The blood oath.

Chapter II. Bonjour, Hogwarts!

               

“Счастье можно найти даже в самые тёмные времена,

если не забывать обращаться к свету”—

Альбус Дамблдор.

Платформа 9¾. 1 сентября. Утро. Вокзал Кингс-Кросс гудел, как улей. Толпа роилась в ожидании: родители напутствовали детей, совы в клетках ухали, котлы глухо стучали по чемоданам, багряно-серый дым от паровоза заволакивал пространство между колоннами, обволакивая платформу 9¾ в полупрозрачную, магически живую дымку. Пахло всем сразу — свежевыкрашенными рельсами, старым углём, копчёной бумагой билетов и сладкой ватой из ларька под чарой, которую почему-то обожали первокурсники. Где-то в гуще толпы двое братьев поднимали на руках хихикающую девочку, а чуть поодаль — пожилая ведьма ругалась с проводником, настаивая, что её мандрагора имеет право ехать первым классом. А посреди всего этого — они. Триали. Их появление не нуждалось в объявлении — пространство само расступалось, как по зову древней магии. Они не шли — они вплывали, и всё вокруг замирало, как будто кто-то отмотал кадры на замедленную съёмку. Толпа на платформе расступалась перед ними сама собой — не заклинанием, а присутствием. Семья Триаль не шла — двигалась, как вырезанная из мрамора процессия, и даже те, кто не знал, кто они, невольно оглядывались. Их окружала аура тишины: не магической — воспитанной. Лица замолкали, когда они проходили мимо. Кто-то даже неловко отводил глаза, шепчась с другими. Готье Триаль шёл первым — будто отсекая для семьи путь сквозь поток магов, чемоданов и разговоров. Его фигура вызывала уважение без слов: высокий рост, аристократическое лицо, почти греческий профиль, осанка, в которой жили и дуэли, и переговоры, и тысячи незавершённых, но выигранных битв. Его черно-изумрудная новая мантия развевался на ветру из-за его походки, а изумруд на его пальце мерцал, отражая свет фонарей платформы. Перстень говорил за него: K.N.К. — Keepers of the Nether Knowledge. Название компании, ставшей легендой в магическом мире. За его спиной чувствовалась не только власть, но и вес ответственности — невидимой, но осязаемой, как заклятие древнего рода. Его трость, с набалдашником из обсидиана, мягко стучала по плитам, отсчитывая шаги. Следом, с той самой беззвучной грацией, шла Капелла Друэлла Триаль, одна из рода Блэк. Она была изящная, как перо в тетради старого мага, она была не просто матерью — она была тем, чем стали бы дворцы, если бы могли ходить. Капелла шла с идеальным выражением лица — леди эпохи, которая давно миновала, но в ней осталась навсегда. Рядом с ней каждая ведьма выглядела небрежной, каждая мать — слишком мягкой. Узкое чёрное платье подчеркивало силу и стройность фигуры, мантия с застёжкой из чернёного серебра мягко колыхалась при каждом шаге. В глубоких серо-голубых глазах отражалось бескомпромиссное спокойствие женщины, которая умеет управлять судьбой, не повышая голоса. Её пальцы, в тонких ажурных перчатках, легко касались браслета на запястье: антикварное белое золото с гербом рода Блэков. Она не говорила ни слова, но излучала спокойную власть — власть женщины, которую слушаются не потому, что она кричит, а потому что иначе нельзя. Кассиопея и Натаниэль шли чуть позади, но не «младшими» — скорее, как союзники. Синхронно. Спокойно. Каждый со своей историей, своей тенью и своей манерой двигаться сквозь мир. Натаниэль улыбался — легко, лениво, будто развлекался всей ситуацией. На нем идеально сидящий черный костюм, тонкая цепочка из магического серебра, подаренная Кассиопеей на Рождество, виднеется на запястье — защита от проклятий, которую он никогда не снимает. Его поза — лёгкая, чуть вальяжная. Но шаг — точный. Взгляд — острый, как нож, забытый под шёлком. Толпа расступалась не из страха — из уважения. В них было нечто большее, чем красота. В них жила порода. Кассиопея же была как натянутая струна, обтянутая бархатом. Её шаги были выверены, но внутри чувствовался ритм. Подчинённый. Сдерживаемый. Она смотрела вперёд, не оглядываясь. Только однажды, когда мимо пробежала группа младшекурсников, громко смеясь, её взгляд скользнул в сторону — на секунду, но было достаточно, чтобы один из мальчиков внезапно затих и остановился. Словно почувствовал, как за его спиной прошёл кто-то, кого лучше не дразнить. На ее безупречно выглаженной мантии значок старосты факультета Слизерин. Лаконичная, как древняя формула, и столь же сильная. Распущенные снежно-белые волосы, словно расплавленное серебро струились по мантии, слегка закручиваясь на концах, аккуратный ободок из серебра в виде змеи с инкрустированными изумрудами дополнял ее образ. Её лицо спокойно, но в глазах — блеск. Не дерзости. Силы. Иронии. Уверенности. — Мы будто на дипломатическом приёме, а не на вокзале, — вполголоса произнёс Нат, чуть склоняясь к сестре. — Просто не забывай улыбаться, и всё будет выглядеть как обычная семейная прогулка, — ответила Кассиопея так же тихо, даже не шевеля губами. — Только не начинай махать платочком. — Жаль. А я взял с собой шелковый. Они обменялись взглядами — одновременно полными иронии, понимания и той особой формы нежности, что доступна лишь близнецам. Потом снова замолчали. На платформе уже ждал поезд: “Хогвартс-экспресс” — алый, могучий, с клубами пара, которые извивались, как привидения. Стюарды и стюардессы в форменных мантиях сновали туда-сюда, проверяя списки, направляя студентов, помогая с багажом. Крики, свистки, звуки сов и лязг колёс — всё смешивалось в тот привычный, слегка магический хаос, без которого невозможно было представить начало учебного года. Где-то в вагоне третьего класса кто-то уже пел — громко, нестройно, но с радостью, которую могут позволить себе только дети. Кассиопея остановилась первой. — Снова этот запах, — пробормотала она вполголоса. — Словно пыльная библиотека в ожидании урагана. — Или учебный год, — отозвался Натаниэль, отстранённо, но с лёгкой усмешкой. Он оглядел толпу. — Впрочем, в этом году будет особенно весело. Я чувствую. — Ты каждый год это говоришь. — И ни разу не ошибся, верно? Они оба улыбнулись. В их лицах — разница. В их взглядах — схожесть. В сплетении этих двоих жила настоящая сила рода Триаль: ледяная, старая как руны, но живая. — Малфои! — выдохнула Капелла, и хотя её голос был сдержан, в нём прозвучала несвойственная ей мягкость. Из дымки пара, прорываясь сквозь шум и суету, действительно шагнули Люциус и Нарцисса Малфой, словно статуи из серебра, вышедшие на воздух. Их сын шёл рядом, слегка отстав — всё тот же высокий, светловолосый мальчик с внимательным взглядом, ставшим чуть более взрослым за лето. Кассиопея первой двинулась к нему. Без слов, без лишних жестов — резко, будто отголосок детства оттолкнул формальность. Она накинулась на кузена, и тот — без тени надменности, так характерной для мальчика из древнего рода — обнял её крепко, как будто за эту минуту благодарен был судьбе. — Я успел заскучать без тебя, — шепнул он ей на ухо. И голос его, тихий, неуверенный, казался вдруг чем-то очень живым среди этого парада достоинства. Они не виделись все лето с Драко, в отличие от Натаниэля, который постоянно встречался с друзьями, пока Кассиопея погрязла в старых книгах в библиотеках двух домов. Натаниэль подоспел следом и хлопнул Драко по плечу, небрежно, но по-мужски тепло: — Ты стал выше, с нашей последней встречи. Почти как человек. — А ты всё ещё слишком красив для школы, — хмыкнул Драко, и в этом обмене сквозило нечто старое, как тайны под лестницей Хогвартса — и вечное, как дружба, пережившая семейные династии. Тем временем Люциус и Готье встретились взглядами — две колонны старого порядка, мужчины, чьи руки могли сражаться, а головы — решать судьбы. Они не стали обмениваться рукопожатием. Одного кивка было достаточно. В нём была память о совместных советах, о договорённостях, подписанных не чернилами, а магией, о вежливом недоверии, которое длилось десятилетиями — и никогда не давало трещин. — И всё-таки ты больше похожа на мать, — проговорил Люциус, обращаясь к Кассиопее. Его голос был безупречно вежливым, с оттенком не то восхищения, не то расчёта. Касс приподняла бровь и ответила, ровно, с лёгкой полуулыбкой: — Неужели? А я надеялась, что уже начала пугать, как отец. Люциус рассмеялся — коротко, беззвучно, как человек, которые может позволить себе иронию, не теряя достоинства, и вернулся к разговору к более разумным людям, как посчитал Натаниэль, стоящий рядом. Позади раздались шаги — чёткие, слаженные, не стесняющиеся пространства. К их группе из трех человек присоединились Дафна Гринграсс, Пэнси Паркинсон, Блейз Забини и Теодор Нотт. Серебряная семерка — так их прозвали в школе. Каждый из них — словно огранённый кристалл: красив, опасен, замкнут. В них было что-то от яда и аристократического вина — непохожесть, выделенность, стиль. Они шли так, как будто путь принадлежал им по праву. Теодор — чуть в стороне. Его пальцы лениво играли с кожаным ремешком сумки, а тёмные, задумчивые глаза — тёплые и насмешливые — моментально нашли зелёный взгляд Кассиопеи. Он приподнял бровь: — Удивительно. Я думал, ты сбежишь в Шармбатон — к своим духам и туманам. Но ты всё ещё здесь. С нами. Кассиопея скрестила руки, склонив голову чуть набок. Один-единственный локон вырвался из челки и упал ей на щёку. — Как трогательно, Тео. Я даже соскучилась по твоим пассивно-агрессивным комплиментам. Он усмехнулся уголками губ, в его глазах мелькнуло что-то опасное — не угроза, а искра понимания. У них были свои правила, свои грани, и они давно научились танцевать на краю. Блейз, стоявший чуть позади, оглянулся на платформу, словно оценивая сцену. Его голос прозвучал лениво: — Нам бы только красную дорожку и аккорды хора. — Ты просто ревнуешь, что твой галстук не идеально в тон мантии, — заметила Пэнси, роняя слова с оттенком яда, как капли в зелье. — Вы просто в восторге от себя, потому что снова вместе, — заключила Дафна, уже доставая из сумки зеркало и мимоходом поправляя губы. — И это, как ни странно, мило. Поезд дал первый тревожный гудок, и толпа пришла в движение — крики, прощания, беготня. Но внутри этой группы — в гранях её серебряной спаянности — царило спокойствие. Они стояли, как древняя династия перед новым годом. Готовые к буре. Улыбающиеся ей навстречу. И когда они вошли в вагон — один за другим, в затихшей очередности, — платформа словно выдохнула. Словно что-то важное снова стало на свои места.

~

Кассиопея остановилась перед входом в вагон и обернулась — только на мгновение. Готье и Капелла стояли чуть поодаль, сохраняя дистанцию. Они не обнимались, не произносили прощальных речей. В их мире любовь передавалась иначе. Взглядом. Присутствием. Спокойствием за спиной. Мать чуть склонила голову. Больше не требовалось. Отец сдержанно кивнул своим детям. — Без фокусов, — сухо бросил он, — ни на перроне, ни в поезде, ни тем более в Хогвартсе. — Мы же Триали, — почти хором ответили близнецы, а потом с усмешкой добавили, чтобы никто не услышал: — Нам достаточно присутствовать. Паровоз дал еще один короткий гудок. Пора. Вокруг — прощания, слёзы, радостные крики. Натаниэль подтолкнул плечом сестру вперёд. — Ну что, мадам староста, — сказал он, снова улыбаясь, — начнём этот цирк заново? Кассиопея вздохнула. — Только если я получу свою порцию сладкого, я буду согласна с тобой на все. И вместе они поднялись по ступеням в вагон, растворяясь в дыме и гуле голосов. Двери закрылись за ними с тихим щелчком, и поезд, как всегда — точно по расписанию — начал медленно набирать ход. На перроне остались родители. Готье молча смотрел вслед поезду, стоя с прямой спиной, как часовой. Капелла опустила глаза, поправила перчатку и взяла мужа под руку. — Надеюсь, они ничего больше не затевают, — негромко сказала она. — У них не бывает по-другому, — отозвался Готье, — но, к счастью, они достаточно умны, чтобы выпутаться без происшествий. И поезд скрылся в туманном утре, унося детей семьи Триаль туда, где снова начиналась магия. И битва за то, кем они выберут быть — наследниками, оружием, или — собой.

~

Вагон гудел голосами — громкими, возбужденными, полными надежд, хвастовства, воспоминаний и полусекретных признаний. На полках с грохотом размещались чемоданы, мимо сновали совы в клетках, пахло пергаментом, шоколадными лягушками и только что отполированной древесиной. Шум первого сентября был особенным — почти как предвкушение заклинания, ещё не произнесённого, но уже набравшего силу. Сквозь этот хаос, спокойная, как утренняя тень, скользила Кассиопея Триаль, идя следом за братом, направляясь в их привычный вагон — тот самый, где собиралась вся “серебряная семерка” Слизерина и в принципе большая часть слизеринцев. Кассиопея не делала ничего в спешке. Даже в хаосе толпы она двигалась с той самой грацией, которая делала её заметной — как беззвучную молнию в грозовом небе. Именно в этот момент, резкий толчок сбоку, как если бы кто-то намеренно задел её плечо. Она слегка пошатнулась, едва не уронив папку с бумагами, которые ее попросила передать профессор МакГонагалл профессору Снейпу, будто она девочка на побегушках, а не староста. Мальчик с темными волосами в мятой гриффиндорской мантии, с красным, вспотевшим лицом, прорычал, не оглянувшись: — Смотри, куда идёшь. Или вы на Слизерине все такие слепые? Тишина разрезала шум. Как будто кто-то на миг выключил всё остальное. Кассиопея медленно подняла взгляд. Медленно. Очень. Она потянулась вперёд, схватила его за ворот мантии — пальцы её сомкнулись с пугающей точностью, как зажим броши. В глазах — ни гнева, ни ярости. Только сдержанная, холодная решимость. Опасная ясность. — Повтори, что ты сказал, — голос её прозвучал как шелест меча, вынимаемого из ножен. Не громко. Но всё затихло. Абсолютно. Даже сова в клетке на полке прекратила хлопать крыльями. Мальчишка отшатнулся, но Касс не отпускала. — Я… сказал… — пробормотал он, но под напором взглядов в коридоре, казалось, на мгновение пришёл в себя. — Ты тупая слизеринская дура, которая не смотрит, куда идёт. Его голос дрожал от нескрываемой ненависти, но слова были чёткие. И наглые. В вагоне стало совсем тихо. Словно поезд на секунду остановился. Лица — всех возрастов — обернулись, глаза ловили движение. Натаниэль, стоявший чуть позади и уже облокотившийся на спинку кресла, присвистнул. Длинно. Лениво. — Минус сорок баллов с Гриффиндора за оскорбление старосты, — произнёс он, будто объявлял меню дня, и тут же усмехнулся, когда сестра обернулась, он явно попал в ее слова, которые она собиралась произнести секундой ранее. Мальчишка побагровел — теперь уже не только от ярости, но и от страха. Его губы дрожали, будто он хотел возразить, но сознание догнало ситуацию: он не просто нахамил слизеринке. Он нахамил старосте. И не кому-нибудь — Кассиопее Триаль, той самой, о которой ходили слухи. И в этот момент, точно по сценарию, в коридоре появилась Гермиона Грейнджер. Значок старосты Хогвартса горел у неё на мантии. Волосы — чуть растрёпанные после пробежки по вагону, но глаза — внимательные, строгие. Она остановилась, оглядев сцену: сжавшая пальцы Кассиопея, униженный третьекурсник, натянутая тишина. Кассиопея скользнула по ней взглядом — ровным, безразличным. “Конечно. Кто же ещё.” — подумала она с внутренним хмыком, но не проронила ни слова. — Что тут происходит? — голос Гермионы был твёрдым, но без излишней строгости. Скорее — деловой. Как у человека, который не в первый раз разводит учеников по разным углам. — Гриффиндорец оскорбил меня. Старосту. При всех. Хочешь переспросить, что он сказал? Гермиона посмотрела на мальчика, и тот мгновенно опустил глаза. — Правда? — строго спросила она у него. Он пробормотал что-то невнятное. — Я слушаю. — Я… не знал, кто она… — выдохнул он, уже жалея о каждой букве. Кассиопея, наконец, отпустила его. Плавно. Почти театрально. — Теперь знаешь. Её пальцы медленно скользнули вниз по его вороту, как будто она стёрла с него невидимую метку. — Советую быть осторожнее. Миром движут не герои, а те, кого герои боятся. — Она сделала паузу, перед тем как продолжить. — И Грейнджер следи за своим детским садом лучше, иначе разговор будет уже другой. И она отвернулась, шагнув в сторону своего вагона, тыкая брата в бок. Плавно, не оборачиваясь. Гермиона посмотрела ей вслед, и что-то в её взгляде дрогнуло — не страх, но признание.  Надменность Триаль ее жутко раздражала, но за всеми этими словами, угрозами, Гермиона видела, насколько Кассиопея была умна и образована. Власть может быть разной. Но власть Кассиопеи Триаль была ощутимой. Шум возобновился, как будто мир снова включили. А третьекурсник остался стоять, не зная — то ли ему повезло, что он ещё жив, то ли наоборот.

~

Вагон, в котором уже по привычке каждый год собиралась большая часть слизеринцев, встречал обитателей особой атмосферой — непринуждённой, лениво-ироничной, будто это было не возвращение в школу, а встреча старых соратников на вершине тщательно скрываемой империи. Свет полосами пробивался сквозь окна, рассекая пыль в воздухе. У кого-то на столах валялись книги, перья, шоколадные обёртки, карты, журнал “Заклятие и политика” с пометками на полях. С одной стороны стола около окна Блейз полулежал, закинув ногу на ногу, если бы людей тут было поменьше, он бы точно закинул ноги на колени Драко, и с ленивым интересом крутил в пальцах монетку, рассказывая, как ездил с матушкой в Италию. Драко сидел рядом, откинувшись, слушал, но взгляд его был рассеянным, будто мысли блуждали где-то далеко, между Шотландией и Англией. Сидевший напротив Нотт изредка кивал, задавая Забини вопросы. Дафна и Пэнси обсуждали неделю моды во Франции. Когда Кассиопея и Натаниэль, наконец, вошли, друзья, словно слегка оживились. — Вы чего так долго? Заблудились? — весело бросил Блейз, расправляя мантию и откидывая прядь со лба. Его голос был как всегда беззаботен, с оттенком снисходительной насмешки. — Ничего интересного, все по-прежнему — фыркнула Кассиопея, закатив глаза и села рядом, сдвигая мантию на коленях. Натаниэль, с ухмылкой, устроился напротив, вытянув ноги и закинув руки за голову: — Да ладно тебе, — начал он, не скрывая удовольствия от предстоящего рассказа, — она чуть не придушила какого-то гриффиндорца года на три младше — за то, что он обозвал её… — он прочистил горло, намеренно пародируя голос,— “слизеринская дура”. Он вытянул губы в поддельную гримасу ужаса. — О-о, Касс была неудержима. Бедняга, по-моему, сейчас ищет МакГонагалл, чтобы она превратила в дверь. Смех прошёлся волной между друзьями. — Боже, он хоть жив? — спросил Теодор с преувеличенным ужасом, откинувшись назад, будто уже готовился молиться. Кассиопея метнула в него взгляд, от которого луна могла бы свернуть с орбиты, но губы её дрогнули — и она тоже рассмеялась, мягко, как-то искренне, и даже немного неожиданно для самой себя. Некоторые из младших слизеринцев, сидящих на других местах, обернулись с интересом, глядя на старших. Окна поезда, словно киноплёнка, сменяли картинки пейзажа: поля, леса, реку. Кассиопея смотрела сквозь стекло, ресницы чуть дрожали на свету, а в голосах друзей за спиной — всё ещё звучала легкомысленная летняя свобода. Парни заядлые любители квиддича спорили о преимуществах новой модели “Нимбуса”, Пэнси рассматривала в зеркальце крошечную родинку у виска, пока Дафна рассказывала, как Астурия вновь нажаловалась родителям на сестру, что та не хочет замуж, от чего сестры сильно поссорились и не общаются уже месяц. Вдруг, всё изменилось. Из-под двери в вагон потянулся плотный серо-черный дым — сперва лёгкий, затем густой, обволакивающий пространство, вонзающийся в лёгкие. — Фу, боже, что это? Они там с ума посходили! — закашлялась Дафна, прикрывая лицо рукой. — Какого чёрта… — выругался кто-то из дальнего конца. Кассиопея уже поднялась с места, прищурившись и готовая разобраться с глупыми детьми, которые решили, что это явно весело, но чья-то ладонь легла ей на плечо — тёплая, уверенная, знакомая. Драко. — Касс, остынь, — мягко сказал он. — Пусть Грейнджер сама разбирается. Её заботы. Не всё в мире наша ответственность. — Видимо, младшекурсники решили побаловаться, — добавил Тео, вяло жестикулируя. — Ничего нового. Вспомни нас. —улыбнулся Блейз. — О, я такое не забуду даже на смертном одре, — засмеялась Пенсии. — Подумаешь, — хмыкнул Натаниэль, — всего лишь спалили драгоценную мантию Снейпа на зельеварении. — А как же то, что вы продавали алкоголь младшекурсникам, а когда МакГонагалл увидела их пьяными в стельку на своих уроках, те вас быстро сдали, — рассмеялась Дафна, вспоминая четвертый и пятый курсы. — Мы тогда отделались легким испугом, — пробормотал Драко, закатывая глаз. — Сказали Снейпу, что призраки разболтали о наших тайниках, и мы вообще не причем. — А когда Тео опоздал на трансфигурацию и подумал, что за милая кошечка сидит на столе, и почесал ее за ушком, а это наш уважаемый профессор, — в голос засмеялся Блейз. — Я знал, что это она, — хмыкнул Тео. — Просто было интересно, насколько быстро она взорвётся и превратит меня в подсвечник. Смех снова зазвучал, но Касс вдруг замерла. Что-то было не так. Ощущение — не как от дыма или шутки. Она всматривалась в мутную пелену за стеклом, потом снова — в полумрак вагона. Никто на неё не смотрел. И всё же… она чувствовала взгляд. Тихий. Давящий. Липкий, как тень за спиной. — Вы читали последние новости? — внезапно спросила Пэнси, её голос прозвучал чуть резче, чем обычно. — Пропажа какой-то семьи во Франции. Нат? Касс? Не знаете их? Натаниэль потянулся за Пророком, лениво пролистал первую страницу. — Наша уважаемая grand-mère и другие родственники придерживаются довольно… удручающей позиции, — сказал он с тем выражением лица, с которым обычно говорят о политических убийствах за утренним кофе. — В основном предпочитают это не обсуждать. Как будто молчание — это спасение. — Моя подруга из Шармбатона писала, — сказала Дафна тише, — что её одноклассница с семьёй была убита. Они были полукровками. — Это ужасно, — кивнула Пэнси. — Даже если мы чистокровные, — добавила Кассиопея, глядя в окно. — Даже если мы — слизеринцы, — хрипло и сухо отозвался Тео. Вагон снова замолчал. Только за окнами, на фоне закатного золота и пробегающих теней деревьев, клубился всё тот же дым. И в его пелене — казалось — кто-то улыбался.

~

Станция Хогсмид встретила их серым туманом и прохладой, пропитанной запахом камня и старого пара — тем самым воздухом, который мог быть только здесь, только в начале учебного года. Гудение поезда постепенно затихало, с каждой секундой отдавая место гомону голосов, скрипу багажных тележек и радостным возгласам тех, кто снова виделся после лета. Дождя не было, но небо висело низко, словно, как и многие из собравшихся, оно чувствовало приближение чего-то тяжёлого. За пределами станции уже стоял Хагрид — массивный, с распахнутыми руками и меховым плащом, больше похожий на часть горного ландшафта, чем на человека. Его «первокурсники — за мной!» раздалось громогласно, и мелкие фигурки малышей затопали за ним, кто с трясущимися коленями, кто с пытливым блеском в глазах. Кассиопея с натянутым спокойствием огляделась. Платформа, обычно полная счастливого хаоса, теперь была чуть сдержаннее. Острее. Мужчины в тёмных мантиях с серебристыми значками Министерства стояли у входов. Авроры. На этот раз — официально. Их взгляды были цепкими, холодными, прицельными. Каждый чемодан, каждая сумка — под подозрением. С каждой минуты сказка снова превращалась в реальность. — Атмосфера… радует, — вполголоса заметила Дафна, чуть склоняясь к Касс и Пэнси. Они кивнули, не улыбаясь. Слизеринцы шли слаженно, почти по-военному — в ряд, плотной линией, с прямыми спинами, ни слова лишнего. Они прекрасно знали: на них смотрят. Особенно — сейчас. Их всегда подозревали во всех смертных грехах, ничего нового для них не было. — А где Малфой? — спросил Блейз, обернувшись через плечо, прищурив глаза, будто высматривал в толпе знакомое серебристое пятно. Натаниэль, пожав плечами, лениво бросил: — Может, что-то забыл. Вернулся в вагон. — Так, проходите, не задерживайтесь, — прогремел один из авроров, загородив им путь к каретам. Его голос был резким, будто нарочно глухим. На плече — знак Отдела Магического правопорядка. Очередь двигалась медленно, неохотно. Триаль остановили у столика. Мужчина с усталым лицом и раздражёнными глазами рывком открыл её сумку, копаясь грубо, как будто она не человек, а багаж. — Это что? — буркнул он, доставая тонкую, потёртую книгу в кожаном переплёте. Края страниц были пожелтевшими, хрупкими, а тиснение на обложке почти исчезло. Кассиопея склонила голову набок, оглядела его с лёгкой иронией и ответила: — Книга? — её голос прозвучал мягко, почти лениво, но с таким оттенком, который был ближе к "вы, правда, это спрашиваете?", чем к ответу. Аврор бросил на неё злобный, долгий взгляд. — Я спрашиваю, что за книга? — Дневник моей прапрапрабабушки, — спокойно сказала Касс, на этот раз серьёзнее. — Из родовой библиотеки. Не думаю, что в записях старухи, что сошла с ума от одиночества и потери ребенка, может быть нечто опасное. Мужчина недовольно поджал губы. Он явно хотел бы продолжить допрос, но узнал фамилию. Узнал лицо. И увидел значок старосты, лишь хмыкнул. — Ладно. Проходите, мисс Триаль, — процедил он, как будто фамилия была костью в горле. И хотя прозвучало это почти вежливо, в интонации звенело пренебрежение. Касс ничего не ответила — просто забрала книгу, словно королева принимает обратно свой пергаментный трон, и направилась к остальным. — Он явно не влюбился, — прокомментировала она в сторону Натаниэля, когда тот подал ей руку, помогая войти в карету. Он хмыкнул, обернувшись на авроров через плечо. — Возможно, он вообще никого не любит. Даже себя. Драко всё ещё не появлялся. Слизеринцы — Теодор, Дафна, Пэнси, Блейз, Натаниэль и Кассиопея — забрались в свою карету, заняли места, и дверь со скрипом закрылась. Снаружи слышался гул голосов, скрежет чемоданов, топот других учеников. Карета, запряжённая фестралами, рванулась с места, мягко и стремительно, как будто всё происходящее — взгляды, досмотры, тревожные новости — оставались позади. Впереди, где-то за извилистой тропой и тенями леса, уже ждал Хогвартс. Мрачный. Величественный. Их дом. Теодор задумчиво смотрел на фестралов. Он их видел, и они его не пугали, наоборот, фестралы выглядели величественно, будто тень прошлого везла их. Нотт считал их по-своему красивыми, хотя многие, кому удавалось их увидеть, считали их мерзкими, пугающими.

~

Внутри опустевшего поезда царила тишина, словно даже стены вагонов знали — это последняя минута до конца маршрута. Вокруг уже не слышалось смеха, гул голосов стих: большинство учеников вышли на перрон, спешили пройти досмотр, расправить мантию и вдохнуть хогвартский воздух. Только редкие тени за окнами напоминали, что кто-то всё ещё задержался. Драко Малфой стоял в пустом купе, спина выпрямлена, движения медленные, как у хищника перед прыжком. Он наблюдал сквозь слегка приоткрытые жалюзи: вдалеке у перрона мелькали знакомые силуэты — Тео с расстёгнутой мантией, Блейз, медленно жующий что-то из пакета, Кассиопея, натянувшая капюшон… Они поглядывали в сторону поезда, явно ожидая, что их друг вот-вот выйдет. Но Драко не спешил. Он опустил жалюзи до конца. Свет от окна отрезало. Купе погрузилось в полумрак. Он выдохнул медленно и тяжело, будто сдерживал раздражение, и развернулся. — Разве мамочка тебе не говорила, Поттер, — проговорил он с холодной насмешкой, — что подслушивать невежливо? В ту же секунду его палочка уже была в руке, сверкнув отражением в стекле. — Petrificus Totalus. Заклятие сорвалось чётко, без колебаний. Яркая вспышка — и из-под самого потолка, откуда прежде струилась незаметная тень, с глухим грохотом упало тело. Оно обрушилось прямо на сиденье, зацепив плечом край стола. Тонкая ткань мантии-невидимки сползала с плеч, открывая лицо Гарри Поттера, искажённое замершим выражением ужаса и досады. — Ах да… — Малфой усмехнулся, нагибаясь, чтобы сорвать остаток ткани. — Она померла, когда ты ещё слюни вытирать не научился. Он выпрямился, сжимая палочку, и не раздумывая ударил. Глухой хруст. Но Поттер не мог не дернуться, не вымолвить ни слова. Кровь тонкой струйкой потекла из его носа, оставляя пятно на вороте рубашки. — Это тебе за отца, — бросил Драко, почти без эмоций, как будто не говорил, а ставил точку. Он поднял мантию-невидимку, аккуратно встряхнул, накрыл Гарри с головы до ног. Так, будто возвращал ему его оружие или — прикрытие, которое больше не работало. — Приятной поездки обратно в Лондон, придурок, — сказал он негромко, как последнее заклинание. Потом развернулся. И вышел, не оглянувшись. Дверь закрылась за ним беззвучно, оставив в купе только глухую пульсацию тишины. Поттер лежал обездвиженный, под серой мантией, с разбитым носом и затухающим светом в глазах. За окном уже гасли сумерки, и вдоль перрона зажигались огни. Платформа была почти пуста. Только один вагон всё ещё хранил тайну, которой не случилось быть раскрытой.

~

Большой зал встречал их, как всегда, величественно: высокие своды терялись в мерцающем звездном небе, на котором дрожали первые огоньки ночи, а над каждым из факультетских столов горели сотни свечей, парящих в воздухе. Воздух был пропитан запахом пиршества, свежего хлеба, мяты и чего-то неуловимо пряного — возможно, корицы из кухни. Шум стоял такой, что слова было сложно разобрать, но он вовсе не раздражал. Напротив, он успокаивал, как шум дождя или далекий прибой. Этот гул напоминал, что жизнь продолжается — несмотря на всё, что снаружи. Здесь, в стенах Хогвартса, всё казалось неизменным, почти вечным. Первокурсники уже расселись по своим столам, знакомясь друг с другом и со старшими. Факультетские столы гудели от голосов: кто-то делился историями каникул, кто-то спорил о предстоящем квиддиче, кто-то рассматривал новичков, стараясь угадать, кто из них — будущий гений, а кто — катастрофа в человеческом обличье. Когда в зал вошёл Малфой, уже облачённый в аккуратную форму, пиршество уже началось. Он шёл с обычной своей походкой — словно на него смотрят сотни глаз, даже если никто не оборачивался. Волосы аккуратно зачёсаны назад, лицо — спокойное, холодное. Но именно это спокойствие выдавало то, что внутри он кипел. Как чайник, что не свистит — пока не взорвётся. — О-о-о, — с заметной ехидцей протянула Кассиопея, когда он сел рядом с Натаниэлем и Блейзом. — А у кого-то впереди весёлый год с мисс Грейнджер. Староста Хогвартса? Поздравляю. Прямо мечта любого самовлюблённого наследника. Драко лишь смерил её ледяным взглядом, но ехидно улыбнулся. — А вот тебя, дорогая кузина, — с довольной ухмылкой проговорил Драко, — ждёт год с Тео. Кассиопея резко повернула голову. Её лицо на секунду застыло в смеси ужаса, отвращения, насмешки и немого проклятия, которое, будь у неё воля, она высказала бы вслух на десяти языках — включая древнерунический. — О, Салазар… — простонала она, запрокинув голову. — Где я согрешила? В какой именно жизни? Все, сидевшие рядом, рассмеялись. Тео, подперев щёку, игриво подмигнул ей. — Не переживай. Обещаю, ты не заметишь, как влюбишься. У нас ещё столько дежурств впереди. — Скорее я влюблюсь в дементора  или может в какого-нибудь симпатичного аврора, — парировала она. Но продолжить словесную дуэль не успела. Голос Дамблдора разнёсся по залу, как удар колокола. Он не был громким — но в нём было нечто такое, что перерезало весь гул, как острый нож — нить. Вся школа затихла. Даже первокурсники замерли, вытянув шеи. Седой директор стоял у своей кафедры, руки спокойно сложены, глаза — те самые, голубые, пронизывающие насквозь — смотрели в зал. — Дорогие мои ученики, — начал он, мягко, но твёрдо. — Мы вновь собрались здесь, под сводами Хогвартса — как под старинным куполом надежды. Но я не стану притворяться. Мир снаружи меняется. Не в лучшую сторону. Тишина становилась гуще с каждым словом. — Тьма снова медленно ползёт, и мы чувствуем её дыхание даже сквозь стены этого замка. Мы читаем это в газетах. Мы слышим это в голосах родителей. Мы видим это во взглядах друг друга. Он сделал паузу, и огонь в факелах будто стал тусклее. — Но помните, — его голос стал глубже, и будто бы тише, но отчётливее, чем когда-либо, — тёмные времена не уничтожают свет. Они лишь делают его необходимым. Он посмотрел вдоль столов, словно вглядываясь в каждого из них. — У вас будет выбор. Каждый день. Молчать — или говорить. Прятаться — или защищать. Бежать — или стоять рядом. Пауза. Его глаза мягко сверкнули. — Пусть же Хогвартс и в этом году станет тем местом, где не только учат заклинания… но и вспоминают, что значит быть человеком. — А также хочу сообщить вам, что в этом году у нас новый преподаватель по зельеварению. Гораций Слизнорт, — седовласый мужчина поднялся из-за стола, здороваясь с учениками. — А что со Снейпом? — тихо спросила Дафна, наклонившись к Кассиопеи, та лишь пожала плечами. — А профессор Снейп в свою очередь будет преподавать вам Защиту от темных искусств. По столу слизеринцев прошлась радостная волна, смесь одобрения, уважения и предвкушения. И, как всегда, он закончил с доброй, чуть лукавой улыбкой: — А теперь — пусть пир начнётся! В тот же миг на столах вспыхнули блюда. Подносы с жареной индейкой, дымящиеся тарелки с запечёнными овощами, хлеб с трещинами от свежести, тыквенный сок, сливочное пиво — волшебный пир, который на миг вернул чувство нормальности. Но слова Дамблдора остались в воздухе. Они не растворились в запахе пиршества. Они засели глубоко, будто в сердцевине каждого, напоминая: мир меняется. А они — уже не дети. Дверь в Большой Зал с тихим шорохом открылась, и вовнутрь прошел Поттер вместе с Лавгуд. На воротнике его кофты, виднелась застывшая кровь, он опустился на скамью рядом со своими друзьями, те сразу окружили его расспросами. Кассиопея перевела взгляд с гриффиндорского стола на сидящего напротив Драко. — И где же вас носило, мистер Малфой? — Забыл в вагоне палочку, видимо выпала, когда я потянулся за чемоданом, — пожал он плечами. — И видимо тебе повстречался золотой мальчик, и ты оставил ему подарочек от себя — довольно дополнил рассказ Забини. — Мне кажется, он вечно в крови ходит, потому что придумал себе, что он герой, а им кровь к лицу, — закатила глаза Пэнси. — Но что-то Теодора не делает кровь симпатичней или героем после очередной драки, — Касс сделала паузу, проходясь грозным взглядом по слизеринцам, — как и вас всех тут сидящих. Хоть одна драка и я вас лично добью. И все промолчали, не собираясь перечить старосте.

~

Гул большого зала давно стих, уступив место покою коридоров. Ужин остался позади — щедрый, пряный, сытный. Остатки тыквенного пирога и запечённой курицы ещё отдавались в памяти вкусом, который сочетался с приятной тяжестью в теле. Возвращение в Хогвартс после лета — как возвращение домой, даже если этот дом был построен на старой магии и суровой дисциплине. Сейчас в коридорах оставались лишь отголоски шагов — студенты разбрелись: кто в спальни, кто в гостиную, кто просто блуждал, впитывая знакомые стены. Кассиопея Триаль и Теодор Нотт шагали впереди группы первокурсников, их мантии мягко колыхались при каждом шаге, отбрасывая на каменные стены тени, которые, казалось, жили своей жизнью. Слизеринские первогодки шли гуськом, шепчась между собой. У многих на лицах было напряжение — не страх, но неуверенность. Хогвартс был огромен, пугающе загадочен, и каждый шаг в его тёмных подземельях ощущался как движение по лабиринту из снов. Кассиопея шла уверенно, не оборачиваясь. Её голос — ровный, отточенный, но вовсе не холодный — заполнял коридор: — Советую вам запомнить пароль от гостиной, — проговорила она, не повышая тона, но достаточно чётко, чтобы не пропустить ни слова. — Он меняется каждую неделю. Если не хотите ночевать в коридоре с призраками или, хуже того, с Филчем, запоминайте. Или записывайте. Теодор хмыкнул, откинув прядь волос со лба. Он шёл рядом, засунув руки в карманы черных брюк, лениво оглядывая юных слизеринцев. — И не думайте, что мы всё время будем за вами присматривать, — добавила Кассиопея, её шаги эхом отдавались по каменным плитам. — Если вы вляпаетесь в неприятности — вы за них отвечаете сами. Мы не ваша охрана. Мы — ваши старшие. А значит, уважаем и учим. Но не вытаскиваем за уши, если вас поймали на глупости. — В первую очередь вы — слизеринцы, — продолжила она, чуть замедлив шаг перед поворотом. — Не забывайте об этом. Это не титул. Это — ожидание, к которому вы либо подниметесь, либо не дотянете. И только после паузы, будто возвращая тепло в голос, она добавила: — Но если будет сложно — спрашивайте. Никто не рождается знающим. Мы не кусаемся. Почти. В группе кто-то тихо хихикнул. Они подошли к месту, где стена с зелёными прожилками и латунной вставкой скрывала вход в гостиную. Мерцающий свет факелов отражался на камне, создавая иллюзию того, будто он дышит. Кассиопея подошла вперёд и ровным голосом произнесла: — Чистота крови превыше всего. Фраза сорвалась с её губ без нажима, как нечто заученное с детства, и тут же стена разъехалась, открывая проход в глубины слизеринского мира. Волна прохладного, чуть влажного воздуха коснулась их щёк, и первокурсники, замерев на миг, начали входить в тёмное пространство. Их встречала гостиная Слизерина — зал в изумрудных и чёрных тонах, с мраморным камином, старинными диванами, тяжёлыми шторами и окнами, сквозь которые мерцала вода Чёрного озера, отбрасывая на стены колеблющиеся тени водорослей и рыб. Нотт повел мальчишек по лестнице, что шла влево, в их новые комнаты на ближайшие семь лет точно. Кассиопея между тем направилась вправо, поднимаясь по лестнице, ведущей к девичьим комнатам. — Комнаты девочек — направо, комнаты мальчиков — налево, не перепутайте, — сказала она, поворачиваясь к первокурсницам. — На двери написаны ваши имена и фамилии. Ваши вещи уже там, они прибыли поездом. — Её голос стал мягче. — Отдыхайте. Вам предстоит долгий год. Учёба, новые знакомства… испытания. И поверьте, вы ещё вспомните эти слова. Она задержалась, глядя, как девочки поднимаются вверх и разбредаются по своим новым комнатам, радостно что-то щебеча, напоследок бросила: — Добро пожаловать в дом. С этого дня — вы часть Слизерина. Взгляды первокурсниц дрогнули — не от страха, а от того самого чувства, которое приходит, когда ты наконец дома. Пусть и в замке, полном теней и испытаний. Позади Кассиопея услышала голос Дафны: — Вижу, вы их почти не напугали. Наверное, вы были слишком мягкие, — усмехнулась она. — Я учусь у тебя. Ты же, вроде, эксперт в этом. Они рассмеялись. И пока за окнами мимо проносились стайки рыб, и вода озера медленно текла за стеклом, в подземельях Слизерина зажигались новые огни.

~

Полумрак комнаты разливался мягким светом зелёного абажура — он отбрасывал плавные тени на стены, расцвеченные узором из змей и изумрудных шелков. За окном медленно проходили тени водорослей, а на потолке мерцал отблеск водной глади Чёрного озера. Комната трех девушек будто жила своей отдельной жизнью — спокойной, упорядоченной, но с привкусом скрытых заговоров и полуночных признаний. Кассиопея лежала поперёк кровати на животе, в своей бордовой шёлковой пижаме — ткань мягко блестела в полумраке, оттеняя бледность кожи и серебро волос, разметавшихся по подушке. Она болтала ногами в воздухе, держа в руках старый кожаный блокнот, в который рассеянно чертила линии. От её губ то и дело срывался смех — лёгкий, искристый, почти детский, нечастый для неё. В этом был момент редкого покоя. — Надо в этом году оторваться, как следует, — сказала Дафна, с предвкушением потянувшись, открывая очередную баночку с блеском для губ. Её чемодан был уже наполовину распакован: свитки с рунами, компактное зеркало, коллекция магических духов в крошечных флаконах. На ней была мягкая кофта из кашемира и короткие шорты — типичный «девичий вечер» в их стиле. — Начать встречаться с симпатичным слизеринцем… или может когтевранцем, — мечтательно протянула Пэнси, ловко развешивая на крючки ожерелья. Её движения были быстрыми, чёткими — она знала, где у неё что лежит, как будто каждый предмет на своём месте создавал иллюзию порядка в её бурной жизни. Кассиопея, не поднимая взгляда от блокнота, лениво перекатилась на бок, опираясь на локоть. Глаза сверкнули. — Пэнс, вы бы с Забини разобрались в своих любовных интригах. Мне прошлого года хватило, — проговорила она, растягивая слова с хищной усмешкой. — И вообще, я спать в той комнате до сих пор не могу нормально. — Согласна! — подхватила Дафна, хлопнув крышкой коробочки с тенями. — Я вас дважды застукала на своей постели. На своей, Пэнси! — она ткнула в неё кисточкой, как указкой. Пэнси драматично закатила глаза, опустилась на подушку и притворно вздохнула: — Ничего вы не понимаете. В момент страсти тебе всё равно, чья это кровать. Это как заклятье — всё остальное исчезает. — Особенно здравый смысл, — хмыкнула Кассиопея, рисуя в блокноте силуэт с рогами и надписью «Берегитесь, Пэнси вышла на охоту». Они рассмеялись. Смех эхом прокатился по комнате, смешиваясь с мягким шелестом воды за окном. В этот момент в комнате царила та магия, что бывает только в редких, защищённых пространствах — вечера под покровом школы, между подругами, среди шелка, блёсток и искреннего хохота. — А вот ты, Касс, — вдруг сказала Дафна, прищурившись, — что ты планируешь в этом году? Кроме того, чтобы запугать всех первогодок и наслать на Тео очередное проклятие? Кассиопея чуть приподняла бровь и расплылась в кошачьей ухмылке. — Пока не решила. Возможно, кого-нибудь влюблю в себя. А потом забуду. Или, — она прикусила кончик пера, — может, совершу переворот в магическом мире и завоюю весь мир. — Звучит довольно убедительно, — кивнула Пэнси, отбросив волосы назад. — И звучит как беда. — Точно. Это и есть веселье. Снаружи по стенам прошелестел магический карп, вспыхнув светом и растворившись в глубине озера. Где-то далеко пробило полночь, а в слизеринской спальне — мягкой, уютной, затянутой тайнами — три ведьмы продолжали строить планы, смеяться, жаловаться на мальчиков и родителей, спорить о помадах… И в их голосах уже слышался шёпот будущих интриг. Начинался новый год. И, возможно, новая история.

“Она чувствовала ритм тяжелого вечера,

который был зачарованно-медленным,

как пульс глубоко и спокойно спящего человека.” —

Эрих Мария Ремарк. «Гроза в степи».