Family ties

Юра вылетел из машины, и первые пять минут были слепым, животным бегством. Он мчался по грязному проулку, не разбирая дороги, спотыкаясь о выбоины и камни. Задыхаясь, он врезался в какой-то железный забор, больно ударился плечом, отшатнулся и побежал дальше. В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший все звуки города, кроме бешеного стука собственного сердца. «Догоняют! Сзади! Сейчас схватят!» — стучало в висках. Он оглянулся на пустой переулок и снова рванул вперёд, свернув за угол и выскочив на более-менее оживлённую улицу. Холодный сентябрьский дождь сек ему лицо, но он почти не чувствовал. Ноги были ватными, во рту стоял привкус меди и страха. Юра бежал. Не бежал — брёл, спотыкаясь, по незнакомым промзонам, засыпал на пятнадцать минут в подъезде вонючей панельки, просыпался от каждого шороха и снова шёл. Спустя полтора часа бегства адреналин начал отступать, оставляя после себя дрожь в коленях и ледяную ясность. Он остановился, прислонившись к стене панельной девятиэтажки, и судорожно глотал воздух. «Так… Где я? Они ищут. У них наверняка есть другие машины. На мою физиономию уже всем спущена ориентировка». Он рванул с себя леопардовую вульгарную куртку — первый опознавательный знак — и швырнул её в мусорный бак. Остался в тёмном худи. Комфорт был вторичен, главное — скрыться от всех прямо сейчас, сбежать. Он пошёл, не бежал, стараясь слиться с потоком людей на тротуаре. Каждый чёрный внедорожник заставлял его тревожно вздрагивать. Плисецкий сел на скамейку в каком-то убогом сквере. Проверил карман в джинсах картхолдер, но там только пустышки, золотая карта осталась под чехлом телефона. О черт, телефон! Юра хлопает себя по телу, но его не было рядом. Тут же усмехнулся, так его не смогут найти. В кармане двести евро мелкими купюрами и еще 20 фунтов стерлигов с портретом короля. Ни одного рубля, ни одного чёртовой рубля. Юра носил эти деньги как напоминание, как шанс вернуться назад в Лондон! Он уехал на электричке зайцем, точнее, за него заплатила какая-то девушка, но Юра все равно дал ей монеты евро. Она уныло сказала, что никогда не потратит. Юра так же уныло ей улыбнулся и ушел в другой конец вагона, только бы не мелькать перед глазами других. «Они везде. Они могут быть кем угодно. Эта женщина… Она могла им позвонить». Ехал, уткнувшись лбом в холодное стекло, и глядел на проплывающие мимо гаражи и промзоны. Он вышел на неизвестной станции, побрёл по частному сектору. Паничка накатывала волной: нехватка воздуха, сердцебиение, предобморочное головокружение. Он прислонился к мокрой стене, пытаясь дышать, но в горле стоял ком. В голове — каша. Обрывки фраз: «…войдём через тебя…», «…пенсия кончилась…», лицо того мужчины с пустыми глазами, звук трескающегося стекла. Каждый силуэт в темноте казался убийцей, каждая подъезжающая машина — чёрным внедорожником. Юра нашёл недостроенный коттедж в каком-то новом районе. Забрался на второй этаж, где не было стёкол. Закутался в найденный на полу кусок брезента. Было холодно и до костей промозгло. Он свернулся калачиком на гнилых досках, натянув капюшон на лицо, и провалился в короткий, нервный сон, полный кошмаров, где за ним гнались люди без лиц. — Сука, — он очнулся от какого-то шороха и тут же замолк, будто кто-то нашел его убежище. Юра молчал, всё время молчал, но гниль усталости разъедала его. Плисецкий на минуту закрыл глаза, но перед ним снова картинки нападения, он снова и снова оказывается жертвой, его протыкают шприцом. Так он просыпался и засыпал почти каждые десять минут, боялся остаться наедине в беззащитном состоянии. Потом не выдержал борьбы и открыл глаза, широко разглядывая мир вокруг. Юра слушал ночь. Каждый скрип, каждый шорох ветра заставлял его вздрагивать. Он не спал. Он слушал. Он ждал. В голове крутилась одна мысль, как заевшая пластинка: «Все ищут. И те, и свои. И тем, и другим я не нужен. Я — проблема. От проблемы нужно избавиться».

***

Голова раскалывалась, язык был как вата. Алтын пришёл в себя на пассажирском сиденье другой машины — своего напарника Виктора. Его «Ауди» с разбитым лобовым уже утащил эвакуатор. — Жив, кретин? — Виктор, худой, с черными тенями под глазами, уставший и злой, как кот, держал руль двумя руками. В его голосе не было сочувствия, только холодная ярость. — Юра… — прохрипел Отабек, с трудом фокусируя взгляд. Он устал, ему физически плохо от переживай драки. — Нету больше Юры, — отрезал Виктор, ускорился, съезжая к их широким гаражам. У разбитой машины на парковке под дождем стоял Гоша в кожаном плаще, курил в темноте, его красный кончик сигареты красиво освещал мрачную улицу. — На месте Юры не было. Ищем уже три часа. Все наши на ушах. Босс… — Он замолчал, но всё понял. «Босс» — это дед. И если он узнает, что они упустили внука… Виктор пересел на пассажирское кресло и сгрёб в охапку свой ноутбук. Руки дрожали, но он яростный и дисциплинированный, как бы напряжен сейчас не был Никифоров, свою часть задания он выполнит. Виктор нашел в папках трансляции городских систем камер наблюдения вокруг той промзоны. — Гош, смотри, — он тыкал пальцем в экран. — Вот он выбегает из переулка. Повернул налево… Побежал вдоль забора… Попович напрягает своих ребят, чтобы те прочёсывали район метр за метром, подключая всех, кого мог. Звонил «друзьям» в полицию, проверяли все камеры, все возможные пути. Но Москва — большая. И испуганный подросток, не думающий о логистике, а движимый своим дебилизмом, — это хаотическая частица, которую почти невозможно отследить. Машина с разбитым лобовым стояла в центре, как улика. Эвакуатор притащил её сюда полчаса назад. Воздух пах бензином, маслом и напряжением. Алтын сидел на корточках, прислонившись к стене, и пытался раскурить гошину сигарету дрожащими руками. Виктор не выдержал. Он резко подошёл и выбил сигарету одним щелчком. — Ты вообще в курсе, что ты сделал, мудак? — его голос был не криком, а низким, звериным рычанием, от которого по спине бежали мурашки. — Ты просрал ребёнка! Единственного внука! Ты понимаешь масштаб пиздеца? Отабек молча поднял на него глаза. В них была пустота и остатки химической дремоты. Юра он точно жив, если ему удалось сбежать на его-то длинючих ногах, то никто его не поймает. Осталось только найти его как можно скорее. — Мне ввели дрянь… — сипло начал он. Не может признаться в своём проебе, особенно перед Виктором, что убить его готов. — Мне похуй, что тебе ввели! — Виктор встал над ним, заслоняя свет, его тень поглотила отабека. — Ты — охрана! Твоя работа — быть готовым ко всему! А тебя, мать твою, шприцем, как какого-то алкаша с района, и ты посыпался! Ты думаешь, мне сейчас за тебя краснеть перед боссом? Он мне сейчас руки-ноги поотрывает, а из тебя чучело сделает. Он схватил Алтына непривычно грубо за грудки куртки, встречную позорное тело Алтына. — У тебя, нахуй, одна работа была, одна — следить за Юрой, нахуй, ты форсаж устроил! — Виктор придвинул лицо вплотную, его глаза были дикими. — Если у Юры волосок с головы упадёт, тебя в бетоне найдёт через десять лет только случайный пёс, понял меня? И я лично, блять, кирку в руки возьму, чтобы закопать того мудака, который тебя нанял! А это, на секундочку, был сам я! — Он отпустил его с таким толчком, что Отабек едва устоял. — Факт, — немногословно согласился Гоша, замеряя стекло для замены. Тачка нуждалась в сервисе. — Это уже шестое покушение за полгода, так хуево не было даже в нулевые. — Всё, Отабек. Ты провалился. Ты — ноль. Ты — просчёт. И пока мы этого пацана не вернём живым и невредимым, твоя работа, твоя репутация и, возможно, твоё дыхание — висят на волоске. Я на тебя ставку делал, а ты оказался бракованным товаром. — Виктор развернулся и пошёл к выходу, оставив его в гробовой тишине гаража. От его последних слов, произнесённых уже спокойно, но с ледяной уверенностью, стало ещё страшнее, чем от крика.

***

— Он не дурак, — хмуро сказал Гоша, объезжая очередной спальный район. — Должен был где-то спрятаться. Или… — Молчи! — рявкнул Отабек. Он не хотел слышать это «или». «Или его уже нашли те ребята». Он не мог просто допустить возможность потери Юры. Тот живучий, бесит всех, но дышит несмотря ни на что. Они молча ехали по мокрому ночному городу. Для Отабека это был не просто провал. Это было личное падение. Его обошли, обезвредили как щенка, и теперь он должен был искупить вину. Ценой чего угодно.