Тебя здесь нет

От лица Сон Сохён.

За окном машины Юнги простиралась ночь, мокрый асфальт впитывал отблески неона, превращая город в акварельный кошмар. Я была его частью – размытым, невнятным пятном. Тушь застыла под глазами коркой, напоминая о трещинах на душе. Я больше не плакала. Внутри была лишь выжженная пустота. Мы ехали в тишине, но она не была неловкой. Она была живой, наполненной тихим диалогом наших дыханий. Его ладонь лежала на моей руке, большой палец нежно поглаживал костяшки пальцев. Этот крошечный, повторяющийся жест говорил громче любых слов: «Я здесь. Ты не одна. Я никуда не ухожу». Машина остановилась, мотор затих. — Мы приехали, – шёпот Юнги был похож на прикосновение. Я механически потянулась к ручке, но он мягко остановил меня. — Сиди. И я сидела, покорная девушка, не способная вымолвить ни слова. Он вышел, обошёл машину спереди, и его силуэт в распахнувшейся двери казался единственной стабильностью в плывущем мире. Прежде чем я поняла намерение мужчины, он бережно подхватил меня на руки. Я не сопротивлялась, но была сбита с толку. Моя голова упала ему на плечо, под ней чувствовалось тепло шеи Юнги через тонкую ткань рубашки. Ровный, уверенный ритм его сердца успокаивал. Мужчина нёс меня словно хрупкое сокровище, укрывая от первых капель дождя, падающих на землю. Квартира встретила нас волной тепла и уюта. Пахло хвоей, свежесваренным кофе и чем-то неуловимо его – чистым, спокойным, как сам Юнги. У его ног засуетился маленький пушистый комочек. — Муджи, не сейчас, – мягко, но твёрдо сказал мужчина, не выпуская меня из рук. Котёнок смотрел с беспокойством. Юнги бережно поставил меня на пол, словно я была хрустальной вазой, и исчез, вернувшись с большим мягким полотенцем. — Вот. Здесь ты можешь умыться. А я пока заварю тебе инсам-ча, – он открыл дверь в ванную. Его взгляд был тёплым и полным заботы. — Только, пожалуйста, не запирайся. Я буду волноваться. Я лишь кивнула, всё ещё не в силах издать ни звука. Дверь закрылась. Я осталась наедине с собственным отражением в зеркале. Из него смотрела незнакомка – бледная, с синяками под глазами, потухшим взглядом. В её глазах плескалась такая бездонная боль, что мне стало физически плохо. Она была живым воплощением моей вины, моей утраты, моего безумия. «Мы всегда будем помнить твой смех», – сказали одноклассники. Но они обращались не ко мне. Это никогда не была я. Я включила кран, шум воды заглушал мысли в голове. Начала умываться, с ожесточением растирая кожу, пытаясь смыть с себя не только тушь, но и весь этот ужасный день. Вместе с той девушкой из прошлого, что настигла меня. В дверь постучали. — Сохён, всё хорошо? – его голос прозвучал с ноткой тревоги. Водопроводная вода оказалась солёной от слёз, которые я не чувствовала. — Всё хорошо, – выдавила я. Это была очередная горькая ложь в моей жизни. Ничего не было хорошо. И, возможно, уже никогда не будет. Выйдя из ванной, я застала мужчину на кухне. Воздух был густым и терпким от аромата женьшеня. Несмело присев на край дивана, меня накрыло новой волной – жгучим, унизительным стыдом. За свою слабость, за слёзы, за то, что он видел меня такой – разбитой, неспособной держать удар. — Юнги, прости, что я... Он не дал договорить, мягко приложив палец к моим губам. Это прикосновение было таким тёплым и безмолвно понимающим, что у меня снова подступил ком к горлу. — Тише, – сказал он. — Всё потом. Сейчас тебе необходимо согреться. Мужчина накинул на мои плечи мягкий плед и вручил кружку с дымящимся чаем. Муджи, сидя рядом, смотрел на меня с кошачьим любопытством, словно видел сквозь все мои стены. Юнги молча гладил питомца. Молчание между нами было не давящим, а целительным. Он не требовал объяснений, не торопил события – просто был рядом. Мрачные мысли прервала пушистая мордочка: Муджи, привлечённый паром, потянулся к моей кружке, но, почуяв терпкий аромат, фыркнул и отпрянул. — Ты у нас не поклонник женьшеня, да, Муджи? – тихо проговорила я, протягивая к нему руку. Кот, к моему удивлению, ткнулся в пальцы влажным носом, а затем положил на ладонь свою пушистую лапку. Впервые за этот вечер на моих губах пробилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Он поклонник мясных пакетиков, за них продаст даже меня, – с лёгкой усмешкой сказал Юнги, наблюдая за нами. Я сделала глоток чая. Горячая жидкость обожгла горло, но странным образом согрела изнутри, понемногу растапливая лёд в груди. Я чувствовала его взгляд на себе – тёплый, внимательный, лишённый всякого осуждения. В голове всплыл образ. Глаза матери. В которых всегда читался один и тот же вопрос: «Почему ты не спасла её? Почему осталась жива именно ты?» Прикосновение к моей руке вывело из мрачных воспоминаний. Юнги мягко и деликатно попытался спросить, что сегодня произошло. Его голос был тихим, обволакивающим, словно он боялся спугнуть хрупкое равновесие, что установилось между нами. Но я не ответила. Не могла. Слова застревали где-то глубоко, похороненные под грудой обломков. Я лишь покачала головой, глядя на золотистую жидкость в своей кружке. Юнги принял это. Без разочарования, без нажима. Он просто кивнул, и его молчаливое понимание было дороже любых заверений. В карих глазах я прочла: «Я подожду. Сколько потребуется». Внезапно Муджи, сладко потянувшись, спрыгнул с дивана и устроился на своей пушистой лежанке, оставляя нас в зоне приглушённого света торшера. Барьер исчез, и тишина зазвучала по-новому – интимно, напряжённо. Юнги потянулся к моей щеке, я замерла. Его пальцы бережно убрали выпавшую ресничку с лица. Время остановилось. И тогда он поцеловал меня. Это не было стремительным порывом. Мужчина медленно приблизился, давая возможность отстраниться. Но я не двигалась, потому что это было то, чего мне хотелось. Наши губы встретились в поцелуе, который был совсем не похож на предыдущий, робкий и вопросительный. В нём была вся моя боль, всё одиночество и безмерная благодарность за то, что он спас меня сегодня. Я отвечала ему с отчаянной искренностью. Пальцы вцепились в воротник мужской рубашки, притягивая ближе, пытаясь через это движение впитать его спокойствие, силу, свет. Я говорила ему этим поцелуем то, чего не могла выразить словами: «Я здесь. Жива. И я хочу чувствовать только тебя, а не боль». Поцелуй углублялся, становился жарче, в нём проступила тень страсти. Я вела его дальше, безмолвно предлагая всё, что у меня осталось, в обмен на несколько часов забвения в тёплых объятиях мужчины. Но именно тогда Юнги мягко, но непоколебимо разорвал поцелуй. Его дыхание было сбитым, в глазах пылал страстный огонёк, но вопреки этому он отстранился. — Нет, – прошептал Юнги, прикладывая палец к моим распухшим от поцелуя губам. — Нет, Сохён-а. Не сейчас. Не так. — Почему? – мой голос прозвучал сипло и обиженно. — Я знаю, – он прервал меня, гладя щёку большим пальцем. — И ты не представляешь, как сильно я хочу тебя. Но не сегодня. Не когда ты так разбита. Я не хочу, чтобы наша первая близость была для тебя побегом от боли. Ты заслуживаешь большего. Это должно быть о любви, а не о забвении. Юнги был прав. Я знала это в глубине души, но не хотела признавать. Мои плечи бессильно опустились. — Всему своё время, – тихо сказал он, целуя меня в лоб. — Я не уйду. Я обещаю. Позже, переодевшись в его одежду – просторную футболку и мягкие спортивные штаны, которые пахли им – Юнги, как истинный джентльмен, указал на дверь в спальню. — Ты ложись в кровать. Я останусь здесь, на диване. Но мне было страшно остаться одной, без него. Даже если нас будет разделять лишь стена. Из моей груди вырвалась мольба, которую я не смогла сдержать: — Не уходи. Пожалуйста. Я... я не хочу оставаться одна. Юнги согласился, несмотря на небольшое внутреннее колебание. Ведь мы оба понимали – слишком рано. Я коснулась руки мужчины, сжимая пальцы, чтобы показать, насколько мне необходимо его присутствие рядом. Мы легли в кровать, и он укрыл нас одеялом. Меня забило мелкой, частой дрожью. Холод шёл не извне, а изнутри, из самой глубины той чёрной дыры, что зияла во мне. — Юнги… – едва слышно прошептала я в темноте. — Обними... крепче. Пожалуйста. Мужчина без лишних слов притянул меня к себе, обвивая руками так, чтобы наше дыхание смешалось. Его сердцебиение стало ровным, успокаивающим ритмом для моего тревожного сердца. Наши губы снова встретились. На этот раз инициатива была моей. Это был долгий, проникновенный поцелуй, полный невысказанной боли, благодарности и зарождающегося чувства, которое было сильнее любого страха. В нём была просьба и обещание одновременно. Сердце мужчины забилось чаще, в такт моему. Но когда я попыталась углубить поцелуй, снова почувствовав вспышку страсти, Юнги с нежностью, но твёрдо положил конец этому. — Нет, – его шёпот был хриплым, но решительным. Он прижал лоб к моему, сейчас мы дышали в унисон. — Ты мне дорога. Слишком. Я не могу, зная, что тобой движет боль. Это должно произойти иначе... — Я правда хочу этого. Не из-за боли, а потому что... Хочу почувствовать твоё тепло, – пальцы заскользили по шее мужчины, но он мягко перехватил их. — У тебя был тяжёлый день, ты разбита. Позволь, чтобы наш первый раз случился не из-за порыва страсти, а когда ты по-настоящему будешь к этому готова. На этот раз я не стала спорить. Глубоко выдохнула и просто прижалась к мужской груди, слушая, как бьётся сердце – ровно, уверенно, надёжно. Он обнял меня, целуя в макушку. Лишь тогда я закрыла глаза. Сон не шёл. В голове мелькали размытые образы прошлого. — Знаешь, мой брат, когда я не мог уснуть, пел колыбельные. Это было так нелепо, но так трогательно. Хочешь, я спою для тебя? – тёплый шёпот коснулся моих волос. Я кивнула. Тогда Юнги начал напевать. Тихим, бархатным голосом, который, казалось, вибрировал в самой моей груди. «Джа-ям-до… Мён-ён-хи джа-ям-до…» (Спи, спи… Спи спокойно…) Старая корейская колыбельная, простые и бесконечно нежные слова о звёздах, ветре и добрых снах. Рука Юнги нежно гладила мои волосы. А его голос был заклинанием, окутывающим мою израненную душу, стежка за стежкой сшивая её обратно. Я не заметила, как моё дыхание выровнялось и стало глубже, как тело полностью расслабилось в тёплых объятиях. Сознание потонуло в умиротворяющих, тёмных водах исцеляющего сна. Юнги пел ещё несколько минут, пока не убедился, что я сплю. Только тогда он позволил себе закрыть глаза, всё так же крепко держа меня. В тишине комнаты, под мирное дыхание, мы заснули. Два одиноких сердца, нашедших в темноте ночи друг друга. Юнги, охранял мой покой, а я – впервые за годы жизни мужчины подарила ему тёплое пристанище для любви.

***

Наступило утро. Сознание возвращалось ко мне медленно. Первым, что я ощутила, был ни запах, ни звук... Тепло. Всепоглощающее, безопасное, исходившее от всего тела, к которому я была прижата. Юнги. Я лежала, закутанная в его объятия, мужское дыхание ровной струйкой касалось моего лба. Сердце Юнги билось успокаивающе, размеренно. Я не шевелилась, боясь спугнуть этот хрупкий мир, где не было ни боли, ни прошлого, ни раздвоенности – только тихий покой и тяжесть его руки на моей талии. Утренний свет, мягкий и золотистый, пробивался сквозь шторы, освещая безупречно лицо Юнги. Во сне он выглядел иначе – не таким собранным, немного печальным. Длинные ресницы отбрасывали тень на щёки, губы были чуть приоткрыты, черты лица полностью расслаблены. Мужчина выглядел очень красиво. Завораживая неброской, глубокой красотой ценной книги или тихого леса. Я изучала каждую деталь, словно пытаясь запечатлеть этот образ навсегда, зная, что он слишком хрупок для моего разбитого мира. В этом лице была такая безмятежность и чистота, что у меня защемило сердце. Я боялась дышать, желая растянуть этот миг до бесконечности. Веки Юнги дрогнули. Он медленно открыл глаза, и его тёмные, заспанные зрачки сразу же нашли мои. На секунду в них мелькнуло лёгкое недоумение, а затем – тёплая, знакомая волна нежности. Мужчина улыбнулся. — Доброе утро, – прошептал он. Голос был хриплым после сна, таким интимным, что по коже пробежали мурашки. Я почувствовала, как по щекам разливается жар. Стало дико неловко от того, что он поймал меня на месте преступления. Я откровенно пялилась на него, как завороженная. — Доброе... утро, – сдавленно выдавила я, пытаясь отодвинуться, но его рука, лежащая у меня на талии, мягко, но настойчиво удерживала на месте. Ладонь Юнги ощущалась тёплой и крепкой через тонкую ткань футболки. Меня охватила волна смущения. Атмосферу спас Муджи. Раздалось громкое, требовательное «Мрррау!». На кровать запрыгнул пушистый белый комок, без церемоний потоптавшийся по нам и тычущий мордочкой в руку Юнги. — Терпение не твоя сильная сторона, дружок? – с усмешкой проворчал мужчина, нежно почёсывая кота за ухом. — Кажется, его величество требует свой завтрак, а мы ещё даже не встали. Нам пришлось подняться. Пока Юнги возился на кухне, я сидела на краю дивана, чувствуя странную смесь уюта и неловкости. Воздух наполнял аппетитный запах тток-покки – острого рисового супа, который он, как оказалось, сварил на завтрак. Это было так по-домашнему, так далеко от моей привычной чашки кофе на бегу, что на контрасте с вчерашней болью становилось почти горько. За завтраком мужчина не давил на меня. Он налил мне чаю, положил в пиалу идеальной формы кимчи и просто был рядом. Но я видела немой вопрос в глубине его глаз. — Вчера... – начала я, глядя на плавающие в супе рисовые палочки. — Я вспомнила кое-что из прошлого. Очень... очень болезненное. Мне... слишком больно об этом говорить. Пока. Прости. Юнги тут же отложил палочки в сторону и положил свою руку поверх моей. Его прикосновение было обжигающе тёплым. — Никаких ожиданий, Сохён-а, – сказал он тихо, но так твёрдо, что в этих словах нельзя было усомниться. — Ты не должна мне никаких объяснений. Но если однажды ты захочешь открыться... я буду безмерно счастлив, что ты доверилась именно мне. И я обязательно буду рядом. От этих слов в груди стало тепло и невыносимо больно. Юнги был таким идеальным. Таким правильным. Таким... безопасным. А я – сломанной куклой с тёмной бездной внутри, которая грозила поглотить его ослепительный, чистый свет. Час спустя Юнги уже отвозил меня домой. Ему нужно было на работу. Оставаться одна в квартире мужчины я не захотела. Тишина, его аромат и уют, оставшиеся без него, показались бы мне пыткой. — Позвони, если что-то понадобится. Хоть ночью, – сказал Юнги, прежде чем я вышла из машины. Его взгляд был полон такой заботы, что мне снова захотелось плакать. Я лишь кивнула, сжала его руку в последний раз, прошептав не смелое: «Спасибо». И быстро вышла, не оборачиваясь. Дверь моей квартиры захлопнулась с глухим стуком. Я прислонилась спиной к дереву, пытаясь удержать то хрупкое ощущение покоя, что подарил мне мужчина. Я была просто Сохён. Уставшая, израненная, но с каплей тепла внутри. Решив взять себя в руки, я направилась на кухню, чтобы налить стакан воды. Рука сама потянулась к крану. Я повернула его, и... Хлопок. Старая прокладка в смесителе не выдержала. Резкая, холодная струя хлестнула прямо в лицо и на грудь, с силой отскакивая от раковины. Ледяная вода залила глаза, просочилась под одежду. Всё. Мир не просто остановился. Он рухнул. Тот самый леденящий ужас, знакомый до тошноты, сдавил горло, выжег весь воздух из лёгких. Крик. Холод. Мокрые волосы, прилипшие к лицу. Безжизненная тяжесть на руках. Картинки проносились в голове, не оставляя места ни мыслям, ни чувствам – только животный, всепоглощающий страх. Я отпрянула от раковины, как от раскалённого железа, с диким криком, который застрял где-то внутри. Сердце заколотилось, выбивая паническую дробь. Слепым, невидящим взглядом я метнулась по кухне, пока спина не упёрлась в холодную стену. Вдох-выдох. Я соскользнула по ней, пытаясь стать меньше, спрятаться, и по пути с грохотом смахнула со стола папку с бумагами. Листы разлетелись по полу. Дрожа, я съехала вниз по стенке, обхватив колени руками. Пытаясь загнать обратно крик, который рвался наружу. «Я не могу, не могу это вынести...» В этот момент, на пике этого невыносимого, парализующего ужаса... щелчок. Тихий, внутренний как переключатель.

От лица личности Сохи (Сохён).

Страх исчез. Словно его и не было ещё несколько секунд назад. Дрожь прекратилась. Дыхание выровнялось само собой. Я всё ещё сидела на полу, но спина уже была прямой. Медленно разжав руки, подняла голову. Взгляд был чистым и холодным. Я потрогала мокрое пятно на футболке. «Какая неопрятность», – мелькнула спокойная, раздражённая мысль. Я встала, отряхнулась и увидела разбросанные листы. Поднимая их, мой взгляд упал на рисунок, висевший на холодильнике. Мужской профиль... Что-то было не так. Это были его черты лица... Черты Донхёна. Но не было змеи на шее, волосы были не вьющимися, уложенными назад, а мягко обрамляли лицо. «Почему я нарисовала Донхёна без татуировки и с этими... прямыми волосами?» – пронеслось в голове с лёгким презрением. Это был не он. Не Донхён. Словно этот рисунок нарисовал какой-то робкий, сентиментальный ребёнок. Я решила разобраться с этим позже. Сейчас нужно было устранить поломку. Я перекрыла воду и вызвала мастера. Телефон в руке издал звук, разрывая тишину. Резкий, требовательный сигнал смс. Я провела пальцем по экрану. Сообщение от Донхёна. «Привет, Сохи. Скучаю по твоему язвительному языку. Как ты смотришь на то, чтобы поужинать со мной сегодня? Скажи время, я заеду за тобой». Уголки моих губ сами собой поползли вверх. «Скучаю». Интересно. Первым порывом было ответить что-то язвительное, в духе: «Неужели у великого стрелка не нашлось никого поинтереснее?» Но... воспоминание о его власти, тёмных глазах, в которых я видела вызов, а не жалость, заставило что-то внутри ёкнуть. Я с удивлением поймала себя на мысли, что... да. Мне тоже его не хватало. Этого накала, опасной игры. Память услужливо подкинула другой образ – белоснежные волосы и пустой, холодный взгляд. Сихо. «Он вёл себя странно в баре... Называл меня каким-то незнакомым именем. Наверное, перепутал». Сцена, произошедшая в подсобке, была смазанной словно чужой сон. Я выпрямила спину. Пальцы сами собой набрали ответ. «Скучаешь? Наверное, проигрывать стало некому. Ладно, повоюем. 20:00. Не заставляй себя ждать». Телефон завибрировал в моей руке почти мгновенно, словно он ждал. «Проигрывать? Милая Сохи, я просто даю тебе фору, чтобы сохранить твоё хрупкое эго. 20:00. Не опаздывай. Я тоже не люблю ждать». Я рассмеялась про себя. Вот он, его истинный тон. Не просьба, а вызов, обёрнутый в бархат. Это было как глоток крепкого кофе после долгого сна. «Моё эго выдержит всё что угодно. А вот твоё – посмотрим». Отправив сообщение, я почувствовала прилив энергии. Игра продолжается. Лёгкая, хищная улыбка тронула губы. Я была Сохи. Цельной, сильной и готовой к бою. Все страхи и слёзы были надежно замурованы в той части меня, что осталась сидеть на полу тёмной комнаты. Сейчас была другая – смелая, дерзкая, неуязвимая, и она с нетерпением ждала вечера. Ей было с кем танцевать на краю пропасти.

***

Ровно в восемь я вышла на улицу. Чёрное платье, обтягивающее каждый изгиб, как вторая кожа. Высокие каблуки, превращающие походку в вызов. У тротуара стоял не просто лимузин. Это был шедевр автопрома – длинный, блестящий, цвета ночи, под стать его глазам. Шофёр уже держал дверь открытой. Из тёмного салона на меня смотрел Донхён. В идеально сидящем тёмно-синем костюме, без галстука. Взгляд – тяжёлый, оценивающий. — Мажор решил окончательно сбросить скромное обличие? – я провалилась в кожаное сиденье рядом с ним, стараясь не обращаться внимание на скользящую по бёдрам ткань платья. — Или просто решил произвести впечатление на бедную девушку? Уголки губ Донхёна дрогнули. — Я просто подумал, что тебе надоело ходить пешком. Или ты предпочитаешь общественный транспорт для атмосферности? — Для атмосферности я предпочитаю не быть куклой в стеклянной карете, – парировала я, но уже без прежней ярости. От мужчины исходил аромат дорогого парфюма и власти. Это сводило с ума. — Куклой? – взгляд Донхёна медленно скользнул по моему наряду, каблукам, задерживаясь на самых интересных местах. Это было непристойно, но интригующе. — Сохи, единственная кукла здесь та, в которую ты пытаешься превратить себя, надевая маску дерзости. Но мы оба знаем, что под ней скрывается нечто... гораздо более интересное. Машина тронулась, бесшумно скользя по ночным улицам Сеула. Мужчина откинулся на спинку сиденья. — Сихо посоветовал мне ресторан «Материк». Говорит, у них красивый вид на сад. Надеюсь, ты оценишь его вкус. — Сихо? – я подняла бровь. — Вы настолько неразлучны? Мило, – о визите нахального блондина в бар решила умолчать. — У каждого свои привязанности, – парировал он. — У него – ко мне. У меня... – взгляд Донхёна задержался на мне. — Пока неопределённость. Вскоре мы подъехали к неприметному зданию в районе Итэвон. Но внутри «Материк» оказался оазисом. Минималистичный интерьер, приглушённое освещение и панорамные окна от пола до потолка, открывающие вид на залитый лунным светом традиционный сад с искрящимся прудом и старыми клёнами. Воздух был наполнен тонким ароматом сандала и свежесрезанного бамбука. Нас провели к столику у самого окна. Донхён отодвинул для меня стул с такой естественной галантностью, что это вызвало внутри внутренний протест. — Не ожидала от тебя таких манер, – заметила я, устраиваясь поудобнее. — Во мне много того, чего ты не ожидаешь, – мужчина сел напротив. — Как, впрочем, и в тебе. Официант подал меню, но Донхён лишь кивнул. — Я уже позаботился о выборе блюд. Если, конечно, у тебя нет возражений. — Действуешь по шаблону? – уколола я. — Заказать всё самое дорогое, чтобы произвести впечатление? С каждой так делаешь? — Я действую так, чтобы сэкономить время на бессмысленных спорах, – он отпил воды. — И чтобы сосредоточиться на действительно важном. На тебе. Его прямолинейность застала меня врасплох. Ужин начался с миёк-кук – лёгкого супа из морских водорослей, его прозрачный бульон и нежный вкус задали тон вечеру. Подали и банчан – изящные пиалы с кимчи, шпинатом и маринованной редькой. — Так кто же ты, Сохи? – спросил он, когда подали основное блюдо – кальби-гуи, нежнейшие говяжьи рёбрышки, зажаренные на столе на персональной жаровне. — Помимо той девушки, что великолепно парирует словами и носит элегантный чёрный цвет. — А тебе разве не всё равно? – я отломила кусочек мяса. — У меня создалось впечатление, что я не более чем твой очередной проект. — Ошибаешься. Проекты подчиняются. Ты же... – он качнул бокалом с красным вином, наблюдая за игрой света. — Непокорная. Блестяще сопротивляешься. Это вызывает уважение. — Уважение? – я фыркнула. — Или просто желание сломать? — Может быть, и то, и другое, – признался он с той же откровенностью. — Но сломать – значит уничтожить. А мне... интересно то, что скрывается за под твоей дерзкой броней. Мы говорили обо всём – о книгах, о музыке, даже о политике. Его ум был острым, эрудиция – пугающей. Он парировал мои выпады с лёгкостью, но без высокомерия. Это была не битва, а танец. Опасный, сложный, но завораживающий. Когда подали десерт – патбинсу с зелёным чаем, он сказал: — Знаешь, в чём наша главная разница, Сохи? Ты прячешь свою уязвимость за агрессией. А я – за контролем. Но сегодня... сегодня кажется, что мы оба немного опустили щиты. Слова Донхёна повисли в воздухе. Он был прав. Ужин прошёл в странном, непривычном перемирии. Донхён не дразнил, я особо не провоцировала. Мы говорили. Обо всём и ни о чём. Обратная дорога. Темнота салона, прерываемая только огнями города за тонированными стёклами. Напряжение, которое мы так удачно смогли избежать за ужином, вернулось, сгустилось, стало осязаемым. — Ну что, доволен? – я нарушила тишину, чувствуя, как сердце бешено колотится. — Проверил, что я могу вести себя прилично? Можешь ставить галочку. Он повернулся ко мне. Лицо Донхёна было в тени, читались только силуэт и блеск глаз. Мужчина снял пиджак, поправляя манжеты рубашки. — Нервничаешь? Заметил, что ты начинаешь слишком много говорить в такие моменты. — А ты слишком много молчишь, когда хочешь что-то скрыть, – выпалила я. — Если ты хочешь, чтобы я замолчала, то сомневаюсь, что у тебя получится. Я ждала насмешки, колкости. Но он лишь тихо вздохнул. — Ладно. Одно слово. Донхён придвинулся ко мне. Нежно, но неумолимо пальцы мужчины коснулись подбородка, разворачивая моё лицо к себе. В его глазах не было игры. Была только тёмная, всепоглощающая уверенность. Сердце бешено забилось в груди. В следующее мгновение его губы коснулись моих. Поцелуй не был вопросительным, скромным. Это был захват. Обжигающий, властный, бескомпромиссный. В нём было всё: злость наших бесчисленных споров, напряжение, и та невыносимая искра между нами, что сводила с ума. Я потеряла голову, отвечая ему с той же яростью. Пальцы вцепились в горячую мужскую шею, сминая ткань рубашки. Донхён оторвался на секунду, его дыхание было сдавленным, хриплым. Я пересела к нему на колени. Платье задралось. Большая, тёплая рука мужчины легла на оголённое бедро. От тёплого прикосновения по коже пробежали мурашки. Это было нежно и в то же время так... Собственнически. По-звериному. — Чёрт возьми, Донхён... – прошептала я, не в силах выдержать интенсивность его взгляда. Он притянул меня снова. Поцелуй стал глубже, отчаяннее. Я обвила шею мужчины руками, чувствуя, как всё внутри плавится и трещит по швам. Его пальцы впивались в кожу через тонкую ткань платья. Я прижалась к нему крепче, теряя последние остатки контроля. Сердце было готово выскочить из груди. Пальцы сами потянулись к пуговицам его рубашки, задевая оголенную кожу шеи. — Поедем ко мне, – вырвалось у меня хриплым, не своим шёпотом прямо в губы мужчины. Он замер. Дыхание Донхёна, такое же прерывистое, как моё, на мгновение застыло. Я почувствовала, как под ладонью дрогнули мышцы его груди. Казалось, он колеблется, и эта секунда нерешительности со стороны всегда уверенного в себе мужчины была опьяняющей. Но тут его рука мягко и неуклонно легла поверх моей, останавливая. — Нет, – его голос был решительным, но низким и густым как мёд. — Почему? – в моём шёпоте прозвучала обида, чего я сама от себя не ожидала. — Ты же хочешь. Я чувствую. Донхён отстранился ровно настолько, чтобы наши взгляды встретились в тёмном салоне, освещаемом лишь светом луны. В его карих глазах всё ещё бушевала буря, но теперь сквозь неё пробивалась странная, почти незнакомая мягкость. — Хочу, – признался он с пугающей откровенностью. — Настолько, что это сводит с ума. Но не сегодня. И не так. — Не как? Как очередная твоя пассия? – я попыталась вырвать руку, но он крепко держал её. — Именно для того, чтобы ты не называла себя «очередной», – его слова повисли в накалённом воздухе. Он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель. — Ты не трофей, который нужно завоевать и поставить на полку. Не способ скоротать вечер. Когда это случится... Это будет не потому, что мы на один вечер смогли обнажить свои слабости и поддались страсти. Это будет тогда, когда ни у кого из нас не останется ни единой причины прятаться за колкими словами. Я застыла, поражённая. Это был не просто отказ... Признание. Я для него – больше, чем мимолётное увлечение. Внезапно взгляд Донхёна снова стал насмешливым, сбивая меня с толку. — К тому же, – его губы тронула та самая хищная улыбка. — Если уж я собираюсь раздеть тебя, то предпочту делать это без риска, что мой водитель что-нибудь услышит. Не думаю, что ты сможешь быть тихой рядом со мной. А у меня репутация. От этой внезапной шутки, такой дерзкой, прямо в его духе, я на мгновение онемела, а затем рассмеялась. Сбивчиво, почти с облегчением. Он снова стал тем, кем был – загадочным и невыносимым. Но его слова уже поселились глубоко внутри. Вскоре машина остановилась у моего дома. Я вышла, не оглядываясь, всё ещё чувствуя жар на щеках и легкое головокружение от сказанных мужчиной слов и поцелуя. Сделала несколько шагов в сторону дома, сердце колотилось от обиды и замешательства. Внезапно за моей спиной захлопнулась дверца машины. Быстрые, уверенные шаги. Прежде чем я успела обернуться, он схватил меня за руку, резко разворачивая к себе. — И всё-таки... – прошептал он, и его губы снова нашли мои. Этот поцелуй был глубокий, проникновенный, но помимо страсти было что-то ещё... Невысказанная нежность и обещание того, что ждёт впереди. Он длился вечность и мгновение одновременно. Донхён впился пальцами в мои волосы, а я в его рубашку, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он оторвался так же внезапно, как и начал. Дыхание мужчины было прерывистым. — Доброй ночи, русалочка, – его голос прозвучал низко и немного хрипло. Словно сам того не желая, Донхён отпустил меня, развернулся и ушёл к машине. Я стояла на месте, прикасаясь пальцами к своим распухшим губам, наблюдая за тем, как лимузин исчезает в ночи. «Русалочка...» Почему русалочка? Только из-за того, что я хорошо плаваю или потому что я чуть не утонула в нём сегодня? Или потому что, как та сказочная героиня, я готова отдать свой голос, лишь бы быть с ним? Чёрт возьми. Он снова выиграл. Оставляя меня на пороге одну, с губами, всё ещё помнящими его вкус, и с головой, полной опасных, тревожных мыслей. «Когда это случится...». Он сказал «когда», а не «если». Самое ужасное было то, что я уже ждала этого «когда» с пугающим нетерпением. Донхён не остался со мной сегодня, но забрал часть контроля себе. И я, кажется, позволила ему это сделать.

От лица Юн Сихо (друг Донхёна).

«Материк». Какое же всё-таки дурацкое название. Я сидел в тени за дальним столиком. Словно призрак на собственном пиру. Заказал самый дорогой виски в карте, к которому так и не притронулся. Время текло. И вот они вошли. Сохи. Её походка, тот самый вальс беспечности и вызова, что навсегда врезался в память. Рядом был он... Донхён. Его рука лежала на пояснице девушки – не просто жест, а акт собственничества. Заявление, выжженное на моей сетчатке. И она... Улыбалась ему. Той самой улыбкой, что когда-то была моим личным солнцем, моим проклятием и спасением. Джанми. Каждый их совместный вздох, каждый вскинутый от смеха подбородок, каждое мимолётное прикосновение его пальцев к её запястью – всё это вонзалось в меня сотней раскалённых игл. Я сидел, вцепившись в бокал, и весь мир сузился до этого столика у окна, до двух силуэтов на фоне ночного сада. Внутри закипала чёрная, удушающая, бессильная ярость. Девушка, ставшая моей болью, моим наваждением. И он, мой... друг? Кто он сейчас? Палач, неспешно наслаждающийся зрелищем моей казни. Я не выдержал. Выбежал на улицу, давясь собственным дыханием, в котором стоял привкус горечи и старых ран. Горло сжимал спазм. Всё внутри выло от несправедливости. Собственная квартира встретила оглушительной, насмешливой тишиной. Я швырнул ключи, и они с лязгом отскочили в неизвестность. Прошёл к бару, схватил первую попавшуюся бутылку – выдержанный скотч, дорогой, как чьё-то забвение – и отпил прямо из горла. Обжигающая жидкость хлынула внутрь, но это было ничто по сравнению с адским пламенем в груди. Алкоголь не смывал образы, а лишь подливал масла в огонь: её смех, шея, запрокинутая назад, его рука, лежащая на том месте, где когда-то лежала моя. С низким, животным рыком я швырнул бутылку об стену. Хруст бьющегося стекла прозвучал как выстрел. По безупречным белым обоям растеклось багрово-золотистое пятно. Как шрам на моей шеи в память о ней, как шрам в душе, который никогда не затянется. Я тяжело дышал, оперевшись о стойку, чувствуя, как слёзы бешенства и полнейшей беспомощности жгут глаза, но не давал им пролиться. Плакать – значит признать боль. А сейчас я признавал только ярость. «Джанми. Моя Колючка. За что? Почему ты так поступила? Почему не пришла тогда, оставив меня одного погибать под тем проклятым дождём? И почему сейчас... Ты здесь, с ним? Смотришь на него тем же взглядом?» Мне нужно было увидеть её. Убедиться, что это ни мираж, ни плод моей больной фантазии. Увидеть хоть что-то, что докажет, что она настоящая. Я рухнул перед ноутбуком, пальцы, запятнанные алкоголем, дрожали, вбивая в поиске её имя. Сон Сохи. Ничего. Пустота. Будто такой девушки не существовало вовсе. Я копал глубже, как одержимый, ища её музыку, её следы в этом мире. Минуты превращались в часы, наполненные щелчками мыши и тягучим, липким отчаянием. Я пил. Много, отчаянно. И когда казалось, что искать нечего... тогда поисковик, словно насмехаясь, выдал мне нечто иное. Ссылку на старый, позабытый всеми форум выпускников Тэджона. И я увидел заголовок, от которого кровь застыла в жилах. Мемориальная страница. «Памяти нашей одноклассницы, Сон Сохи. Яркой, талантливой, ушедшей от нас слишком рано. Мы всегда будем помнить твой смех и твои песни». И дата. Дата смерти. Тот самый день, когда я прождал её до рассвета на заброшенных путях. День, когда рухнул весь мир, оставляя лишь «сияющее видение», которое отныне вызывало только ненависть. Воздух вырвало из лёгких одним резким, болезненным спазмом. Я уставился на экран, не веря глазам, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Её фотография. Джанми. Пальцы замерли касаясь экрана, сердце на мгновение остановилось, а затем забилось в бешеной, хаотичной пляске, готовое разорвать грудную клетку. — Бред... – хриплый шёпот сорвался с губ. — Этого не может быть... Взгляд упал на опустощенную бутылку стоящую рядом. Это пьяный бред. Галлюцинация. Игра разума, отравленного алкоголем и ревностью. Это не Джанми. Не могла быть она. Я ведь видел её сегодня. Вчера. Она дышала, смеялась, смотрела на него... Ледяная волна, страшнее любой ярости, накрыла меня с головой. Она смыла гнев, оставив после себя лишь абсолютную, вселенскую пустоту. Внутри что-то оборвалось с сухим, окончательным треском. Моя Джанми... была мертва? Все эти долгие, мучительные годы. Всё это время... я ненавидел, тосковал, боготворил... призрак. Я ждал под дождём ту, кого больше не существовало. Отдал свою душу и сердце тени. А эта девушка... эта девушка с её лицом, её улыбкой, её дерзостью... Кто она? Двойник? Сестра-близнец, о которой она никогда не упоминала? Может, Джанми инсценировала свою смерть? Но зачем? Почему? Сквозь онемение и боль, подобную свежей ампутации, стало пробиваться новое чувство – острое, как бритва, обжигающее лёгкие. Дьявольское, всепоглощающее любопытство. Если это не она... то кто? Почему она ведёт себя и выглядит как её точная копия? Почему эта девушка носит то же самое имя? Я искал на этом сайте хоть какое-то упоминание фамилии Сон. Ведь если это сестра, то наверняка училась в той же школе. Но никакой информации об этом не нашлось. Боль утраты сплелась с новой, тёмной одержимостью, рождая нечто чудовищное и неутолимое. Я должен узнать, должен посмотреть в глаза этой девушке и вырвать правду. Какой бы ужасной она ни была. Я поднялся с пола, отряхивая осколки своего прежнего мира. Горе сменилось холодной, стальной решимостью. Игра изменилась. Теперь это была не погоня за призраком прошлого. Охота за разгадкой самой тёмной тайны, в которую я оказался вовлечён. Где-то в глубине души, в том месте, что ещё помнило свет, шевельнулся ледяной страх... страх от того, что правда может принести боли больше, чем я способно выдержать моё сердце.