У всего есть последствия

Беллатрикс ежедневно переваривала субстанцию из собственных противоречивых чувств. Некоторым — тем, что связаны с Гермионой — она потакала и, честно сказать, делала это с особым удовольствием, которого не испытывала уже давно. Женщина безмерно долго запрещала себе проявления нежности и ласки, ставя на себе крест потому что, как она думала, это должно было оградить её от страданий. Но Гермиона показывала ей, что могут быть чувства, не сопряжённые с последующей болью, что Беллатрикс живая и всё еще может отдавать тепло, ровным счетом как и принимать его. Но были и такие чувства, которые сдавливали ей горло по ночам, когда та оставалась одна в своей комнате, принадлежав в такие моменты только себе, окунаясь в ночную тьму и вспарывая то, что бешено колотилось в её сознании — прожитые годы. Годы, которые были полны до краёв жестокости и тихого ужаса. В горле пекло. Сдавленная, сдерживаемая боль последними найденными в себе усилиями, силилась вырваться наружу — извергая агонизирующие звуки. Беллатрикс Блэк боролась. Отчаянно боролась со своими страхами, со всей своей сутью, которую не могла показать Гермионе. Она не должна была этого видеть. Догмы, которые ей навязывали с рождения; ценности, которые преподносили единственно верными — разрывали женщину изнутри, потому что она не разделяла их, хоть и должна была, как истинно чистокровная ведьма. То предательское влечение и трепетная нежность, вызываемые Гермионой отзывались в Беллатрикс, как исключительно истинные чувства. Не было ненависти к магглорождённой, как и желания называть её грязнокровкой. Не было физической необходимости причинить боль девушке только за её происхождение, хоть и семейство Блэк заставляло думать и делать иначе со всеми, кто «не был удостоен быть чистым». Беллатрикс прикрыла тяжелые веки, что были словно налитые свинцом. Она отгоняла от себя воспоминания. Отгоняла вымученное прошлое: детство и юность, то, как она однажды поступила с девушкой, с которой была близка настолько, что готова была сбежать, да только не хватило ей сил, не хватило уверенности — Беллатрикс была окутана страхом и ужасом нагоняемыми матерью, которые бы обрушились не только на саму Беллатрикс, но и на ту, кого она любила. Хотя, впрочем, так оно всё и вышло. Следом в сознании блеснуло бледное лицо с густыми, вьющимися как у нее самой, волосами. Андромеда. На ней и отыгралась Беллатрикс. Отыгралась за то, что та оказалась сильнее, смелее. За то, что та позволила себе право на чувства, на любовь и нашла в себе те силы, которых не было у Беллатрикс. Андромеда нашла силы сбежать с тем, кого любит. И Беллатрикс тогда, многими годами ранее, выместила всю свою злость, всю ярость, уже тогда копившуюся в себе с избытком — на родной сестре, прогнав её и встав на сторону фанатичной матери, когда та выжигала лицо Энди с фамильного гобелена. Тогда, наблюдая за тем как огонь уродует знакомые черты, как обугливается доброе лицо сестры, Беллатрикс испытывала не облегчение, не понимание и уж точно не правильность происходящего. Она испытывала зависть. Черную зависть, что также уродовала, извращала сознание Беллатрикс, исходя пятнами изнутри, под кожей — на самой сути женщины. Она ведь тоже могла быть счастлива! Только бы нашлись в ней силы! Но ужас и собственное малодушие не дало ей этого, превращая каждый день Беллатрикс прожитый в этой семье, рядом с сумасшедшей матерью в пытку, которую она выбрала без чьей-либо помощи. Самостоятельно. То, что я чувствую к Грейнджер — правильно и верно. Оно может существовать без дальнейшей боли и осуждения, — уговаривала себя женщина, вливая в себя ударную дозу виски — яда, что делал её зависимой, но который хотя бы временно приносил облегчение и вытеснял пережитое прошлое, бросая на все воспоминания комья сырой грязной земли, закапывая все это в недрах подсознания Беллатрикс. Мать давно испустила дух, погребенная в семейном склепе и Беллатрикс хорошо помнила тот день, что подтверждал свободу от поражающего на неё влияния, но гнилая пуповина будто бы не желала обрываться, тянувшись сквозь холодную землю и толстый камень, под которыми теперь находилась Друэлла Блэк. Мертва, она мертва, я свободна… — повторяла мантру Беллатрикс каждую ночь, когда была одна, стараясь верить собственным словам и уговаривая не сдаваться, не бояться и позволить себе быть. Быть рядом с той, кого любит невзирая на кровь и происхождение.

***

Недели текли, наполненные странной, новой реальностью. Тайные встречи за закрытыми дверями, украдкой перехваченные взгляды в коридорах, прикосновения, спрятанные от посторонних глаз. Для Гермионы это было одновременно и головокружительным счастьем и источником постоянного, гнетущего напряжения. Особенно когда на её пути встречалась Флёр — всё такая же нежная, терпеливая и ничего не подозревающая. Однажды, по пути в библиотеку, в безлюдном переходе, тень отделилась от стены и мягко, но настойчиво потянула её в укромную нишу. Прежде чем Гермиона успела вскрикнуть, знакомые губы коснулись её шеи, а низкий голос прошептал прямо у уха: — Куда ты так спешишь, если не ко мне? Гермиона прикрыла глаза от наслаждения россыпи влажных поцелуев на её коже, что принялись оставлять пухлые алые губы. От Беллатрикс пахло ладаном и огнём. — Я шла… — Гермиона запнулась, подавляя тихий вопль, после того как почувствовала, что Беллатрикс мягко прикусила тонкую кожу на шее. — … уже не помню куда шла. — Тогда твоё место назначения — мои объятия, — всё тем же хрипловатым голосом шептала женщина, чьи выбившиеся кудри касались лица Гермионы. Беллатрикс прижала девушку к себе так сильно, что из Гермионы вышел весь воздух. Обе в чёрных одеждах они словно становились одним целым, стоя вот так. Следующий вопрос, что задала Беллатрикс, вырвался больше невольно, рефлективно: — Милая, когда ты скажешь Флёр? Гермиона вздрогнула, отстраняясь. Беллатрикс стояла перед ней, её глаза горели тёмным огнем, в котором смешались желание и нетерпение и, конечно, всё это было хорошо приправлено ревностью. — Скажу Флёр? — тихо, почти шёпотом, переспросила Гермиона, оглядываясь по сторонам. — Что мне нужно сказать Флёр? Беллатрикс откинула голову, и на её лице появилось выражение лёгкого раздражения, сдобренного опасной игривостью. — Дорогая, ты же не планируешь усидеть на двух стульях? — она оглянулась через плечо, проверяя, нет ли кого поблизости, и снова сузила глаза, приблизившись. Её голос стал тише, но твёрже. — Кажется, то, что между нами, требует скорейшей точки в ваших… отношениях с Делакур. Ты не находишь? Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала, что этот разговор неизбежен, но всё ещё надеялась отсрочить его. Лгать Флёр каждый раз, выдумывая новые оправдания было жестоко и неправильно — та совершенно, от светлой макушки до кончиков пят — не заслуживала такого. Но ещё хуже было признаться ей. Признаться во всём, в том числе и в бесконечной лжи. Гермиона не представляла этого разговора, но он становился необходим. — Белла, — начала она, пытаясь говорить мягко и убедительно, — я поговорю с ней. Обязательно поговорю. Просто… мне нужно время. Подготовить почву. Ты же понимаешь? Гермиона попыталась коснуться её руки, но Беллатрикс осталась неподвижна, её взгляд стал холоднее, отстранённее. — Разорвать отношения, ничего не объяснив, не выйдет, — продолжала Гермиона, чувствуя, как нарастает тревога. — Она заслуживает большего. И… и потом, ты же понимаешь, что я не смогу сказать ей всей правды. Я имею в виду то, что между мной и тобой… — её голос почти сорвался на шёпот. — Никто не должен знать. Внезапно где-то позади них послышался лёгкий, едва уловимый шорох — будто кто-то отшатнулся, задев мантией каменную стену. Гермиона резко обернулась, сердце заколотилось в панике. Но длинный коридор был пуст. Лишь факелы отбрасывали тревожные, пляшущие тени. — Кто это? — прошептала она, поворачиваясь обратно к Беллатрикс. Но в нише уже было пусто. Беллатрикс исчезла так же бесшумно, как и появилась, оставив после себя лишь лёгкое движение воздуха и тяжёлое, невысказанное предчувствие на фоне. У Гермионы появилось неуютное ощущение, что отсрочка, на которую она так надеялась, только что подошла к концу. Кто-то мог всё слышать. И тайна, которую они так тщательно оберегали, повисла на волоске.

***

По пути в башню Гриффиндора Гермиону окликнул Почти Безголовый Ник, который явно очень спешил поделиться чем-то, что словно жгло его изнутри. — Гермиона, тебя ищет профессор Макгонагалл. Она была вне себя и просила срочно тебя найти. У девушки предательски засосало под ложечкой. Зачем в такой поздний час профессор приглашает ее к себе? Тревога стала нарастать внутри, обвивая каждую возможную причину колючими прутьями. — Спасибо, сэр Николас, — ответила растерянная Гермиона и отправилась с плохо скрываемой дрожью в ногах в кабинет профессора. Помедлив, перед тем как постучать в дверь, Гермиона собралась с силами. Нечто липкое и гадливое ютилось в сознании Грейнджер. С ужасным предчувствием Гермиона зашла в кабинет. Внутри было тускло, не как во время занятий. Всего несколько факелов были зажжены и освещали ничтожный островок у профессорского стола. Макгонагалл была слегка взвинчена, она перебирала бумаги стоя перед столом и листы вот-вот норовили выпрыгнуть из общей стопки. — Профессор, вы хотели меня видеть? — появившаяся дрожь в голосе Гермионы не осталась незамеченной. — Мисс Грейнджер, присядьте, — Макгонагалл бросила тщетные попытки собрать пергаменты в единую стопку и небрежно отбросила их на стол. — Что касается вашего запроса о переводе вас к другому преподавателю по Защите от Темных Искусств, вашим наставником стану я и как можно скорее. Я понимаю ваши опасения насчет профессора Блэк, я и подумать не могла, что взрослая и опытная женщина станет ввязывать столь юную девушку в такую... связь, — обеспокоенно и с подозрением проговорила профессор, делая особый акцент на последнем слове. Сердце Гермионы ухнуло где-то в груди. Кто-то узнал о них с Беллатрикс и донес об этом Макгонагалл. Но кто!? — Профессор, о какой связи идет речь? Между мной и профессором Блэк нет и быть не может никаких связей... — Гермиона старалась быть как можно увереннее в словах, крайне сильно смешанных с ложью. Но профессор Макгонагалл и слушать не хотела дальше, перебив девушку: — Мисс Грейнджер, я видела воспоминания, которыми поделились со мной. Я слышала ваш разговор в алькове с профессором Блэк. Не бойтесь, вы не станете втянуты в подобного рода скользкие контакты. Она все не так растолковала. Сердце Гермионы бешено заколотилось, ударяя в рёбра как птица, попавшая в ловушку. Комната поплыла перед глазами. Воспоминания? Кто-то поделился воспоминаниями? Мысль была настолько чудовищной и неожиданной, что на мгновение она онемела, не в силах издать ни звука. — Профессор, — её голос дрожал, она сглотнула ком в горле, пытаясь собраться. — Вы… вы должны понять, это не то, что вы подумали! Это не… — Гермиона, — голос Макгонагалл смягчился, но в нём по-прежнему звучала непоколебимая твёрдость. Она подошла ближе и положила руку на её плечо. Это был жест, призванный утешить, но для Гермионы он ощущался как оковы. — Тебе не нужно защищаться. И уж тем более — защищать её. Я видела всё. Я слышала, как она… выпрашивала твоё внимание, требовала, чтобы ты порвала с мисс Делакур. Это гадкая уловка, дитя моё. Неоправданное давление со стороны человека, облечённого властью. Это непростительно. Гермиона смотрела на неё с ужасом. Макгонагалл всё видела, но… всё поняла совершенно неправильно. Она увидела не взаимное чувство, а уловку, комбинацию приёмов воздействия. Не больную ревность влюблённой женщины, а токсичное влияние профессора на ученицу. Она видела жертву и хищника. И самый ужасный вопрос: кто? Кто поделился с ней этими воспоминаниями? Кто подслушал тот разговор в алькове и преподнёс его Макгонагалл в самом выгодном для себя свете? — Профессор, вы ошибаетесь, — настойчиво, почти отчаянно, попыталась она снова. — Не было никаких уловок. То, что вы видели… это был частный разговор, вырванный из контекста! Профессор Блэк не… — Довольно, мисс Грейнджер, — Макгонагалл подняла руку, и её голос вновь стал строгим, как на уроке. — Я понимаю твой испуг и замешательство. Подобные связи всегда окутаны паутиной лжи и отрицания. Но теперь ты под моей защитой. С завтрашнего дня твои занятия по Защите от Тёмных Искусств будут проходить под моим руководством. Ты больше не обязана даже находиться в одном помещении с профессором Блэк. Она посмотрела на Гермиону с жалостью и твёрдой решимостью. Макгонагалл была уверена в своей правоте. — И ради твоего же благополучия, я настоятельно рекомендую тебе прекратить любые контакты с ней вне обязательных школьных мероприятий. Это приказ. Гермиона стояла, словно парализованная. Её мир рушился на глазах. Их большая, хрупкая, едва зародившаяся тайна была раскрыта. Но раскрыта безобразно, чудовищно, представлена как нечто грязное и неправильное. И теперь между ней и Беллатрикс встанет не просто стена — встанет профессор Макгонагалл с её непоколебимым чувством долга и желанием «защитить». И хуже всего было то, что она не могла сказать правду. Не могла крикнуть: «Я люблю её! И она любит меня!». Это уничтожило бы Беллатрикс. Лишило бы её всего — работы, репутации, возможно, свободы. — Я… я поняла, профессор, — прошептала она, опуская голову, чтобы скрыть предательские слёзы бессилия и ярости. — Могу я идти? — Иди, дитя моё, — Макгонагалл снова коснулась её плеча, приняв её покорность за облегчение. — И помни — я делаю это для твоего же блага. Гермиона вышла из кабинета, шатаясь. Она прислонилась к холодной каменной стене, пытаясь перевести дыхание. В висках пульсировало. Кто? Кто мог это сделать? Чей-то злобный, внимательный глаз следил за ними? Или… или это была месть? Месть за невысказанный ответ Флёр? Неважно. Теперь она знала одно: ей нужно найти Беллатрикс. Предупредить её. До того, как Макгонагалл сама решит с ней поговорить. Иначе ярость и отчаяние Беллатрикс, узнавшей, что их отношения названы «скользкой связью», а её саму считают хищником, приведут к непоправимым последствиям.

***

Дверь в кабинет Защиты от Тёмных Искусств с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Беллатрикс, погружённая в бумаги, вздрогнула и резко подняла голову, что её очки немного съехали вниз по переносице. Рука женщины инстинктивно потянулась к палочке. Но вместо угрозы она увидела Гермиону. Бледную, запыхавшуюся, с глазами, полными слёз. Прежде чем Беллатрикс успела что-либо сказать или спросить, Гермиона бросилась вперед и налетела на неё, вцепившись в её одежду с такой силой, что та едва удержала равновесие. — Гермиона? — растерянно выдохнула Беллатрикс, её собственное сердце заколотилось от тревоги. Она обняла дрожащее тело девушки, чувствуя, как по её щеке скатываются горячие слёзы. — Милая, что случилось? Что произошло? Беллатрикс осторожно отстранилась, чтобы взять лицо Гермионы в свои ладони, заглянуть в её глаза. Мысли лихорадочно метались. — Это из-за того разговора? — прошептала она, и в её голосе прозвучало раскаяние. — Гермиона, прости, я ни в коем случае не хотела давить на тебя. Просто… я схожу с ума, когда вижу вас вместе. Моё сердце разрывается, я не могу… Но Гермиона, всё ещё плача, мягко, но настойчиво прикрыла её рот ладонью, останавливая поток оправданий. — Не в этом дело, Белла, — её голос дрожал, срываясь на шёпот. Она потянула её глубже в кабинет, подальше от двери. — Кто-то… кто-то узнал о нас. Я только что была у Макгонагалл… Гермиона сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь совладать с истерикой и выговорить хоть что-то членораздельное. — Кто-то поделился с ней воспоминаниями… о нашем разговоре в алькове. Она слышала, как ты требовала, чтобы я порвала с Флёр. Она… — Гермиона сглотнула ком в горле, — она назвала это «скользкой связью». Считает, что ты управляешь мной, используешь своё положение. Лицо Беллатрикс стало каменным. Все её черты застыли, лишь глаза сузились до двух щелочек, в которых вспыхнул студёный, смертоносный огонь. Руки, державшие Гермиону, сжались так, что кости побелели. — Что… — это был не вопрос, а низкое, опасное шипение, полное такой ярости, что воздух вокруг, казалось, затрепетал. — Она переводит меня на занятия к себе. Запретила мне любой контакт с тобой вне уроков, — торопливо, сквозь слёзы, выдохнула Гермиона. — Она думает, что защищает меня… от тебя. Беллатрикс медленно отпустила её, отступив на шаг. Её лицо отражало невыразимую горечь и обиду. Макгонагалл защищает от… неё? Рой мыслей путался в голове женщины, калеча разум. — От меня, — повторила она глухо. — Она думает, что я… что я тебе во вред? Что я тобой, не иначе как, манипулирую? Беллатрикс резко развернулась и с силой швырнула стоявший на столе хрустальный шар в стену. Стекло разбилось с оглушительным треском, отбрасывая осколки во все стороны. Какие-то долетели и до них, словно указывая на то, что у них теперь осталось. — Кто? — прорезал воздух голос Блэк, теперь чистый и острый, как лезвие. Вся её хладнокровность испарилась, уступив место дикой, хищной ярости. — Кто посмел? Кто подслушал и принёс это Макгонагалл? Беллатрикс метнулась к двери, будто собираясь сию же секунду найти и растерзать виновного, но Гермиона схватила её за руку. — Нет, Белла, подожди! — умоляла она. — Мы не знаем, кто это. Если ты сейчас ворвёшься к Макгонагалл… это только подтвердит её правоту! Она увидит ту самую ярость, которую ожидает увидеть! Беллатрикс замерла, грудь её вздымалась. Она смотрела на Гермиону, и в её глазах бушевала буря — горечь от предательства, унижение от того, что их чувства назвали грязными, и всеобъемлющая жажда мести. — Так что же нам делать? — её голос снова сорвался на шёпот, но на этот раз в нём звучала беспомощность. — Позволить ей разлучить нас? Позволить этому… этому некто… разрушить всё? — Я не знаю, Белла… Беллатрикс потянулась к Гермионе, прижимая её к себе, но теперь их объятия были не нежными, а отчаянными, цепкими. Как будто они пытались удержать то, что у них вот-вот отнимут. То, что только начало зарождаться, прорастать и обретать форму — могло снова покрыться дымкой и стать ничем.

***

На следующее утро воздух в кабинете директора был плотным и густым, как смог. Беллатрикс стояла перед массивным столом Минервы Макгонагалл, выпрямившись во весь рост, но чувствуя себя так, будто её прижали к стене. Каждый мускул в её теле был напряжён до предела, а внутри бушевала немая ненависть, смешанная с горьким разочарованием. Минерва не предложила ей сесть. Она сама стояла по другую сторону стола, её поза была жёсткой, а взгляд за стёклами очков — неумолимым. — Блэк, — начала она, и её голос резал воздух, словно кинжал. — Я не знаю, что творится у вас в голове, и, честно говоря, знать не желаю. Но как вы можете так нагло пользоваться положением девочки, которая пережила войну, потеряла родителей, друзей и раскололась внутри? Слова били точно в цель, в самое больное, в ту самую кровоточащую рану, которую Беллатрикс и сама ощущала каждый день. Она сжала кулаки за спиной, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Минерва сделала шаг вперёд, её голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — И как вы смеете приказывать ей разорвать отношения с мисс Делакур? С девушкой, которая, возможно, единственная, кто способен исцелить её раны, дать ей ту светлую, нормальную любовь, в которой она нуждается? Это было уже слишком. «Исцелить?» «Нормальную любовь?» Беллатрикс почувствовала, как пощёчина от этих слов горит на её щеках. Она видела, как Макгонагалл всё вывернула, перекрутила, как поставила её на место монстра, а себя — на место благородной спасительницы. — Минерва, вы всё неправильно поняли, — попыталась она сказать, её голос звучал хрипло от сдерживаемых эмоций. — Это не… — Молчите! — Макгонагалл резко ударила ладонью по столу. Звук громыхнул, как выстрел. — Я не желаю слушать ваши оправдания! Я видела воспоминания, Блэк! Я слышала, как вы её принуждаете, требуете, как девочка оправдывалась перед вами! Вы пользуетесь её уязвимостью и доверием! Беллатрикс стояла, онемев от бессильной ярости. Она могла бы с лёгкостью опровергнуть эти вывернутые наизнанку доводы. Могла бы показать свои собственные воспоминания. Но это означало бы выставить напоказ их с Гермионой общую, пережитую боль, их чувства, их ночи… сделать их достоянием общественности. Она не могла этого сделать с Гермионой. — Вы не имеете права… — начала она снова, но Макгонагалл её перебила. — Я имею всяческое право, как исполняющая обязанности директора и как человек, который заботится о благополучии своих учеников! — её глаза горели холодным огнём. — И потому слушайте меня внимательно. Если я хоть раз замечу, что вы продолжаете досаждать мисс Грейнджер, приближаться к ней, пытаться влиять на неё — я не колеблясь представлю совету директоров все доказательства — а они найдутся, я вас уверяю — и незамедлительно отправлю вас в отставку. За порочную, неприемлемую связь с ученицей школы! И будьте уверены, я позабочусь о том, чтобы вы больше никогда не смогли преподавать ни в одном учебном заведении магического мира. Угроза повисла в воздухе, тяжёлая и неоспоримая. Макгонагалл не блефовала. Она была готова разрушить всё, что осталось от сомнительной репутации Беллатрикс, ради, как она считала, спасения Гермионы. Беллатрикс смотрела на неё, и впервые за долгие годы почувствовала себя абсолютно уязвимой. Она могла сражаться с тёмными магами, могла вести двойную игру с самим Тёмным Лордом, но против этой… этой праведности, против этой слепой уверенности в своей правоте, она была бессильна. Она не сказала больше ни слова. Просто медленно, с мертвенным спокойствием на лице, кивнула, развернулась и вышла из кабинета, оставив за спиной гневную, убеждённую в своей победе Минерву Макгонагалл. Но за этим напускным спокойствием скрывалась агония несправедливости от того, что её любовь назвали пороком. Почти физическое страдание от осознания, что тот, кто их предал, всё ещё остаётся в тени. И самое главное — полный крах собственных надежд от понимания того, что она может потерять Гермиону навсегда, не потому что та её не любит, а потому что мир оказался слишком жестоким и слепым, чтобы позволить им быть вместе.

***

В библиотеке царила гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц да отдалёнными шагами. Но Гермиона не слышала ничего, кроме громкого стука собственного сердца. Она сидела за самым дальним столом, уткнувшись взглядом в одну точку на древнем фолианте, но не видя ни буквы. Она знала, что в этот самый момент в кабинете Макгонагалл решается её судьба. Вернее, судьба того хрупкого, едва зародившегося ростка любви, которое она нашла в объятиях Беллатрикс. Представляя себе ярость Макгонагалл, её непоколебимую уверенность в своей правоте, и нестерпимую горечь, которую должны были причинять её слова Беллатрикс, Гермионе становилось физически плохо. Она неосознанно заламывала пальцы, доводя суставы до болезненной белизны. Губы её были прикушены так сильно, что на них выступили капельки крови, но она не чувствовала ничего, кроме абсолютной тревоги, которая доходила до апогея, до острой рези в висках. Внезапно сзади её обвили тёплые, нежные руки. От неожиданности Гермиона вздрогнула, но тут же узнала знакомый запах — ванили и летнего ветра. — Гермиона, ты в порядке? — тихий, заботливый шёпот прозвучал у самого её уха. — Сидишь тут совсем одна, как будто прячешься ото всех. Флёр мягко развернула её на стуле, и её голубые глаза сразу же нашли кровавые следы на губах Гермионы. На её лице отразилась мгновенная жалость и беспокойство. — О, ma chérie… — она прошептала с лёгким укором и, не раздумывая, наклонилась. Её губы, мягкие и бархатистые, нежно коснулись ранок Гермионы в лёгком, целительном поцелуе. В нём не было страсти, только бесконечная нежность и желание утешить. Это бы не излечило раны на губках, но, возможно, смогло бы хоть на самую малость излечить душу девушки. Гермиона замерла, её тело напряглось. Этот поцелуй, такой добрый и чистый, чувствовался как самое страшное предательство по отношению к той, кого она действительно любила. И в то же время он был таким… безопасным. Таким простым и вдруг необходимым. Флёр отстранилась, всё ещё держа Гермиону за плечи, и посмотрела ей прямо в глаза. В то время как в её собственных глазах читалось всеобъемлющее желание понять: что происходит? Почему Гермионе так больно? Кто стал этому причиной? — Я не знаю, что происходит с тобой, — сказала Флёр тихо, опираясь на собственные предположения, её взгляд был полон искреннего сочувствия. — Не знаю, с чем ты борешься внутри. Но прошу тебя, знай — я могу выслушать тебя всегда. Всегда, ma chérie. Эти слова, эта ласка, эта готовность принять её любой, стали последней каплей. Гермиона не могла сказать ей правду. Не могла обмануть её снова. Всё, что ей оставалось — это тишина и эта немая печаль. Вместо ответа она просто рухнула вперёд, прижавшись лицом к плечу Флёр, и её тело содрогнулось от беззвучных, горьких рыданий. Она вцепилась в её мантию, в отчаянной надежде на спасение от собственных эмоций, позволяя той тёплой, ванильной безопасности на мгновение поглотить себя. Флёр не задавала больше вопросов. Она просто обняла её крепче, гладя по спине и что-то тихо нашёптывая, что-то успокаивающее и мягкое, нежное и спокойное. Она интерпретировала её слёзы как подтверждение своих худших опасений — что Гермиона переживает какой-то глубокий внутренний распад, и, возможно, её догадки о тёмном влиянии профессора Блэк были правдой. Она не знала, что Гермиона плачет не от боли, которую ей причинили, а от боли, которую причиняла она сама. И от страха потерять ту, кого действительно любила, из-за чужой жестокой «заботы».

***

Беллатрикс не пошла в свой кабинет. Она прошла мимо, двигаясь бессознательно и бездумно, не видя ничего перед собой. Слова Макгонагалл звенели в её ушах, как набат, смешиваясь с её собственными, самыми тёмными страхами. «…девочка, которая пережила войну, потеряла родителей, друзей и раскололась внутри…» Она совсем забыла о родителях. О том, что Гермиона была вынуждена стереть память самым дорогим для себя людям, чтобы спасти их. Какая же сила духа для этого нужна? И какая неизлечимая, уничтожающая рана остаётся после такого поступка? Боль, с которой Беллатрикс столкнулась бы лицом к лицу, не имей она сама своих собственных, не менее страшных демонов. «…девушка, которая, возможно, единственная, кто способен исцелить её раны, дать ей ту светлую, нормальную любовь…» Макгонагалл, чёрт бы её побрал, была права. Не в своих обвинениях, нет. Она была права в другом. Флёр Делакур могла дать Гермионе именно это — свет, нормальность, исцеление. Она не тащила за собой шлейф смерти, предательства и безумия. Её любовь не была бы сражением, постоянной борьбой с внешним миром и внутренними демонами. Беллатрикс остановилась у высокого окна в пустынном коридоре, глядя на простирающиеся внизу угодья, размышляя о сложившемся. Она была взрослой, много повидавшей женщиной. Она знала цену своим поступкам и она знала себя. Знала свою свирепую ярость, неистовую ревность и разрушительную природу. Она пыталась держать это в узде, но рано или поздно оно вырывалось наружу, какие бы усилия Беллатрикс не прилагала. И вырвалось бы вновь, только, в конечном счёте, ударило бы по тому, кто был ближе всех — по Гермионе. Она могла принести ей страсть, насыщенность, ту самую необузданную, животную связь, которую они разделяли. Но могла ли она дать ей покой? Безопасность? Лёгкость? Нет. Она ошибётся. Она знала это с абсолютной, леденящей душу уверенностью. Она причинит ей вред. Уже причиняла. Своими требованиями, своей одержимостью, своей неспособностью быть… нормальной. Мысль о том, чтобы отпустить её, была подобна приговору к вечным мукам. Её сердце разрывалось на части, протестуя, крича от несправедливости. Но разум, холодный и беспристрастный, видел лишь один возможный путь. Она не могла быть той, кто исцелит Гермиону. Но она могла перестать быть той, кто ранит её ещё сильнее. Она могла дать ей шанс. Шанс на ту самую «нормальную» любовь, которую она сама никогда не смогла бы ей предложить. Это было одним из самых тяжёлых решений в её жизни. Но гораздо тяжелее, чем прислуживать Тёмному Лорду, обводя того вокруг пальца и при этом ухитриться не умереть мучительной смертью, и согласие работать на Дамблдора, что был ничем не лучше Волан-де-Морта, втягивая детей в войну и кровавые бойни. Гораздо тяжелее, чем любое сражение. Сжав кулаки так, что ногти впились в недавние шрамы на ладонях, Беллатрикс приняла решение. Она выпрямилась, черты её лица окаменели, не выражая ни одной испытываемой эмоции. В её глазах погас последний проблеск надежды, уступив место пустоте и решимости. Она развернулась и твёрдыми шагами направилась не в свою башню, а в обратную сторону. Ей нужно было написать одно письмо. Короткое, ясное и абсолютно безжалостное, а затем отправить его с совой, которая найдет Гермиону где бы та ни была. Она не будет объясняться, не будет оправдываться. Она просто положит конец тому, что едва успело начаться. Ради той, кого любила больше своей собственной, искалеченной души. Совятня встретила её холодным ветром и тихим шорохом крыльев. Беллатрикс, не обращая внимания на удивлённые взгляды ночных птиц, схватила первый попавшийся лист пергамента и обмакнула перо в чернила. Рука её дрожала, оставляя на бумаге неровные, торопливые штрихи. Слова рвались из души потоком — оправдания, мольбы о прощении, признания в любви. Но она сжимала зубы и писала лишь самое необходимое. Самое горькое. «Гермиона, Больше всего я хочу, чтобы у тебя было всё хорошо и ты была счастлива. Так будет лучше для тебя, моя милая. Прощай. Б.» Слов было мучительно мало, но всего не напишешь. Всё остальное осталось между строк — её скорбь, её страх, её безумная, невозможная любовь. Она судорожно привязала свёрток к лапке самой быстрой и незаметной сове, прошептав найти Гермиону Грейнджер и передать ей то, что у них теперь осталось — короткое ничто. — Лети быстро. И не ищи обратной дороги. Птица унеслась стремительно, оставляя позади все шансы задержать её, растворяясь в дымке. И с её исчезновением Беллатрикс почувствовала, как в груди разрывается последняя живая нить. Теперь оставалось только одно. Она почти бегом спустилась в свою башню. Дверь захлопнулась за ней, и только тогда она позволила себе рухнуть. Слёзы, сдерживаемые всё это время, хлынули потоком. Она рыдала, прислонившись лбом к холодной древесине двери, её тело сотрясали беззвучные, раздирающие душу спазмы. Но времени на горе не было. Она знала Гермиону. Та, получив письмо, не станет сидеть сложа руки. Она придёт как только до неё дойдет весь смысл написанного. Будет требовать объяснений, стучать в дверь, кричать её имя. И если Беллатрикс увидит её… если почувствует её запах, прикосновение… её решимость рассыплется в прах. С рывком она оттолкнулась от двери и начала метаться по комнате. Она хватала вещи не глядя, суя их в дорожную сумку с расширяющимся пространством: несколько мантий, книги, немного зелий, старый и потёртый, серебряный снимок с Нарциссой и Андромедой. Она не думала о том, куда отправится. Важно было просто исчезнуть. Стать призраком. Сделать так, чтобы между ней и Гермионой лёг непреодолимый барьер — расстояние и неизвестность. Каждое прикосновение к вещам, хранившим память о их коротких, украденных у судьбы моментах, было ударом по сердцу. Но она не останавливалась, заливаясь слезами, но продолжая собираться. Она должна была успеть. Должна была исчезнуть до того, как сова доставит её прощальное письмо. До того, как мир Гермионы рухнет, и она бросится искать её. Беллатрикс бросила последний взгляд на комнату, ставшую её пристанищем. Местом её наибольшего короткого счастья и наибольшей потери. Женщина издала глубокий, прерывистый вдох и затем повернулась к камину. Зола из очага ещё хранила тепло. Она достала щепотку летучего пороха, её рука больше не дрожала. — Косой переулок! — выдохнула она, шагая в зелёное пламя и позволяя магии унести себя прочь от Хогвартса. Прочь от любви и прочь от единственного шанса на искупление, который она сама же и уничтожила. А в пустой комнате осталось лишь эхо её слёз да короткая, жестокая записка на столе для Макгонагалл, когда её хватятся — молчаливое свидетельство её последней жертвы.

***

В гостиной Гриффиндора было непривычно тихо. Большинство студентов ещё не вернулись с ужина, и Гермиона сидела одна у потухшего камина, зарывшись в старый плед. Слёз больше не было. Они высохли, оставив после себя лишь жгучую сухость и страшную пустоту. Глаза её были красными, воспалёнными, но взгляд — остекленевшим и неподвижным. Она просто сидела, пытаясь осознать тот разговор с Макгонагалл и ту пропасть, что теперь зияла между ней и Беллатрикс. Гермиона не видела женщину с самого утра, когда та сказала ей, что направляется к Минерве на аудиенцию. Они обе знали по какому поводу. Беллатрикс тогда оставила короткий поцелуй на губах Гермионы, но она и представить не могла, что он окажется последним. Внезапное лёгкое касание о её плечо заставило её вздрогнуть. Она подняла голову и увидела амбарную, школьную сову, одну из самых быстрых. Сердце её ёкнуло, в груди вспыхнула безумная, иррациональная надежда. Может, это Беллатрикс зовет её на встречу? — пронеслось в сознании Гермионы, чьё сердце застучало словно заведённое. Птица мягко села на подлокотник кресла и клюнула её в палец — не больно, а настойчиво, требуя внимания. К её лапке была привязана записка. Дрожащими пальцами Гермиона развязала шнурок. Сова, выполнив свою миссию, тут же взмыла в воздух и выпорхнула в открытое окно, не оглядываясь, не задерживаясь ни на секунду. Гермиона развернула крошечный клочок пергамента. Надпись была торопливой, почти неразборчивой, но почерк она узнала сразу. «Гермиона, Больше всего я хочу, чтобы у тебя было всё хорошо и ты была счастлива. Так будет лучше для тебя, моя милая. Прощай. Б.» Сначала она просто не поняла. Перечитала ещё раз. Потом ещё. Мозг отказывался воспринимать эти несколько предложений, несущих в себе такой чудовищный, окончательный смысл. «Прощай.» Почему… почему же так больно? Почему же всё так болит? Боль-магма растекалась по телу Гермионы, опаляя каждую клеточку. Из сдавленного горла Гермионы выбился тихий, приглушённый стон, вырвавшийся из самой глубины её души. Это была физическая пытка, острая, как нож, вонзившийся под рёбра. Она сжала записку в кулаке, чувствуя, как мир вокруг заваливается на бок. И она сорвалась с места. Ноги сами понесли её, снося всё на своём пути. Гермиона летела по лестницам, не чувствуя под собой ступеней, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Она примчалась к знакомой двери и начала колотить в неё кулаками, уже не обращая внимания на боль в костяшках, на громкий, оглушительный стук, разносящийся по пустому коридору. — Беллатрикс! — её голос сорвался на крик, хриплый и полный отчаяния. — Беллатрикс, открой! Открой же, чёрт возьми! Она била в дверь, взывала, умоляла, но в ответ была лишь гробовая тишина. Ни шагов за дверью, ни знакомого раздражённого голоса. Ничего. Гермиона прислонилась лбом к холодному дереву, её тело тряслось от рыданий, которые не могли вырваться наружу. Пальцы разжались, и смятая записка упала на пол. «Прощай.» — одно-единственное слово, что Гермиона смогла разглядеть сквозь поток слёз на уже зачитанной записке. И всё та же, невыносимая тщетность, от которой не было спасения. Почему ей было так мучительно больно? Почему эта короткая записка ранила больше, чем все упрёки Макгонагалл, больше, чем все её собственные сомнения? Потому что это было не просто прощание, не просто отказ. Это было бегство, признание собственного поражения, молчаливое согласие с тем, что их любовь — это ошибка, грех, нечто, что нужно уничтожить ради её же «блага». И самое страшное было то, что Беллатрикс исчезла, не чтобы дать ей время, не чтобы остыть, а навсегда. Оставив её одну с этой саднящей разум пустотой, с этими вопросами и с этой зияющей дырой внутри себя, которую ничто и никогда уже не сможет заполнить. Гермиона медленно сползла на пол у её двери, поджав колени к груди, и окончательно дав волю эмоциям, не пытаясь утереть льющихся слёз, вцепившись в смятый клочок пергамента, как в последнюю нить, связывающую её с реальностью. Она не слышала приближающихся шагов. — Мисс Грейнджер? Голос профессора Макгонагалл, обычно такой чёткий и твёрдый, прозвучал непривычно встревоженно. Гермиона медленно подняла голову. В её воспалённых, пустых глазах не отразилось ни удивления, ни страха — лишь усталость и безмолвное отсутствие. — Что случилось, дитя моё? — Минерва опустилась на корточки перед ней, её лицо было искажено беспокойством. — Почему ты здесь? Гермиона смотрела на неё, но словно сквозь туман. У неё не было сил отвечать. Нет сил объяснять, что та самая «защита», которую устроила Макгонагалл, стала последним толчком, который оттолкнул Беллатрикс в пропасть. Нет сил спорить и доказывать, что всё было не так, как она думала. Слова потеряли смысл. Осталась только тяжёлая, свинцовая пустота. Она нашла в себе силы подняться. Ноги едва держали её. Она вытерла лицо рукавом мантии, оставив на ткани грязные разводы. — Всё в порядке, профессор, — её голос прозвучал плоским, безжизненным тоном, эхом отражаясь в пустом коридоре. — Теперь вам больше не о чем беспокоиться. Не дожидаясь ответа, Гермиона развернулась и побрела прочь, оставив Минерву в полном недоумении и с растущим чувством вины, происхождение которой она пока не могла понять.