А-Юань, я с тобой...

— Наставник Лань… — осторожно произнёс Сычжуй, чуть касаясь руки Цижэня. Тот кивнул, позволив воспитаннику обнять себя и сесть к себе на колени. — Да, А-Юань? — нежно ответил Цижэнь полувопросом и добавил: — Ты более не зовёшь меня папой-Цижэнем. А раньше ты любил это, мне было приятно. — Я знаю, — кивнул Сычжуй. — Но мне одинаково нравилось называть папу-Цижэня и отцом, и наставником, и то, и другое казалось мне одинаково нежным. Но моим наставником всегда был не только папа-Цижэнь, но и Чжань-гэгэ — он всегда был так добр ко мне и понимал без слов… — Возможно, это потому, что между тобой и А-Чжанем всегда существовала некая особая связь, о которой ты и сам не догадывался, А-Юань, — предположил Цижэнь. — К тому же, твоё присутствие все эти годы возвращало А-Чжаню желание жить. — Я давно хотел спросить папу-Цижэня, — признался Сычжуй, незаметно для себя перейдя на прежнее обращение к приёмному отцу, пока тот гладил его по голове, бережно приобняв, — почему Чжаню-гэгэ так больно до сих пор? Ведь раны Чжаня-гэгэ давно зажили…       Цижэнь благоразумно не говорил воспитаннику, как именно Лань Ванцзи получил свои шрамы, упоминая лишь о ранах на войне. В сущности, это ведь не было ложью, поскольку Лань Ванцзи действительно носил свои шрамы из-за того, что произошло во время войны. — Дело не в ранах, А-Юань, — вздохнул старейшина Лань. — А-Чжань пережил горе, которого я не предотвратил в своё время, хотя и мог бы… — Горе? — осторожно переспросил Сычжуй. — И мы все — я, папа-Цижэнь, дядя Сичэнь, дядя Минцзюэ, дядя Хуайсан, тётя Цинь Су, мы все ничего не можем сделать, чтобы смягчить горе Чжаня-гэгэ? Цижэнь снова погладил воспитанника по голове и посоветовал: — Зажги благовония ещё раз, А-Юань. Молитвы помогают лучше, чем это может показаться, поверь мне. — Этим же вечером, — с готовностью кивнул Сычжуй. — Я буду просить Небеса за счастье Чжаня-гэгэ снова и снова… — Правильно сделаешь, А-Юань, — кивнул Цижэнь. — Я сделаю то же самое, мы будем просить о счастье А-Чжаня вместе. Всё будет хорошо, А-Юань, я уверен, иначе и быть не может. — Я был уверен, что, взяв к себе нашего Цзинъи, Чжань-гэгэ исцелится духом, папа-Цижэнь, — признался Сычжуй. — Цзинъи так привязался к Чжаню-гэгэ, пока Чжань-гэгэ кормил его грудью, что теперь мы с Цзинъи всё равно, что братья, но, похоже, что ни Цзинъи, ни я так и не смогли до конца вернуть радость Чжаню-гэгэ… — Прошу тебя, А-Юань, не говори этого, — мягко попросил его Цижэнь. — Всё это время именно вы двое поддерживали в А-Чжане веру в жизнь. Пойдём кормить кроликов, пока А-Чжань с маленькими. Сычжуй просиял. — Папа-Цижэнь не против того, что Чжань-гэгэ держит кроликов? Цижэнь чуть улыбнулся: — Почему я должен быть против того, что приносит пользу, А-Юань? Да, правила ордена Лань не позволяют держать животных, но и Лань И ведь держала кроликов когда-то. Вычёсывать шерсть кроликов на шарфы — сродни медитации. Так что я не только не против кроликов А-Чжаня, но и сам оберегаю каждого из них. — Я был уверен, что к нам присоединится дядя Сичэнь, — признался Сычжуй, — но они с дядей Минцзюэ сейчас в Нечистой Юдоли… — Значит, так нужно, А-Юань, — мягко ответил Цижэнь. — Когда дядя Сичэнь вернётся, он привезёт тебе в подарок новый веер от дяди Хуайсана и твоих любимых леденцов с травами. Ну же, улыбнись. — Мы покормим и А-Хао? — спросил Сычжуй, приникая к руке своего приёмного отца. — Его первого — твоего любимца А-Хао, — кивнул Цижэнь, улыбаясь в ответ.       Едва они достигли кроличьей поляны, повинуясь едва заметному жесту Цижэня, к Сычжую подошёл А-Хао, его любимый белоснежный кролик, тыкаясь в него носиком. Сычжуй невольно улыбнулся и протянул ему морковь, как-то сразу поверив, что теперь действительно всё будет хорошо, и Чжань-гэгэ снова будет улыбаться однажды, тогда пройдёт грусть и дяди Сичэня, и папы-Цижэня. Угадав мысли воспитанника, Цижэнь погладил его по голове и тихо сказал: — Не тревожься, А-Юань. Я с тобой.