У всего есть последствия

Решение созрело в Гермионе внезапно, как гром среди ясного неба, но, принятое, оно показалось ей единственно верным. Она не могла больше этого выносить. Каждый урок превращался в пытку, каждый взгляд Беллатрикс — немой укор или призыв, на который она не могла и не смела ответить. Ей нужно было дистанцироваться. Восстановить границы. Спасти себя и, возможно, даже саму Беллатрикс от дальнейшего разрушения. С решимостью, подкреплённой отчаянием, она направилась в кабинет профессора Макгонагалл. Гермиона не была уверена: точно ли поступает правильно, но измученный разум кричал о том, что это единственное верное решение. С дрожью в руке, да и во всём теле, девушка постучала в дверь кабинета. — Профессор, могу я войти? — её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Минерва Макгонагалл подняла глаза от бумаг, её взгляд за стёклами очков был внимательным и проницательным. — Мисс Грейнджер, конечно, входите. Что-то произошло? Гермиона закрыла за собой дверь и, не присаживаясь, выпалила: — Я хочу сменить преподавателя по Защите от Тёмных Искусств. Я хотела бы заниматься самостоятельно, под вашим наблюдением, или… или найти другого наставника. Минерва откинулась на спинку стула, явно озадаченная. Непонимание захлестнуло профессора. Обычно она видела спокойную и рациональную Гермиону Грейнджер, сейчас же, на контрасте, она выглядела слишком взволнованной и напряжённой. Да ещё и с такими заявлениями. — Мисс Грейнджер, это весьма неожиданно, — Минерва поправила очки на переносице. — Профессор Блэк — один из лучших специалистов в своей области, которых я когда-либо видела. Её методы суровы, но эффективны. Я не уверена, что найдётся кто-то, кто сможет подготовить вас лучше. — Я понимаю, профессор, — суетливо, но настойчиво продолжила Гермиона, избегая её взгляда, полного не озвученных подозрений. — И я бесконечно благодарна за те знания, что получила. Но… это стало невозможно для меня лично. Пожалуйста, это — моя настоятельная просьба. Макгонагалл изучающе смотрела на неё несколько мгновений. Она видела напряжение в плечах ученицы, тень в её глазах. Она была не из тех, кто лез в личные дела студентов, но не могла не заметить странной динамики между Грейнджер и Блэк в последнее время. — Хорошо, — наконец сказала она, вздохнув. — Я не могу обещать, что найдётся подходящая альтернатива, но я изучу этот вопрос. Для начала я поговорю с профессором Блэк, обсудим возмож… — Нет! — перебивая на полуслове профессора, резко вырвалось у Гермионы. Встретив обескураженный взгляд женщины, Гермиона поторопилась продолжить, снизив тон: — То есть… пожалуйста, не надо. Это… это моё личное решение. Я не хочу, чтобы это выглядело как… жалоба. Минерва приподняла бровь, но кивнула. Мысли — странные, витиеватые, полные беспокойных предположений — окутывали Макгонагалл, словно влажное и липкое одеяло, которое хотелось скорее с себя сбросить. — Как скажете, мисс Грейнджер. Я сохраню вашу просьбу в тайне, пока не найду решение. Но это может занять время, учтите это. — Конечно, профессор, я понимаю. Займусь теоретической частью в отсутствие практики, — Гермиона поблагодарила её и вышла, чувствуя странную смесь облегчения и новой, свежей тревоги.

***

Новости в Хогвартсе распространяются быстро, особенно среди преподавателей. Доносчиком выступил, сам того не ведая, портрет сэра Кэдогана, слышавший разговор в коридоре профессоров Макгонагалл и Синистры, обсуждавших возможную и внезапную замену профессора Блэк для Гермионы. Так что Беллатрикс узнала о визите Грейнджер к Макгонагалл ещё до конца дня. Изначальная тоска по Грейнджер, которую она испытывала, вмиг превратилась в яростное, холодное пламя. Бегство? Она пытается сбежать? От неё? Мысль о том, что Гермиона хочет полностью стереть её из своей жизни, вычеркнуть даже как преподавателя, ударила по её гордости и задела что-то глубокое, первобытное. Нет, — выжгло сознание Беллатрикс. Так легко это не закончится. Она не позволит ей просто уйти. Поздно вечером, когда в замке воцарилась тишина да ленивые перебранки между студентами, сова с тёмным оперением бесшумно влетела в открытое окно гостиной Гриффиндора и опустилась на прикроватный столик Гермионы. К её лапке был привязан небольшой свёрток пергамента без всяких обращений. Сердце Гермионы упало, едва она увидела гордую и аристократичную сову. Она представляла чья птица это могла быть. Это была личная сова Беллатрикс. Дрожащими пальцами она развязала шнурок и развернула пергамент. Почерк был размашистым, неистовым, буквы впивались в бумагу, почти разрывая её. «Грейнджер, Ваша попытка трусливо улизнуть от моих занятий не останется без последствий. Вы являетесь на мои уроки до тех пор, пока я не решу иначе. Я требую встречи. Сегодня. В моём кабинете. После отбоя. Убедитесь, что вас никто не увидит. Если вы не явитесь, я найду вас сама, и последствия будут куда менее приятными. Б.Б.» Это была не просьба. Это был опасный приказ, нетерпящий отговорок. Ультиматум. В нём не было и намёка на ту непростую, запутанную эмоцию, что Гермиона не могла разобрать, сколько бы она не вглядывалась Беллатрикс прямо в глаза. Только холодный, жестокий гнев. Гермиона скомкала записку в кулаке. Страх зашевелился у неё в животе, но следом за ним пришло и другое чувство — вызов. Так вот как она хочет играть? Угрозами и приказами? Она посмотрела на спящие фигуры подруг. Она могла бы проигнорировать это недоразумение, что отправила ей профессор Блэк. Остаться здесь, в безопасности. И посмотреть, посмеет ли Беллатрикс действительно прийти за ней. Но глубоко внутри она знала — посмеет. И тогда этот скандал может нанести им неизлечимые раны. С тяжёлым сердцем, но с выпрямленной спиной, Гермиона накинула мантию поверх пижамы. Она примет этот вызов. Она посмотрит в глаза этой ярости и узнает, что скрывается за ней на этот раз — чувство, у которого нет названия и которое она пыталась загнать внутрь, или нечто иное, куда более опасное. Сердце Гермионы колотилось так громко, что, казалось, эхо разносилось по спящему замку. Она замерла у знакомой двери, пальцы сжаты в кулаки. Каждая клеточка её тела кричала, чтобы она развернулась и убежала. Но она сделала глубокий вдох и постучала. Тихо, почти неслышно. Дверь отворилась мгновенно, будто за ней ждали. И прежде чем Гермиона успела что-либо сказать, на неё набросилась тень. Сильная, горячая рука схватила её за запястье и резко дёрнула внутрь, причиняя боль в том месте, где пальцы сходились. Дверь с громким щелчком захлопнулась за её спиной и ключ с тревожным лязгом повернулся в замке. Воздух в кабинете был спёртым и густо пах виски. Беллатрикс отпустила её, отшатнувшись назад, и Гермиона смогла наконец разглядеть женщину. Волосы, обычно собранные и приведённые в относительный порядок, были растрёпаны и спадали на лицо тёмными прядями. Глаза горели лихорадочным блеском, а на щеках пылал нездоровый румянец. Она была без мантии, в одной смятой чёрной рубашке, и её дыхание было тяжёлым и прерывистым. Это был зверь в человеческой плоти. От Беллатрикс исходил жар, распространяющийся на всё, что было близ женщины. На Гермиону. — Ну что, — её голос прозвучал хрипло, с густым, пьяным оттенком, который не мог скрыть нетрезвой агрессии. — Всё-таки явилась. Решила не испытывать моё терпение. Умная девочка. Женщина шагнула вперёд, пошатываясь, и Гермиона инстинктивно отступила, наткнувшись спиной на холодную дверь. — Я… я получила ваше письмо, — выдохнула Гермиона, пытаясь сохранить остатки самообладания. Она пыталась сдерживать свои собственные эмоции, балансируя на грани безумия и ясности. Все знали, что профессор Блэк страшна в гневе, но что если её гнев подкреплён алкоголем? Каким могло быть поведение Беллатрикс в таком случае — Гермиона и знать не хотела. — О-о, получила, да? — Беллатрикс фальшиво улыбнулась, широко и безрадостно. — И, должно быть, испугалась? Добрая, старая, сумасшедшая Блэк снова угрожает? — голос Беллатрикс становился громче, бесконтрольнее. — Это то, что ты думаешь? Это то, что заставляет тебя бежать к Макгонагалл, выпрашивать, чтобы тебя избавили от меня? Беллатрикс была совсем близко. От неё пахло алкоголем и чем-то диким, первобытным. Под глазами женщины залегли глубокие тени. — Всё не совсем так… я не просила избавить… — попыталась соврать Гермиона, но Беллатрикс резко замахала рукой, едва не задев её. — Не надо лгать! — прошипела она, и её лицо исказилось гримасой настоящей злобы. — Не смей врать мне! Никогда! Я знаю всё! Ты хочешь уйти. Стереть меня. Вычеркнуть. Как будто ничего и не было! Беллатрикс взмахивала руками, заканчивая каждое мучительное предположение, не разрывая зрительного контакта, пытаясь выяснить — прочитать по глазам Грейнджер — попала ли хоть одна догадка в цель и являлась ли она правдой. Она снова шагнула вперёд, прижимая Гермиону к двери настолько, что её дыхание обжигало кожу девушки напротив. — Почему? — это прозвучало уже не как яростный вопль, а как сдавленный, хриплый стон. — Скажи мне почему? Потому что та французская дура предложила тебе свою глупую, простую любовь? И ты уже так торопишься ко всему этому прийти? Ко всему этому обычному, доступному? А меня просто… — Беллатрикс с отвращением махнула рукой, словно обводя всё вокруг, всю свою жизнь, всю себя, — …забыть? Гермиона смотрела в её глаза, в эти тёмные озёра печали, гнева и алкоголя, и её собственный страх начал уступать место чему-то другому. То ли жалости, то ли пониманию — Гермиона не смогла разобрать. — Вы пьяны, профессор, — тихо сказала она. — Мы не можем говорить, когда вы… — Не называй меня так! — взревела Беллатрикс, ударив ладонью по двери рядом с головой Гермионы. Та вздрогнула, но не отстранилась. — Не прячься за эти формальности! Ты была у меня в постели, чёрт возьми! Ты смотрела на меня так, как будто я… будто я… Беллатрикс так и не смогла оформить свою мысль во что-то более связное и подходящее. Её голос сломался, и она отшатнулась, проводя дрожащей рукой по лицу. — Почему ты хочешь уйти? — снова спросила женщина, уже почти шёпотом и в этом шёпоте была беззащитность, которую невозможно было подделать. — Скажи мне правду. Я… я имею право знать. — Беллатрикс стояла посреди кабинета, покачиваясь, жалкая и величественная одновременно, вся в оборванных нитях своего достоинства и ждала ответа. Ждала последнего приговора от той, кто въелся в её сознание, цепляясь за не пропитый рассудок. Слова Беллатрикс повисли в спёртом воздухе, смешавшись с запахом крепкого, выдержанного и, чего таить, — явно дорогого — алкоголя и отчаяния. И Гермиону охватило бешенство. Горячее, праведное исступление. Эта женщина смеет требовать у неё ответов? Сейчас, когда она пьяна, взъерошена и ведёт себя как загнанный зверь? После того, как её собственное молчание и избегание стало тем самым ножом, что перерезал последние нити надежды? Гермиона выпрямилась. Страх испарился, сожжённый этим внезапным, очищающим гневом. Она оттолкнулась от двери и сделала шаг вперёд, затем ещё один, заставляя теперь уже Беллатрикс инстинктивно отступать. — Вы требуете у меня правды? — её голос прозвучал тихо, но с такой ледяной ясностью, что Беллатрикс, казалось, протрезвела на мгновение. — Вы стоите здесь, вся в виски и самобичевании, и требуете, чтобы это я объяснила свои поступки? Гермиона подошла вплотную, заглядывая в широко распахнутые, полные смятения и замешательства тёмные глаза. — Прежде чем я что-то скажу, профессор, — она намеренно сделала ударение на титуле, — вы ответите мне. Вы прекрасно помните моё письмо. Не так ли? Беллатрикс замерла. Дыхание её застряло в горле. Конечно, она помнила — каждое, выведенное на пергаменте, слово было выжжено у неё в памяти. — Я ждала, — продолжила Гермиона, её слова падали как льдинки. — Я ждала любого знака, любого слова. Я умоляла вас поставить точку. Я готова была принять её. Но вы выбрали молчание. Самый простой и самый трусливый из всех возможных ответов. Гермиона видела, как её слова бьют точно в цель. Видела, как смущение и стыд смывают остатки ярости с лица Беллатрикс, делая его почти виноватым. — Если бы вы тогда написали мне правду… — голос Гермионы дрогнул, выдавая спрятанную подо льдом надежду. — Если бы вы честно сказали, что чувствуете… что хотите… что вам так же больно и страшно, как и мне… я бы не пошла на этот бал. Я не позволяла бы Флёр надеяться. Я не целовала бы её, пытаясь обратить в пепел память о ваших прикосновениях! Последнюю фразу девушка уже выкрикнула, не в силах больше совладать с эмоциями и эхо отозвалось в тихом кабинете. — Флёр не заслуживает этого фарса. Она заслуживает честности, которой вы так и не смогли мне дать! — Гермиона сделала глубокий вдох, пытаясь одолеть дрожь в коленях. — Так что прежде, чем я что-то объясню вам, ответьте на мой вопрос, который я задала тогда в письме. Скажите хоть что-нибудь. И на этот раз… будьте честны. Гермиона замолчала, закончив тираду и предоставив Беллатрикс слово. Комната затихла. Давление было колоссальным. Алкогольный туман рассеялся, обнажив неприкрытую, почти что обнажённую правду ситуации. Беллатрикс стояла, опустив голову, её плечи тряслись. Она была приперта к стене, и все её защиты были снесены. Молчание больше не было вариантом. Дыхание Беллатрикс было тяжёлым и прерывистым. Алкоголь затуманивал разум, делая мысли вязкими и медленными, но одна мысль прорезалась с кристальной ясностью: замалчивание этой ситуации и сейчас — оттолкнёт Гермиону окончательно и навсегда. Она заставила себя поднять взгляд. Увидела не гнев, а ожидание и… боль в глазах девушки. Ту самую, что причинила она сама. — Я… — голос её сорвался, став хриплым, едва слышным шёпотом. Беллатрикс сглотнула, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли воедино. Нужно… нужно сказать ей правду, о которой она так яростно просит, — рассуждала женщина, вступая в немой монолог сама с собой. Но помимо того, что она собиралась озвучить — Беллатрикс в первую очередь должна была признаться в этом себе. Признаться в поражении, в том, что все её воздвигнутые стены разрушены, а за ними спрятаны лишь страх и предательский трепет от магглорождённой крови. — Я… кажется, я влюблена в тебя… Слова повисли в воздухе, такие тихие и такие оглушительные. Она произнесла их. Вслух. Призналась в самой большой своей слабости, в самом большом страхе. Но следом, не дав Гермионе вдохнуть и осознать сказанное, хлынули другие слова — горькие, полные саморазрушения. — Но я не могу позволить тебе быть в опасности… — женщина покачала головой, её глаза наполнились ужасом перед той тенью, что она сама отбрасывала. — Что до моих чувств? Важнее всего то, что ты должна оставаться целой. Ведь со мной… со мной ты будешь сломлена. Я принесу тебе только боль. Тень любви. Я… я не смогу сделать тебя счастливой, Гермиона… Я не умею, — это была её истинная вера, её кредо. Беллатрикс была разрушением. И всё, к чему она прикасалась, в конце концов обращалось в пепел, как уже было однажды — в её захоронённой памяти. Она ждала, что Гермиона отшатнётся. Согласится или убежит. Ведь это была правда. Жестокая, неприукрашенная правда о ней. Но Гермиона не отшатнулась. Вместо этого она медленно, осторожно, как будто боясь спугнуть, подняла руку. Её пальцы, тёплые и мягкие, коснулись скулы Беллатрикс. Прикосновение было таким нежным, таким контрастным по сравнению с грубостью, что была здесь минуту назад, что Беллатрикс вздрогнула, будто от ожога. — Беллатрикс, — впервые прошептала имя женщины Гермиона, и её голос звучал твёрдо, без тени сомнения. — Ты уже сделала меня счастливой. Прямо сейчас, когда говоришь правду и в те редкие моменты, когда позволяла себе быть настоящей. Не той, кем ты себя считаешь. Пальцы Гермионы мягко провели по бледной коже, заставляя Беллатрикс закрыть глаза от нахлынувших чувств, поддаваясь им. — Ты говоришь, что сломаешь меня. Но что, если я уже сломана? — в голосе Гермионы послышалась лёгкая улыбка. — Война сломала всех нас. И мы собираем осколки по кусочкам, — она сделала шаг ещё ближе, сокращая дистанцию между ними до минимума. — Ты не можешь знать, сможешь ты или нет, если даже не попробуешь. Мы не можем знать… — её дыхание смешалось с дыханием Беллатрикс. — Но разве мы не можем попробовать? Вместе? Это был не вызов и уж точно не требование. Это было предложение. Возможность, выстраданная и вымоленная скорбью и молчанием. И впервые за долгие-долгие годы Беллатрикс позволила себе хоть на секунду поверить, что может быть, только может быть, она тоже заслуживает шанса. Не на искупление — оно было невозможно. Но на что-то другое. На что-то, что начиналось с этого трепетного прикосновения и тихого шёпота в полумраке кабинета. Прикосновение мягких, тёплых пальцев Гермионы к её щеке было как глоток чистого воздуха после долгого удушья. Слова, тихие и твёрдые, разбивали вдребезги преграды, которые Беллатрикс годами возводила вокруг своего сердца. И в этот раз не было места ярости, отчаянию или страху — привычным эмоциям Беллатрикс — только тихая, трепетная надежда, которая отозвалась горячей волной где-то глубоко внутри. Беллатрикс медленно, почти с благоговением, провела рукой по лицу Гермионы, ощущая под пальцами мягкость кожи, линию скулы, влажность от недавних слёз. Её взгляд затуманился, и всё, что осталось в мире — это лицо девушки перед ней. Она наклонилась и её губы коснулись губ Гермионы. Это был не поцелуй захвата или наказания, как тогда. Это было вопрошение — нежное, почти робкое прикосновение, полное той уязвимой правды, что она только что излила. Гермиона ответила немедленно. Её губы приоткрылись, чтобы углубить поцелуй. Она ощутила вкус виски — горьковатый, но уже не отталкивающий и будто бы привычный. Вкус огня, что всегда горел внутри Беллатрикс. Лёгкий привкус чего-то тёплого, индивидуального. И это был самый сладкий вкус, который она когда-либо знала. Они слились в нежном, влажном, исследующем поцелуе. В нём не было прежней яростной спешки. Был лишь медленный, сладостный трепет открытия. Это был поцелуй… любви. Той самой, в которой они боялись признаться даже самим себе. Беллатрикс опустила руки на талию Гермионы, прижимая её к себе так близко, что между ними не осталось и намёка на расстояние. Она чувствовала каждый изгиб её тела, каждое биение её сердца в унисон со своим собственным. Гермиона вскрикнула от неожиданности в её губы, а затем глубже впустила в себя её язык, её сущность. Её пальцы вцепились в тёмную, взъерошенную гриву Беллатрикс, притягивая её лицо ещё ближе, стирая последние границы, если они ещё были. Они дышали друг другом, теряя ориентацию в пространстве, двигаясь на ощупь, ведомые инстинктом и внезапно обретённой нежностью. Их шаги, сплетённые воедино, медленно, по кругу, двигались по знакомому маршруту. К старому кожаному дивану, стоявшему в тени. К месту, где однажды их страсть вспыхнула как пожар и обратилась в пепел. Но на этот раз всё было иначе. Они опустились на мягкую кожу вместе, не разрывая поцелуя. Их движения были медленными, осознанными. Дрожащие пальцы Беллатрикс нашли пряжку пояса на мантии Гермионы, и она посмотрела ей в глаза, спрашивая разрешения. Гермиона ответила тихим кивком, её взгляд был тёмным от желания и полным доверия. Они помогали друг другу. Скидывали надоевшие предметы одежды, что теперь казались лишними, стягивали рубашки через головы. Не было спешки, лишь торжественное, волнующее обнажение — не только тел, но и душ. Кожа касалась кожи, уже не обжигая, а лаская. Шёпоты имён смешивались с прерывистым дыханием и тихими стонами. И когда Гермиона оказалась под ней, её тело освещённое лунным светом, пробивающимся сквозь высокие окна, Беллатрикс остановилась на мгновение, просто глядя на неё. Глядя на ту, что увидела душевное страдание за свирепой маской и не испугалась. Ту, что подарила ей шанс, когда она меньше всего этого заслуживала. — Гермиона… — её имя на устах Беллатрикс прозвучало как молитва. И затем она опустилась к ней, чтобы на этот раз не разрушить, а возвести что-то новое. Что-то хрупкое и прочное одновременно. Начатое не яростью и желанием завладеть, а признанием, продолженным не страстью, а нежностью. И, возможно, завершённое любовью, если они обе смогут себе это позволить.

***

Сознание вместе с пробуждением возвращалось к Гермионе медленно и сладко, как густой и свежий мёд. Первым, что она ощутила, был непривычный запах — дорогое мыло, старый пергамент и что-то неуловимо пряное, амбровое, что безошибочно ассоциировалось с Беллатрикс. Потом — непривычную мягкость подушки и простыней под щекой. И лишь затем — тепло другого тела рядом. Она открыла глаза. Свет из окна мягко освещал знакомую, аскетичную комнату. Не её башня в Гриффиндоре. Спальная Беллатрикс. И осознание пришло не с паникой, не со стыдом, а с глубоким, безоговорочным чувством правильности. Она была именно там, где должна была быть. И с тем, с кем должна была быть. Память о прошедшей ночи нахлынула волной, от которой закружилась голова и ёкнуло под ложечкой. Но это было приятное, сладкое головокружение. Воспоминания о нежных прикосновениях, тихих шёпотах, о той уязвимости, которую Беллатрикс наконец позволила ей увидеть, заставили Гермиону прикрыть глаза с блаженной улыбкой. В этот момент сильная рука обвила её талию и нежно развернула к себе. Шероховатый палец провёл по её щеке, а затем тёплые губы коснулись уголка её рта в лёгком, собственническом поцелуе. — Моя девочка уже проснулась? — прохрипел низкий, сонный голос прямо у её уха. В нём не было ни капли вчерашней ярости — только ленивая, довольная нежность. Гермиона открыла глаза и утонула в тёмных, теперь спокойных и бездонных глазах Беллатрикс. На её лице не было привычной маски — лишь лёгкая улыбка и следы безмятежного сна. — Да, — прошептала Гермиона, чувствуя, как расплывается в глупой улыбке. — Проснулась. Они сплели пальцы, просто лежа и глядя друг на друга, наслаждаясь тишиной и новообретённой близостью. Эти объятия были необходимы — как закрепление договорённости, как молчаливая клятва перед лицом всего, что их ждало за дверью этой комнаты. Позже, одеваясь и обмениваясь украдкой взглядами, они договорились о главном: благоразумии. Они вышли из комнаты по отдельности, с интервалом, делая вид, что направляются в Большой зал на завтрак с разных концов замка. Гермиона старалась дышать ровно, но её щёки горели, а губы, казалось, всё ещё хранили тепло другого поцелуя. В Большом зале царила обычная утренняя суета. Гермиона скользнула на своё место за столом Гриффиндора, стараясь не смотреть в сторону преподавательского стола. Она чувствовала на себе её взгляд — тёплый, тяжёлый, полный скрытого смысла. Это заставляло кровь бежать быстрее. Она уже было потянулась к тосту, как вдруг почувствовала знакомое лёгкое прикосновение к своему плечу. Оборвавшись, она подняла глаза и встретилась взглядом с Флёр. Флёр выглядела натянуто спокойной, но в её голубых глазах читалась тревога. — Гермиона, можно? — она указала на свободное место рядом. Гермиона кивнула, чувствуя, как по спине пробежали мурашки вины. Флёр грациозно опустилась рядом. — Я искала тебя прошлым вечером, — начала она тихо. — Хотела прогуляться на свежем воздухе перед сном, побыть с тобой, но… Тебя не было в башне. Я волновалась. Гермиона откашлялась, её разум лихорадочно искал хоть какое-то правдоподобное объяснение. Правдоподобную ложь. — Я… засиделась в библиотеке. Спряталась в… в запретной секции и увлеклась, — она солгала, и горький привкус лжи на языке заставил её поморщиться. Флёр внимательно посмотрела на неё. В сознании девушки прокрадывались уродливые, неказистые, нечистые мысли. Её взгляд скользнул по лицу Гермионы, по её шее, и, возможно, уловил то, что пыталась скрыть Гермиона — остаточное сияние, следы другой любви. Её лицо слегка побледнело, но она лишь кивнула. — Да, это похоже на тебя, — неуверенно ответила Флёр. — Я хочу сказать… помни о моём предложении. И о том, что я жду. Хорошо? — Хорошо, — тихо ответила Гермиона, не в силах выдержать её взгляд. Флёр мягко коснулась её руки и ушла. Гермиона сидела, уставившись в тарелку, чувствуя, как радостное опьянение от утра сменяется тяжёлым камнем вины. И в этот момент её взгляд случайно встретился с взглядом Беллатрикс через зал. Та следила за ней, и её тёмные глаза, ещё минуту назад такие мягкие, теперь сузились, уловив её смятение. В них мелькнуло предчувствие, а затем — тень той самой, опасной ревности, которую они так надеялись оставить в прошлом.