У всего есть последствия

Недели текли, сменяя друг друга, как страницы в толстом учебнике, полном невысказанных глав. Зима начала сдавать свои позиции, уступая место хрупкому, предвесеннему солнцу, но в стенах Хогвартса главной темой для разговоров стал не скорый конец семестра, а бал в честь Дня Святого Валентина. Объявления, украшенные алыми сердцами и кружевами, появились на всех стендах с информацией. Школьные коридоры наполнились взволнованным шепотом, обсуждениями нарядов и, самое главное, — приглашениями. Воздух звенел от смущения, надежд и обещаний романтики. И в самом эпицентре этого волнения находилась Гермиона Грейнджер, чьё сердце, вопреки всему, ныло тупой, не проходящей тоской. Она зарывалась в книгах, засиживалась допоздна в библиотеке, выполняла больше заданий по выбранным предметам для сдачи С.О.В., чем было необходимо. Проводила время с Флёр отчасти не только потому что хотела, а чтобы переключиться, сменить фокус. Но ничто — абсолютно ничто — не могло отвлечь её от мыслей только лишь по одному человеку. По женщине, что оттолкнула её. Профессор Блэк стала призраком в собственной школе. Она появлялась ровно на время своих уроков, вела их с леденящей душу, безупречной эффективностью и исчезала сразу после окончания занятия. Она больше не трогала Флёр, не изматывала её отработкой контрзаклинаний, не язвила при каждой попытке Флёр ответить на вопрос, но это игнорирование было красноречивее любой ярости. Оно говорило: «Ты — ничто. Ты — пустое место в моём мире». Но её взгляд… её взгляд, который она не могла удержать, выдавал всё. На каждом занятии по Защите он находил Гермиону, цеплялся за нее, как цепляется утопающий за соломинку. Это уже не был взгляд ярости или ревности. Это был взгляд чистой, немой боли. Глубокой, как океан, и такой же безмолвной. В нём читалось недоумение, стыд и какое-то безысходное отчаяние. Каждая такая молчаливая встреча отзывалась в Гермионе скорбью, заставляя её сердце сжиматься. Одним вечером класс Защиты от Темных Искусств был погружен в привычную, напряженную тишину, нарушаемую лишь шепотом заклинаний и шелестом страниц. Профессор Блэк, черная как сама тень, скользила между рядами, ее пронзительный взгляд выискивал малейший изъян в стойках учеников. — Сегодня мы будем практиковать не что-то простое, вроде «Ступефай» или «Экспеллиармус», — ее голос был сладок, как яд. — Мы изучим «Релизио Тоталус». Заклинание, которое связывает всё тело противника. Изящно. Болезненно. Эффективно. По классу прошел вздох, смешанный со страхом и волнением. Гермиона, как всегда, сидела с идеально прямой спиной, ум её уже анализировал теоретическую базу заклинания. Но практическая часть заставляла её нервничать. Её взгляд упал на изящную фигуру Флёр, сидевшую рядом. В паре с ней можно было бы провести достойную дуэль. Когда Блэк объявила о начале отработки в парах, Гермиона быстро поднялась и сделала шаг в сторону Флёр. — Профессор, — четко произнесла она, — я бы хотела встать в пару с Флёр. Глаза Беллатрикс, горящие как угли, медленно повернулись к Гермионе. Её губы исказила гримаса презрения. Она окинула Флёр пренебрежительным взглядом, с головы до ног. — Делакур? — Беллатрикс фыркнула, словно почувствовала дурной запах. — Нет. Она слишком слаба вам в пару. Вся её магия – это блёстки и шарм, не более. Она сломается от первого же серьёзного заклинания. Флёр вспыхнула, её гордое лицо исказилось от унижения, но она сдержалась. Беллатрикс же уже отвернулась от неё, её взгляд скользнул по другим ученикам, но каждый казался ей недостойным. — Слишком слабы… Все слишком слабы, — прошептала она с каким-то странным, почти голодным удовлетворением. Затем ее взгляд снова устремился на Гермиону, и в ее глазах вспыхнул опасный огонек. — Что ж, в таком случае, мисс Грейнджер, вашей парой буду я. Сердце Гермионы упало где-то в районе пяток. Она сглотнула, чувствуя, как пересыхает в горле. Их и без того тяжелые и натянутые отношения с профессором могли лишь усугубиться после этого. Она боялась не боли, которую профессор могла причинить — Гермиона умела терпеть. Она не боялась и нанести ответный удар — ее воля была крепка. Нет, ее настоящим страхом было сделать ещё хуже, переступить какую-то невидимую грань, после которой любая возможность для хоть какого-то нейтрального общения будет уничтожена навсегда. Гермиона посмотрела в тёмные, бездонные глаза Беллатрикс и увидела в них не просто преподавателя, а солдата вражеской армии, ведьму, чья магия была выточена в пытках и битвах. И эта женщина теперь предлагала себя в качестве пары на дуэли. Но в этих глазах напротив было что-то ещё, что-то что заставляло сердце пропускать удар снова и снова. Хоть какой-то контакт, — пронеслось у Гермионы в голове. После месяцев молчания — хотя бы это. Гермиона выпрямилась, собрав всю свою волю в кулак. Ее голос прозвучал тихо, но чётко, без тени дрожи. — Как скажете, профессор. Они вышли на свободное пространство в центре класса. Все остальные пары замерли, забыв о своих занятиях. Атмосфера стала звенящей, как натянутая струна. Беллатрикс медленно вынула свою палочку, её движения были плавными и хищными. Она не приняла боевую стойку, она просто стояла, полная уверенности. — Ну же, Грейнджер, — прошипела она так, чтобы слышала только Гермиона. — Покажи мне, чему ты научилась. Гермиона взмахнула палочкой. — Релезио Тоталус! — яркая полоса света рванулась к Беллатрикс, но та лишь легким движением запястья отбила заклинание, словно смахивая назойливую муху. — Слабо, мисс Грейнджер. Очень слабо. Вы думаете слишком много. Магия должна исходить изнутри, из огня! — её голос стал громче. — Или внутри вас только французские блёстки!? Гермиона, стиснув зубы, снова бросила вызов. — Релезио Тоталус! — на этот раз заклинание было сильнее, крепче. Беллатрикс почувствовала его и отклонила уже с небольшим усилием. — Лучше, — профессор ухмыльнулась. — Но все равно недостаточно хорошо. Вы боитесь. Боитесь меня. В голосе Беллатрикс сквозила горечь от сказанного, от трусливого предположения того, что так оно и есть — Гермиона боится её. Не силы Беллатрикс, а саму женщину. И это приводило её в ярость. — Хватит сдерживаться! — закричала Беллатрикс и послала в девушку ослепительно-красное заклинание. Она едва успела вскрикнуть: — Протего! — щит дрогнул, но выдержал. И что-то в Гермионе щёлкнуло. Страх исчез, растворился в адреналине и гневе. Её глаза встретились с глазами Беллатрикс, и в них вспыхнул тот самый огонь, о котором та говорила. — РЕЛЕЗИО ТОТАЛУС! — заклинание вырвалось из самой её души — мощное, сконцентрированное, неумолимое. Оно ударило в щит Беллатрикс и на мгновение заставило его дрогнуть. Профессор отшатнулась, и на её лице мелькнуло уважение, смешанное с трепетным пониманием того, что в этот самый момент Гермиона была похожа на неё. Этот огонь, что проснулся в девушке, эта искра, что вспыхнула в её глазах — всё это напомнило ей саму себя. Она не стала парировать. Она просто опустила палочку. Класс замер в гробовой тишине. Беллатрикс медленно подошла к Гермионе, которая тяжело дышала, все еще сжимая свою палочку. — Вот видишь, — тихо, так, что слышала только она, прошептала Беллатрикс. — Стоило лишь перестать бояться. Меня. — Я не боюсь вас, профессор, — также шепотом ответила Гермиона, восстанавливая дыхание. Женщина ухмыльнулась, задержав взгляд на девушке, что пыталась отдышаться. Наконец-то близко, — мелькнуло в сознании Беллатрикс. Она так близко ко мне. — Отчего же столько времени ты не пыталась заговорить со мной? — Беллатрикс задала самый тревожащий её вопрос. Вопрос, что сводил её с ума день ото дня. — Вы сами меня оттолкнули, профессор, — твердо ответила Гермиона, но все также тихо, чтобы это могла слышать лишь женщина напротив. — Сами прогнали меня тогда, не дав возможности заговорить с вами. Гермиона была права. До боли, до звона в ушах от сказанных слов. Беллатрикс самолично не дала ни малейшего шанса Гермионе на разговор, заставив её уйти тогда и пресекая любые попытки после. Беллатрикс отошла, оставив Гермиону стоять одну в центре зала, с одним вопросом, пульсирующим в висках: сдвинулось ли что-то между ними с мёртвой точки или всё стало ещё хуже?

***

В атмосфере внутреннего смятения, что не давало покоя Гермионе, незадолго до бала всех влюблённых, к ней подошла Флёр. Было это в библиотеке и её голос звучал светло и уверенно. — Ты конечно же в библиотеке, — пролепетала Флёр, присаживаясь рядом. — Само собой, — Гермиона отложила древний фолиант в сторону, устремив всё внимание на девушку. — Гермиона, — начала Флёр, улыбаясь. — Бал в честь Дня Святого Валентина… я хотела бы пойти с тобой. Если ты, конечно, не против. Это был не вопрос, а мягкое, почти уверенное предположение. Приглашение, от которого, казалось, невозможно отказаться. Флёр была красива, добра к ней, и она была безопасна. Она была логичным выбором. Правильным выбором. — Я… я еще не думала пойду ли вообще, — честно и неуверенно сказала Гермиона. — Да брось ты, — Флёр легко коснулась кисти руки Гермионы, что покоилась на колене. — Ты так прекрасна, хватит прятать себя ото всех в пыльной библиотеке. К тому же, больше чем уверена, что все книги ты читала уже дважды. Гермиона улыбнулась — то, чего и добивалась Флёр — поднять девушке настроение. Флёр видела, как ежедневно терзает себя Гермиона, погружаясь в свои мысли, но не могла разгадать, что же являлось причиной. — Конечно, Флёр, — Гермиона заставила себя кивнуть. — Я буду рада составить тебе компанию. И она должна была быть рада. Все вокруг были счастливы и взволнованы. Весь Гриффиндор, все факультеты ликовали, находясь в волнительном предвкушении. Но Гермиона чувствовала себя так, будто надела на себя невидимые кандалы. Мысль о бале, о танцах, о романтическом вечере с Флёр вызывала не радость, а тяжёлую, давящую тоску. Её сердце ныло всё сильнее, особенно после уроков Защиты, когда она ловила на себе последний, полный неизбывной тоски взгляд тёмных глаз, прежде чем профессор Блэк разворачивалась и уходила. Она видела, как Беллатрикс проходила по коридорам, не замечая алых украшений, её чёрные мантии взметались за ее спиной как крылья летучей мыши, а лицо оставалось каменным и неприступным. Она была островом одиночества и боли в самом центре всеобщего веселья. Однажды, за несколько дней до бала, Гермиона случайно столкнулась с ней в почти пустом коридоре у Зала Трофеев. Они замерли друг напротив друга, и привычная боль в её глазах ударила Гермиону с такой силой, что у неё перехватило дыхание. — Профессор… — прошептала она, не зная, что сказать дальше. Беллатрикс посмотрела на неё, и в её взгляде мелькнуло что-то древнее и дикое — что-то очень похожее на то, что было тогда в кабинете. Её губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать. Но вместо этого она просто резко кивнула, столь же резко отвернулась и прошла мимо, оставив после себя лишь запах дорогого виски и горьковатой полыни. Та вновь воздвигла между ними стену. Стену, сотканную из молчания и переглядок — всё, на что хватало Беллатрикс. Она так привыкла, жила. И в тот вечер, разглядывая в зеркале отражение в одном из платьев, которое принесла ей для примерки Флёр, Гермиона наконец поняла, отчего так ноет её сердце. Оно ныло не от страха или стыда. Оно ныло от осознания той пропасти, что лежала между ней и женщиной, чья печаль стала зеркалом её собственной. Оно ныло по тому, что могло бы быть, но никогда уже не будет. Оно ныло по Беллатрикс. И самое ужасное было то, что она не могла ничего с этим поделать. Она могла только надеть красивое платье, принять руку прекрасной девушки и пойти на бал, с улыбкой на лице и непрекращающейся болью в груди.

***

Ночь перед балом повисла над Хогвартсом томным, сладким ожиданием. Из-за дверей гостиной Когтеврана доносился смех и взволнованные голоса — обсуждали наряды, последние приготовления. Но в гостиной Гриффиндора, в её четырёхпостельной башне, царила иная атмосфера. Гермиона сидела у окна, прижав лоб к холодному стеклу. В груди бушевала буря, сердце сжималось от тоски, которая стала её постоянной спутницей. Каждое воспоминание о взгляде Беллатрикс, полном немой агонии, каждый миг фальшивой нежности с Флёр — всё это сплелось в тугой, болезненный узел где-то под рёбрами. Она не могла больше так. Не могла притворяться, что её сердце принадлежит тому, кому должно. Не могла выносить эту пытку молчанием. С решимостью, рождённой от чистого отчаяния, она схватила пергамент и перо. Чернила ложились на бумагу неровными, торопливыми штрихами, выдавая дрожь в её руках. «Профессор Блэк, Я пишу это, потому что больше не могу молчать. То, что происходит — неправильно и несправедливо по отношению ко всем: к вам, ко мне, к Флёр. Мы все оказались в ловушке, которую создали сами, и каждый день в ней — это пытка. Я вижу вашу боль. Я чувствую её, как свою собственную. И это разрывает меня на части. Я не могу продолжать делать вид, что ничего не было, когда каждый ваш взгляд на занятии напоминает мне о том, что было. Когда каждое прикосновение другого человека кажется предательством по отношению к тому, что чувствую я. Я не прошу объяснений. Не прошу обещаний. Я прошу… я умоляю вас об одном. Скажите хоть что-нибудь. Дайте мне знак. Поставьте точку. Скажите, что вас не волнует то, что произошло между нами. Скажите, чтобы я забыла и двигалась дальше. Дайте мне шанс попытаться это сделать. С надеждой, которая, возможно, безрассудна, Гермиона Грейнджер.» Она не стала перечитывать. Не стала запечатывать сургучом. Просто свернула пергамент, связала его простой лентой и, накинув плащ поверх пижамы, выскользнула из гостиной. Сердце колотилось где-то в горле. Каждый скрип половицы под ногой казался ей оглушительным. Она знала, где ее комната. Знала, что рискует всем. Но отступать было поздно. Подойдя к знакомой двери, она на мгновение замерла, прислушиваясь. Тишина. Она просунула свёрток в щель между дверью и косяком, услышала, как он мягко шлёпнулся о коврик внутри. И после, не в силах вынести ожидания, пулей бросилась прочь, назад в свою башню, в свою кровать, где она зарылась с головой в подушки, пытаясь заглушить бешеный стук собственного сердца.

***

В своей комнате Беллатрикс Блэк сидела в кресле у потухшего камина, уставившись в темноту. В руке она сжимала пустой бокал. Бал… Глупый, никчёмный праздник для сентиментальных дураков. Мысль о том, что завтра она увидит Гермиону в платье, с другой… её пальцы судорожно сжали хрусталь. Лёгкий шорох у двери заставил её вздрогнуть. Она замерла, насторожившись, но никакого стука не последовало. Только тихий звук падающего на пол предмета. Медленно, словно двигаясь сквозь воду, она поднялась и подошла к двери. На полу лежал свёрток пергамента. Без печати. Без опознавательных знаков. Но её сердце почему-то учащённо забилось. Она подняла его, развязала ленту дрожащими пальцами, развернула и затем прочла. И с каждым словом каменная скорлупа вокруг её сердца давала ещё одну трещину, из которой сочилась та самая боль, что она так яростно пыталась затопить. «Я вижу вашу боль…» «…каждый ваш взгляд на уроке напоминает мне о том, что было…» «…каждое прикосновение другого человека кажется предательством…» Она прочла до конца. И затем прочла ещё раз. Пальцы её вцепились в пергамент, чуть не рвя его. Она должна была написать отказ. Жестокий, ясный, окончательный. Она должна была оставить эту девочку в покое, позволить ей быть счастливой с той, кто могла дать ей нормальную, светлую жизнь. Она должна была поставить эту точку. Но когда она взяла в руки перо, единственной мыслью в её голове была не точка. Это была мысль о том, что завтра, на этом дурацком балу, Гермиона Грейнджер будет в объятиях другой. И эта мысль сводила её с ума. Она не написала ни слова. Она просто сидела, сжимая в руке тот самый клочок пергамента, смотря в потухший камин, и позволяя боли, наконец-то, поглотить себя целиком. Точки поставлено не было. Было лишь бесконечное, мучительное многоточие. А тем временем, в гостиной Когтеврана, Флёр Делакур, укладываясь спать, с нежной улыбкой смотрела на красивое платье, висевшее на её шкафу. Она терпеливо ждала. Ждала, что завтрашняя ночь станет началом чего-то нового и прекрасного с девушкой, которая, как она верила, уже почти ответила ей взаимностью. Она не знала, что её надежды разбились о простой клочок пергамента, зажатый в белой от напряжения руке самой опасной женщины Хогвартса.

***

Молчание стало её ответом. Громким, оглушительным, безжалостным. Гермиона не спала всю ночь, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, каждому скрипу летучей мыши за окном, надеясь на стук, на свиток, на любой знак. Но ничего не пришло. Только тишина. Та же ледяная, всепоглощающая тишина, что исходила от самой Беллатрикс. К утру в её душе что-то надломилось. Боль утихла, сменившись странным, пустым холодом. Она не сожалела о письме. Она сожалела о том, что позволила себе поддаться чувствам. Сожалела, что на мгновение поверила в то, что под маской льда и ярости может биться живое, способное на ответное чувство сердце. Она обманулась. Её использовали как отдушину, как способ выплеснуть накопленное отчаяние, а затем отбросили прочь. «Поставьте точку», — просила она. Молчание и было той самой точкой. Жестокой, но окончательной. Когда Флёр, сияющая и прекрасная, встретила её у входа в Большой зал, Гермиона посмотрела на неё иными глазами. Флёр была реальной. Она была здесь. Её чувства были честными, прямыми, лишёнными этой ядовитой двойственности. Она не играла в игры. Гермиона была похожа на хрустальную фигурку — прекрасную, отполированную, но невероятно хрупкую. Платье, подобранное с помощью Флёр, идеально сидело на ней, оттеняя её гладкую кожу и пышные волосы, уложенные в элегантную, но невычурную причёску. Она была воплощением изящества и ума, и в тот вечер — ещё и пронзительной, почти волнующей красоты. Флёр же была воплощением огня и света. Её серебристо-голубое платье переливалось, как крылья феи, а глаза сияли от счастья и предвкушения. Они составляли невероятно красивую пару, и восхищённые взгляды провожали их, когда они шли навстречу друг другу. — Ты выглядишь… потрясающе, Гермиона, — прошептала Флёр, её взгляд был полон искреннего обожания. Гермиона посмотрела на неё. На её открытое, прекрасное лицо, лишённое масок и боли. На её протянутую руку — руку, которая не дрожала от скрываемых эмоций, а ждала её твёрдого прикосновения. И в этот миг Гермиона приняла решение. Решение разума, подкреплённое болью сердца. Она решила попытаться. Попытаться быть с тем, кто этого заслуживал. Попытаться забыть. — Ты тоже, Флёр. Очень красива, — она улыбнулась Флёр — настоящей, хоть и немного печальной улыбкой и взяла её руку. Они стояли на пороге Большого зала, превращённого в море огней, цветов и кружева. Музыка уже лилась, пары кружились в танце. Воздух был наполнен смехом и ароматом цветов. Флёр обернулась к Гермионе, и в её глазах читался немой вопрос, полный надежды и нежности. Она слегка наклонилась, приглашая к поцелую, как бы благодаря за согласие провести этот вечер вместе. И Гермиона ответила. Она не отвернулась. Не сделала вид. Она сама закрыла расстояние между ними и поцеловала Флёр. Это был не дружеский поцелуй в щёку и не поцелуй утешения. Это был настоящий, глубокий, правдивый поцелуй. Поцелуй, в который она вложила всё своё желание забыться, всё своё намерение попытаться быть счастливой здесь и сейчас, с этой прекрасной девушкой. В нём была нежность, благодарность и решимость. Она чувствовала, как Флёр вздрогнула от неожиданности, а затем ответила ей с радостным, страстным пылом. Для стороннего наблюдателя это была идеальная, сказочная картина. Две невероятно красивые ведьмы, нашедшие друг друга на балу. Но через плечо Флёр, в глубине зала, в тени арочного прохода, стояла одна одинокая фигура в чёрном. Беллатрикс Блэк, соблюдая формальность, присутствовала на мероприятии. И её взгляд, полный такой ярости и боли одновременно, что, казалось, он мог погасить все огни в зале, был прикован к ним. К тому правдивому, прекрасному поцелую, который поставил жирную, окончательную точку в её собственных немых надеждах. Она не стала дожидаться конца танца. Просто развернулась и растворилась в темноте коридора, оставив за собой лишь горькое послевкусие собственного малодушия и образ той самой точки, которую она сама не смогла поставить, но которую с жестокой точностью поставила за неё жизнь.

***

Бал закончился под глубокие сине-белые сумерки, пробивающиеся сквозь высокие витражи Большого зала. Для многих это была сказочная ночь, полная музыки, смеха и романтики. Для Гермионы это была красивая, изматывающая пытка. Каждая улыбка Флёр, каждый её нежный взгляд, каждое прикосновение её руки — всё это было идеально и… чужеродно. Где-то в глубине, под слоем решимости и благодарности, копошилось предательское чувство двойственности, заставлявшее её искать в толпе единственное лицо, которое там так и не появилось. Флёр, сияющая и окрылённая, не заметила этой тени в глазах Гермионы. Она чувствовала лишь её ответные поцелуи, её присутствие, и этого было достаточно, чтобы её сердце пело. — Прогуляемся? — тихо предложила она, когда последние гости потянулись к выходу. — Немного свежего воздуха… только мы. Гермиона, чувствуя себя измождённой, но не в силах отказать, кивнула. Они выскользнули через боковую дверь, их пальцы сплелись. Ночь была прохладной и ясной. Полная луна висела в бездонном бархатном небе, заливая серебристым светом замковые верхушки деревьев и края Запретного леса. Воздух был свеж и пах хвоей и ночными цветами. Они молча дошли до лесной опушки, где лунный свет создавал причудливые узоры на траве. Флёр остановилась и повернулась к Гермионе. В её глазах отражался лунный свет, делая их бездонными и серьёзными. Она взяла обе руки Гермионы в свои, её пальцы были тёплыми и уверенными. — Гермиона, — её голос прозвучал тихо, но чётко, нарушая ночную тишину. — Этот вечер… он был идеальным. Потому что я была с тобой. Флёр сделала паузу, собираясь с мыслями, её взгляд был полон такой чистой, беззаветной любви, что у Гермионы сжалось сердце от предчувствия и вины. — Я не хочу, чтобы это закончилось. Я не хочу, чтобы мы были просто подругами, которые провели вместе один бал. — Флёр глубоко вздохнула. — Я без ума от тебя, mon amour. Будь моей? Давай разделим эту жизнь на двоих? Всю её. Со всеми радостями и печалями. Это было красиво. Искренне. И так страшно не вовремя. Гермиона открыла рот, чтобы ответить. Сказать «да». Сказать «попробуем». Сказать что-то, что сделает Флёр счастливой и, возможно, залатает дыру в её собственном сердце. Но слова застряли в горле. Её взгляд, блуждавший за спиной Флёр, уловил движение в глубине теней, под сенью древних деревьев. Тень. Высокая, гордая, до боли знакомая. Она стояла недвижимо, слившись с мраком, но лунный свет выхватывал контуры чёрных мантий и бледное, как полотно, лицо. Беллатрикс. Она слышала. Всё слышала. И выражение на её лице, которое Гермиона смогла разглядеть на расстоянии, было не яростью, не ненавистью. Это было лицо человека, наблюдавшее за собственной казнью. Полное такой немой, абсолютной, сокрушительной скорби, что у Гермионы перехватило дыхание. Их взгляды встретились через плечо ничего не подозревающей Флёр. Всего на секунду. Но в этой секунде промелькнуло всё: невысказанные слова, муки выбора или его отсутствия, предательство, и то самое «что-то», что они так и не смогли определить. Потом тень дрогнула. Беллатрикс сделала шаг назад, глубже в тень, и растворилась, словно её и не было. Оставив после лишь холодок в воздухе и ледяную пустоту в груди Гермионы. — Гермиона? — коснулась её щеки ладонь Флёр, полная беспокойства. — Ты слышала меня? Ты… что-то не так? Ты побледнела. Гермиона медленно, с трудом перевела взгляд на Флёр. На её прекрасное, открытое, полное надежды лицо. Сердце её разрывалось на части. Один шаг вперёд — и она могла иметь эту светлую, простую любовь. Но этот шаг означал бы окончательное предательство той боли, что она только что увидела, и той части себя, что всё ещё отзывалась на неё. — Я… — её голос сорвался, став хриплым шёпотом. — Флёр, я… мне нужно подумать. Это так внезапно. Прости. Она увидела, как свет в глазах Флёр померк, сменившись растерянностью и опустошенностью. Но Гермиона уже не могла этого вынести. Она высвободила свои руки. — Прости, — повторила она шёпотом и, развернувшись, почти побежала обратно к замку, оставив Флёр одну в лунном свете с её невысказанным ответом и разбитым сердцем, и унося с собой образ другой раны — раны, которая кровоточила в тени деревьев и, казалось, теперь будет кровоточить в ней самой вечно.

***

Беллатрикс решила выйти из душной комнаты, куда сбежала с праздника — как она считала — клоунов. Цирк, — проносилось в её голове. Маскарад! Налили эльфийского вина под видом пунша! Думали, я не замечу? Уж запах алкоголя от меня не скрыть, — продолжала негодовать Беллатрикс в своём собственном сознании. Всё её нутро бушевало и, конечно, не из-за пунша разбавленного вином, не из-за наряженных молодых людей, что ходили парочками и держались за ручки, словно их склеили. Нет. Беллатрикс была в ярости и в то же время разбита только из-за одного человека. Одной ведьмы, что приросла к другой — всей покрытой блёстками и невыносимыми французскими духами. Кулаки женщины сжимались, впиваясь ногтями в ладонь почти что до крови. Она торопилась к Запретному лесу. Просто выдохнуть. Выдохнуть те чувства, что зарождались в ней при одном только виде влюблённой Гермионы. И вдохнуть. Вдохнуть свежего, сырого, холодного воздуха, чтобы остудиться. Каждая мысль о девчонке доводила Беллатрикс до безумия. Попытки подавить в себе давно забытое чувство, обрубая его на корню, оказались тщетны — оно упрямо вспыхивало вновь, будто тлеющий под пеплом огонь. Стены, что строила Беллатрикс рушились от одного взгляда Гермионы. Но она должна была. Должна была строить эти стены, ведь если она позволит чувствам взять над ней верх, то всё пропало. За этим последуют лишь боль и страдания — всё по заведомо известному сценарию Беллатрикс. Но она отчаянно не желала ему следовать. Не желала обрекать её — Гермиону — на эту предначертанную жестокость. Добравшись до края Запретного леса, Беллатрикс прижалась к могучему, широкому и старому дубу. Кора приятно охлаждала разгоряченную кожу Беллатрикс. Она достала из кармана привычную флягу, наполненную огневиски. Сделав глоток, женщина даже не поморщилась — настолько она привыкла запивать своё горе, всю свою жизнь сплетённую с страданиями. Спина Беллатрикс вжалась в шершавую кору дерева, будто она пыталась впитать в себя его непоколебимую твёрдость. Ночь была горькой на вкус, как содержимое фляги, которую она не выпускала из дрожащих рук. Хмель, разжигая сознание, высекал в нём один-единственный образ — Андромеды. Сестры-предательницы, у которой хватило духу позволить сердцу биться в унисон с… — язык обжигало невыносимое, поганое слово, которое она не могла выплюнуть, но и была не в силах проглотить, — …с грязнокровкой. И вот теперь судьба, с издевательской точностью, ставила на её место саму Беллатрикс, оставляя наедине с оглушительным хаосом внутри и полным непониманием, что же делать дальше. Нечто знакомое зацепилось за взгляд Беллатрикс неподалёку от неё самой. На самом краю, за тёмными кустами, она увидела два силуэта, один из которых отзывался недавней болью. Гермиона в компании Флёр, держащихся за руки. Всё её тело будто бы парализовало от поглощающей ревности и первобытной злобы. На миловидную француженку. На Гермиону. На саму себя. Волей не волей её слух обострился, желая слышать и знать всё, что происходит за тёмной листвой. Тени Запретного леса поглотили её, скрыв от лучей луны, от этого невыносимо-прекрасного зрелища. Беллатрикс шла, почти бежала, не разбирая дороги, глухими, знакомыми тропами, ведущими к заднему входу в замок. Колючие ветви цеплялись за её мантии, царапали лицо, но она не чувствовала ничего, кроме сдавливающей, удушающей боли в горле и острого, горячего щемления в груди. «Будь моей… Разделим эту жизнь на двоих…» Слова Флёр звенели в её ушах, ясные, полные надежды и любви. Такие правильные. Такие чистые. Именно то, что должна была услышать Гермиона Грейнджер. Не от кого-то вроде неё. Её шаги отдавались гулким эхом в каменных стенах пустых коридоров. Она должна была думать рационально. Это был единственный верный исход. Единственно возможный. Грейнджер и Делакур — красиво, логично, безопасно. Делакур могла дать Гермионе всё: свет, любовь, нормальность, будущее без теней и призраков прошлого. Всё, чего Беллатрикс никогда не смогла бы ей предложить. Она должна была желать им этого. Должна была облегчённо выдохнуть, что точка наконец поставлена. Что Грейнджер сделала правильный выбор. Но её тело отказывалось слушать голос разума. Лёгкие сжимались, не в силах вдохнуть полной грудью. В горле стоял плотный, горячий ком, от которого перехватывало дыхание. А в глазах предательски пекло, мир расплывался перед ними в мутном, водянистом мареве. «Я без ума от тебя, моя любовь…» Она резко толкнула дверь в свою комнату, влетела внутрь и прислонилась спиной к тяжёлой древесине, как будто за ней гнались демоны. Безопасность. Одиночество. Здесь можно было опустить щит. Но щит уже треснул. Она провела ладонью по лицу, и пальцы встретили влагу на щеках. Слёзы. Горячие, яростные, неконтролируемые. Она не плакала… она не плакала с тех пор, как… она даже не помнила. Почему? — яростно спрашивала она себя, сжимая кулаки, чувствуя, как по щекам катятся предательские струйки. — Почему это так больно? Это же правильно. Это же лучше для неё. Но рациональные доводы разбивались о простую, животную правду: она не хотела этого. Она не хотела, чтобы Гермиона говорила «да». Она не хотела делить её ни с кем. Хотела, чтобы те слова, полные преданности и любви, были обращены от неё. Чтобы она сжимала тёплые пальцы Грейнджер, чтобы её… Сдавленный, хриплый стон вырвался из её сжатого горла. Она оттолкнулась от двери и, шатаясь, подошла к столику с виски. Рука так тряслась, что она едва не уронила графин, наливая себе полный бокал. Она залпом выпила его, надеясь, что алкоголь выжжет эту слабость, эту боль. Но огненная влага лишь обожгла горло, не принеся забвения. Слёзы текли ручьём теперь, беззвучно, истощая её. Она снова почувствовала себя той самой девчонкой, запертой в доме Блэков, которой было запрещено чувствовать, желать, любить. Её всегдашнее оружие — ярость — изменило ей, оставив лишь голую, беззащитную агонию. Она упала в кресло, закрыв лицо руками. Плечи её содрогались от беззвучных рыданий. Она не слышала ответа Гермионы. Она сбежала, как трусиха, не в силах выдержать его. Но в её воображении он звучал с идеальной ясностью: «Да, Флёр. Я буду твоей». И каждый раз, когда эти воображаемые слова проносились в её голове, что-то в груди сжималось с новой, невыносимой силой. Это было не просто щемление. Это было чувство потери. Чувство, что что-то бесконечно ценное, едва успев мелькнуть перед ней, было безвозвратно отнято. И виновата в этом была только она сама.

***

Утро после бала было серым и туманным, словно природа отражала смятение в душе Гермионы. Она двигалась по коридорам будто на автомате, стараясь избегать людных мест и, сама того до конца не осознавая, — сияющих серебристых волос Флёр. У неё не было ответа. Только каша в голове из отчаяния, стыда и растерянности. Но Флёр была настойчива и, что важнее, — внимательна. Она заметила попытки Гермионы избежать встречи и мягко, но настойчиво перехватила её в коротком переходе между занятиями, где почти никого не было. — Гермиона, подожди, — её голос прозвучал нежно, без упрёка. Гермиона замерла, чувствуя, как наваливается груз вины. Она обернулась, готовая к боли и разочарованию в глазах Флёр. Но увидела лишь понимание и лёгкую печаль. — Я хочу извиниться, — сказала Флёр, подходя ближе. — Вчерашнее… моё предложение. Оно вырвалось внезапно. Я была на эмоциях, после такого прекрасного вечера… и не подумала, что могу оказать на тебя давление. Прости меня. Гермиона смотрела на неё, и что-то в груди дрогнуло. Эта искренность, это отсутствие манипуляций и уважение к её чувствам были таким контрастом на фоне ледяного молчания и ядовитой ревности Беллатрикс. — Мне… мне просто нужно время, Флёр, — тихо выдохнула она, и это была чистая правда. — Всё происходит так быстро. Я не хочу тебя обидеть. Флёр мягко улыбнулась, и в её глазах светилась тёплая решимость. — Я понимаю. И я готова ждать. Столько, сколько потребуется. Ты… ты того стоишь. Она не стала настаивать, не потребовала объяснений. Просто легонько коснулась руки Гермионы — быстрый, ободряющий жест — и ушла, оставив её одну. И в тот миг Гермиона почувствовала нечто новое по отношению к вейле. Не просто благодарность или дружескую симпатию. Искру настоящей, глубокой симпатии. Флёр была сильной. Она была терпеливой. И она видела в Гермионе ценность, а не проблему или объект для болезненной одержимости. Этот короткий, честный разговор стал бальзамом на её израненную душу. И он же окончательно запутал все карты. И именно поэтому, когда прозвенел звонок на Защиту от Тёмных Искусств, Гермиона не пошла на урок. Она физически не могла заставить себя войти в тот кабинет, увидеть то лицо, встретиться с тем взглядом, полным боли, который преследовал её всю ночь. Она не могла сидеть рядом с Флёр под пристальным наблюдением Беллатрикс — это казалось ей самым жестоким предательством по отношению к ним обеим. Вместо этого она прошла в библиотеку, зарылась в самый дальний угол и уставилась в книгу, не видя букв. Она избегала. Бежала. Как и Беллатрикс накануне. А в классе Защиты от Тёмных Искусств царила неестественная тишина. Профессор Блэк была холодна и собрана, как лёд, но её взгляд, скользя по рядам, снова и снова возвращался на одно пустое место. Место, где всегда сидела Гермиона Грейнджер. И с каждым разом, когда её взгляд натыкался на эту пустоту, лёд в её глазах трескался, обнажая ту самую, свежую, кровоточащую рану. Она получила своё молчаливое подтверждение. Ответ, которого так боялась услышать. Гермиона сделала свой выбор. И это была не она. И самый горький парадокс заключался в том, что, поставив эту точку своим отсутствием, Гермиона не знала, что в тишине своей комнаты Беллатрикс тоже плакала. И что их сердца, разорванные невысказанными словами и неправильными решениями, бились в унисон — в такт одной и той же, непереносимой печали.