знакомого, слегка колючего и насмешливого голоса, к которому он был готов, прозвучал другой — высокий, тёплый, с ноткой игривости: — Меня заждался, Тео? Он повернул голову, приподнял бровь, и в уголках губ промелькнула едва заметная улыбка. — Аманда, какая встреча, — произнёс он с ленивым удовольствием, скользнув взглядом по её фигуре, вынырнувшей из тени. — Уже был отбой. Не боишься, что сниму баллы? — Я искуплю свою вину, — она сделала шаг ближе, и ещё один, кокетливо закручивая прядь своих густых каштановых волос на палец. Свет факела пробежался по её лицу, выхватывая лукавый блеск глаз. Теодор, плавно и бесшумно, спрыгнул с подоконника. Его движения были выверенными, кошачьими. Несколько шагов — и между ними осталось всего несколько футов. Он чуть наклонился, словно проверяя, насколько близко она позволит подойти. — Мисс Триаль и носом не поведёт на твоё искупление, — сказал он тихо, с той самой полуулыбкой, в которой читался и намёк, и насмешка. — А я и не говорю про Триаль, мир не крутится вокруг нее, — она закатила глаза. — Существуют более сговорчивые дежурные. На секунду коридор погрузился в вязкое молчание. Только дождь за окнами продолжал отбивать свой бесконечный, убаюкивающий ритм, а где-то в глубине замка, совсем далеко, будто отклик, эхом донёсся глухой раскат грома. И в этой тишине было ощущение, что их маленькая игра может в любой момент сдвинуться с привычной границы. Тишину нарушил голос за их спинами. Он прозвучал ровно и холодно, с намеренно отстранённой интонацией: — Более сговорчивые дежурные находятся явно не здесь, мисс Роус. Слова прозвучали как констатация, а не упрёк — и в этом была особая язвительность. Аманда Роус, с чуть растрёпанной копной густых каштановых волос и идеально сидящей формой, на секунду замерла и развернулась, а затем фыркнула, прищурив глаза, словно окидывала Кассиопею оценивающим взглядом: — Любишь ты портить всё, Триаль. — Минус десять баллов с Гриффиндора за прогулки после отбоя, — отчеканила Кассиопея. Ни единого колебания в голосе, ни тени улыбки — только сухая, выверенная строгость, от которой у Роус слегка дрогнули губы. Выражение её лица сменилось: дерзость смылась, уступив место явному недовольству. С резким движением она отбросила волосы за плечо — и в этом жесте чувствовалось желание сбросить с себя раздражение вместе с непрошенным наказанием. — Какая жалость, — сказала она, но голос уже звучал не так уверенно, как в начале. Кассиопея молча наблюдала, как Аманда разворачивается и быстрым, чуть нервным шагом идёт прочь. Каблуки её туфель гулко стучали по плитам, отзываясь эхом, а красно-золотая мантия мелькнула в повороте и исчезла в темноте коридора. И только тогда, когда шаги стихли, из тени колонны раздался тихий, но явно довольный смешок. Теодор Нотт стоял, облокотившись о стену, руки были скрещены на груди. Его взгляд был лениво-забавным, с той самой полузадумчивой усмешкой, от которой у Кассиопеи иногда возникало желание двинуть ему локтем в бок. — Ну и зрелище, — сказал он протяжно, едва скрывая удовольствие. — Думаю, теперь в гостиной Гриффиндора ещё долго будут спорить, кто страшнее: Снейп или мисс Триаль. Кассиопея метнула в него выразительный взгляд — короткий, но многозначительный. Однако едва заметное дрожание уголков её губ выдало, что и сама она получила от этой сцены определённое, пусть и скрытое, удовольствие, но Теодор этого не увидел, Триаль, развернувшись, направилась прямо по коридору. Ночь окутала Хогвартс плотным, почти осязаемым мраком. Казалось, что сам замок стал выше, а коридоры — длиннее и шире, чем днём. В высоких сводах глухо перекатывались порывы ветра, проникавшие сквозь узкие бойницы, и завывали так, будто где-то за стенами бродили призраки древних времён. Дождь барабанил по крышам и стеклу с такой силой, что иногда казалось — стены дрожат от его настойчивых ударов. Временами из-за горизонта вырывалась молния, и на короткий миг тьма в коридорах разбивалась ярким, почти ослепительным светом, высвечивая чёткие линии гобеленов, резные карнизы и холодный блеск каменных полов. Кассиопея и Теодор шли бок о бок, их шаги отдавались глухим эхом. Чёрно-зелёные мантии слегка колыхались при каждом движении, а в свете факелов блестели серебряные значки старост. Оба двигались неторопливо, но уверенно, внимательно осматривая каждый поворот. Ночь выдалась спокойной: замок, словно сам подталкивал учеников оставаться в своих комнатах, прячась от ненастья. И всё же — почти на середине обхода — их тишину нарушил едва слышный шорох и тихие смешки. — Кажется, кто-то решил испытать удачу, — вполголоса заметил Нотт, скосив взгляд на Кассиопею. Повернув за угол, они заметили двух пуффендуйцев — младшекурсников, которые, по-видимому, сочли, что ночные правила существуют только для остальных. Один держал в руках явно контрабандную коробку с шоколадными лягушками, а другой пытался спрятать в рукаве пакет с дудящими фейерверками. — Ну конечно, — вздохнула Кассиопея, складывая руки на груди и останавливаясь прямо перед ними. — И что же вы здесь забыли? Мальчики замерли, переглянувшись, а за их спинами очередная молния озарила коридор, придав Триаль и Нотту особенно внушительный вид. — Я полагаю, мы знаем, чем займёмся ближайшие десять минут, — тихо, почти с удовольствием произнёс Теодор. Ветер снова завыл в башнях, и казалось, что сам Хогвартс наблюдает за этой маленькой сценой с молчаливым одобрением. Пуффендуйцы замялись, переминаясь с ноги на ногу, словно пытаясь решить, стоит ли бежать или лучше выдать на месте все свои “сокровища”. — Мы… просто… — начал было один, но осёкся под холодным взглядом Кассиопеи. Она медленно склонила голову набок, разглядывая их так, как профессор Снейп обычно смотрел на неудачно сваренное зелье. — Просто решили, что комендантский час — это рекомендация, а не правило? — её голос звучал спокойно, но в этой спокойности таилась ледяная угроза. — Сколько вам лет, чтобы нарушать настолько очевидные правила? — Мы же… только в библиотеку, — вмешался второй, но при этом неловко спрятал за спину коробку шоколадных лягушек. Теодор тихо усмехнулся, открыто скользнув взглядом по “уликам”. — Интересно, с каких это пор библиотека торгует сладостями и фейерверками? — он сделал пару медленных шагов вперёд, и мальчики рефлекторно отступили назад. — Минус десять баллов с каждого. И лягушки — сюда. Младшекурсники нехотя протянули коробку. Фейерверки они пытались утаить до последнего, но Кассиопея протянула ладонь, и один из пакетов выскользнул прямо к ней в руки, словно сам сдался под действием заклинания. — Я вас запомнила, — ровно произнесла она, — и если ещё раз поймаем вас вне спальни ночью, наказание будет куда более творческим. Пуффендуйцы, понурив головы, быстрым шагом скрылись за ближайшим поворотом, явно желая оказаться подальше от старост. В коридоре снова стало тихо, и только дождь за окнами продолжал шуршать в каменной тьме, будто шёпот старого замка. Теодор бросил в её сторону чуть насмешливо: — Творческим, значит? Ты вдохновляешься Снейпом или МакГонагалл? — Иногда, — она хмыкнула, передавая ему пакет фейерверков. — Но в отличие от них, я умею быть страшнее без крика. — Пошли дальше, — коротко сказала Кассиопея, и их шаги вновь зазвучали в пустоте коридора, растворяясь в гулком дыхании Хогвартса. Главный холл встретил их холодом камня, который жёстко пробирался через подошвы прямо к костям. Кованые двери стояли как немые стражи, потемневшие от веков, с паутиной ржавчины и глубокими трещинами. Касс дрожащей рукой толкнула одну из них — и промозглый ветер, прорвавшийся сквозь щель, ударил ей в лицо, свистя и вырывая дыхание. В нос ударил запах сырости и камня, холодный и острый, как лезвие. — Салазар… — выдохнула она, голос дрожал. — Мы же просто ученики… — Добро пожаловать в школу магии и выживания, Триаль, — шагнул вперед Теодор. Его мантия развевалась, как чёрное пламя, ворот поднят. — Следи, чтобы тебя не унесло к Астрономической башне. Сегодня ветер особенно романтичен. — Если унесёт, то тебя первым, — прошипела Кассиопея, натягивая капюшон ещё глубже, ощущая, как ветер пытается сорвать ткань с плеч. Они вышли на улицу. Каменные ступени под ногами глухо отдавались эхом, смешиваясь со звуками дождя и шепотом магического ветра. Факелы Хогвартса остались позади, их тусклый свет растворился в густой темноте. Тучи сгущались над головой, как сгустившиеся чернила, тяжёлые, почти ощутимые. Холод становился липким, влажность просачивалась под мантию, оседая на коже, как ледяные капли, цепляясь за каждый волос. Нотт шагал чуть впереди, в руках сжатая палочка, кончик которой едва освещал путь тусклым золотистым светом. Девушка следовала за ним, стараясь не отставать, пальцы зарыты в карманы, но всё равно дрожь пробегала по рукам. Ветер таскал её волосы по лицу, щипал щеки и уши, но она сжимала зубы, стараясь не показывать слабость. — Если я умру от какой-нибудь болячки, я потребую свою могилу прямо у входа в Большой, чтобы каждый знал, кого винить, — буркнула Касс, чувствуя, как холод выжимает тепло изнутри. — Ты драматичнее, чем Малфой, когда его отец не присылает новую метлу, — усмехнулся Тео, не оборачиваясь, но голос его стал ниже, приглушённый ветром. — И это только добавляет ощущение… правильного страха. Они подошли к краю Запретного леса. Ветки на опушке извивались, словно змеи, встряхиваемые ветром. Древний холод, исходящий от леса, цеплялся за лёгкие, сковывал грудь, заставляя дыхание становиться поверхностным. Тишина была пугающей — лишь дождь по листве, редкие карканья ворон и где-то далеко — хруст сломанной ветки. Триаль сильнее сжала палочку, сердце билось чаще, будто предупреждая об опасности, о которой не было видно ни намёка. — Каждый раз, когда мне кажется, что хуже уже быть не может, мы приходим сюда, — сказала она, останавливаясь и вглядываясь в тёмную глубину леса. — Ага. Лес не любит посетителей, — спокойно сказал Тео. — Кентавры в дождь философские беседы сегодня явно не устраивают. В этот момент небо озарила ослепительная молния. Она осветила колышущиеся кроны деревьев и длинную, неестественную тень, слишком высокую для дерева. Тень замерла на мгновение, и воздух вокруг будто застывал. Касс моргнула, но тень исчезла, оставив лишь глухой шёпот ветра в ушах. — Нам стоит поторопиться, — сказала она, сжимая палочку, ладони побелели от напряжения. — Всё сегодня кажется… живым. — И это говорит сама Кассиопея Триаль? — лениво, но с напряжением произнёс Нотт. Его глаза сузились, он тоже чувствовал: лес смотрит на них, оценивает, изучает. — Ты права. Он наблюдает. Они ускорили шаг, обходя границу леса. Хруст веток под ногами, удары дождя, вспышки молний над головой — всё смешалось в хаотичный первобытный хор. Каждая капля дождя, каждый порыв ветра казались живыми, дышащими. Но ни один другой школьник, ни одна душа не нарушала эту ночную магию. Лишь они двое — маленькие фигуры, шагающие по краю древнего леса, на границе магии, опасности и тайны, которую невозможно было разгадать.

~

Когда Касс и Тео вернулись, гостиная уже пустела, а коридоры и комнаты окутал сон. Лёгкий запах свечей и древнего камня смешивался с сыростью ночи. Горячий душ после ледяного дождя казался настоящим спасением: струи воды стекали по бледной коже, обжигая и одновременно успокаивая, смывая с плеч и спины холод, влагу и усталость. Капли, падая с волос на кафель, звенели тихим ритмом, а в голове не утихала одна мысль — артефакт. Где его искать? Как найти этот чертов амулет, способный изменить всё? Дафна и Пэнси уже спали, когда Касс вернулась в спальню. Она обессилено опустилась на кровать, ткань шуршала под её телом, и девушка закуталась в тёплое одеяло, которое приятно обнимало, согревая даже дрожащие от холода ноги. За окном ветер завывал, свистел в щелях, а дождь барабанил по стеклу, будто пытался прорваться внутрь. Рука Касс случайно скользнула под подушку — привычное ощущение ткани сменилось чем-то твёрдым и неожиданным. Пергамент. — Что за черт…? — пронеслось у неё в голове. Сердце забилось быстрее, лёгкий холод пробежал по спине. Она осторожно достала свёрток, накрывшись с головой одеялом, будто оно могло защитить от любой магии. — Lumos, — одними губами прошептала девушка. Тусклый свет окутал пергамент, но на нём не было ни одной буквы, ни символа. Чистый, безжизненный лист, словно магия, заключённая в нём, временно уснула. — Aparecium, — шепотом повторила Кассиопея, надеясь увидеть скрытое послание, но лист оставался пустым, холодным и таинственным. Уставшая, но не перестающая размышлять о загадке артефакта, она всё же решила отложить расследование до утра. Постепенно мысли растворились в мягком убаюкивающем шуме дождя, и Касс погрузилась в сон, укрытая одеялом и тёплым ощущением безопасности, которое давал только этот маленький уголок спальни.

“Вечная загадка не та, у которой вообще нет разгадки,

а та, у которой разгадка — всякий день новая” —

Станислав Ежи Лец.