Игры "Шабаша"

      Нина.       Три дня пролетели в странном оцепенении. Казалось, буря утихла, и все старались забыть о вырвавшихся наружу тайнах и признаниях. Только Нина не забыла. Внутри неё змеёй клубилась мысль, холодная и расчётливая, – сделать больно Виктории. Идея, как ударить Викторию больнее всего, не отпускала ни на минуту. Страдание детей… разве есть что–то страшнее для матери?       Все эти дни она продолжала жить в квартире Илоны, как и Таня. Психиатра, подосланного Абрамовой, Нина послала куда подальше, вместе с благими намерениями самой Илоны. Герман, как и обещал, привёз вещи и продукты, а вместе с ними и дурные вести. Этот разговор Нина помнила в мельчайших деталях.       — Ты что–то сделал с Пашей? — спросила она тогда, глядя прямо в глаза Маркушеву.       Он в ответ лишь молча показал пальцами, имитируя ножницы.       — Экстренная кастрация, — усмехнулся он.       Нина опешила.       — Ты отрезал ему яйца?       Маркушев пожал плечами:       — Ну, конечно, не я лично. Петрович, но это не меняет сути действия. Хоть он и ортопед, но и с таким неплохо справляется.       Нина выдохнула:       — Я думала, ты убил его.       Герман покачал головой:       — Сначала думал об этом, но нечасто встречаются те, кого можно держать в подчинении.       — К чему ты клонишь? — процедила Нина сквозь зубы.       Маркуша прищурился:       — Как только пацан придёт в себя, он будет вынужден работать на меня. Не заводись, Мимино. Сейчас трудные времена. Да, я знаю, что он с тобой сделал, и я буду напоминать ему об этом всю оставшуюся жизнь, поэтому мне нужно, чтобы он был рядом. Он ещё может сослужить службу.       Воспоминания оборвались, оставив Нину наедине с собой и своим планом. Закинув последнюю сумку на плечо, она осмотрелась. За те несколько дней, что она провела у Абрамовой, вещей накопилось немного, но каждый предмет давил на неё своей фальшивой заботой. Она уже собиралась тихо выскользнуть за дверь, не прощаясь, как в коридоре возникла Илона.       «Чёртова Абрамова, возомнила себя моим сторожевым псом», — промелькнуло в голове у Нины.       Илона стояла, подперев косяк двери, и смотрела на неё печальными глазами.       — Даже не попрощаешься? — тихо спросила она.       Нина пожала плечами.       — А что тут прощаться? Ты получила что хотела. Я получила то, что хотела. Все свободны.       Абрамова старалась игнорировать колкость Нины, но трясущиеся руки предательски выдали её.       — Ты всё же собираешься продолжить эту игру?       — Это не твоё дело, — отрезала Нина, стараясь не встречаться с ней взглядом.       Илона печально улыбнулась.       — Я, наивная, думала, что я для тебя хоть что–то значу, по крайней мере после того, как ты меня трахнула.       Веселова скривилась.       — Но ведь ты почти умоляла меня об этом, Лончик. Это была не моя инициатива, если ты забыла. Не стоит перекладывать ответственность на других, особенно когда речь идет о твоих собственных желаниях.       Лицо Илоны исказилось от боли. Она шагнула ближе, и Нина почувствовала исходящий от неё жар.       — Я тебя ненавижу, — прошептала Илона, и в её голосе слышались настоящие слёзы.       Нина вскинула брови, притворно удивившись.       — Ненавидишь? Ну, это ведь совсем неинтересно, Лончик. Гораздо увлекательнее, когда тебя любят. Когда боготворят, когда готовы на всё ради одного твоего взгляда. Вот это – сила. А ненависть… это всего лишь обратная сторона любви, слабая и жалкая. Не трать себя на это. Хотя, знаешь, может, и к лучшему. Ненависть хотя бы заставляет тебя что–то чувствовать. А ко мне ты испытываешь не ненависть, Илона. Ты испытываешь отчаяние от осознания, что я тебя совершенно не трогаю. Это куда страшнее, чем любая ненависть.       Она видела, как слова достигают цели, как лицо Абрамовой бледнеет, а в глазах плещется буря. Добившись нужного эффекта, Нина развернулась к двери. Она не хотела видеть, как Илона сломается. Не сейчас. Не здесь.       Сделав шаг к выходу, она услышала тихий всхлип, перешедший в безудержные рыдания. Веселова замерла, на секунду заколебавшись. Часть её, холодная и расчётливая, шептала:       «Иди. Не оборачивайся. Это необходимо».       Другая часть, та, что ещё помнила тепло и нежность, хотела обернуться, обнять Илону и сказать, что всё будет хорошо. Но она знала, что это ложь. Не будет.       Нина выпрямилась, сжала зубы и, не оглядываясь, вышла из квартиры. За спиной продолжала рыдать Абрамова, и каждый её всхлип резал Нину по живому. Она знала, что рано или поздно станет причиной её слёз, как бы ей этого ни хотелось. Но лучше сейчас, когда их связь ещё не так крепка, когда расставание хотя бы немного переносимо. Чем позже, когда они сплетутся в единое целое, и разрыв оставит незаживающую рану на обеих. Она слышала, как за ней захлопнулась дверь.              

***

      Квартира Веселовой встретила её запахом пыли и одиночества. Действительно, казалось, что здесь не ступала нога человека целую вечность. Сумка с глухим стуком упала на пол в прихожей, а Нина, не раздеваясь, прошла в ванную комнату. Душ обрушился на неё горячими струями, смывая не только грязь, но и чужую энергетику, липкую и навязчивую. Она стояла под водой, пока кожа не покраснела, словно пытаясь стереть с себя все прикосновения, все взгляды.       Затем, с остервенением, почистила зубы, до боли в дёснах. Прошло всего три дня, но вкус Абрамовой, терпкий и сладковатый, всё ещё преследовал её. Нина сожалела о случившемся, о том, что поддалась минутной слабости. Ведь она так долго держалась, понимая, что это ни к чему хорошему не приведёт. И вот, пожалуйста, пришла к тому, чего боялась – потеряла Илону, наговорив ей гадостей, которые, возможно, и не думала. Но так будет лучше, для них обеих.       Спустив воду, Нина опустила взгляд и замерла. На бледной коже бедра темнели синяки – уродливые напоминания о той ночи, когда Паша попытался её сломать. Она потёрла их, будто надеясь стереть не только отметины на теле, но и воспоминания о нём. Хотела, чтобы больше никогда не видеть этого ублюдка, но Маркуша, этот грёбаный прагматик, всё похерил. Дружба дружбой, а выгода – прежде всего.       Выйдя из ванной, Нина направилась в спальню. Шкаф был забит одеждой, но сейчас всё казалось каким–то чужим и ненужным. Наконец, взгляд зацепился за строгое чёрное платье. Идеально. Сегодняшний вечер должен был стать началом её мести. Добиться расположения Алины, влюбить её в себя. Раньше это было лишь игрой, способом развлечься. Теперь это стало необходимостью, актом возмездия.       Чёрное платье облегало фигуру, как вторая кожа. Нина замерла перед зеркалом, оценивая отражение. Строгий вырез, лаконичный силуэт – ничего лишнего. Словно надев этот наряд, она вновь обрела себя, ту самую Веселову, холодную и расчётливую, какой привыкла быть. Вот только внутри всё болезненно сжималось, а в ушах звенело, словно она всё ещё слышала плачь Илоны.       — Чёрт, Лончик, нахрена я тебе нужна, ну посмотри на меня, я ведь чудовище! — пронеслось в голове.       И тут же, в противовес, на губах расцвела хищная улыбка. Да, это была она, без прикрас, та, что всегда всё портит. Но сейчас это было только на руку. Нужно испортить жизнь Виктории.       Она поднесла к лицу пуховку с пудрой, припудривая бледную кожу. С одной стороны, Нина не понимала, почему именно на Викторию она так ополчилась. Ведь та не скрывала, что сука, и предлагала по сути только секс. Она не клялась в верности, не обещала, что будет с ней. Так почему же именно она так взбесила, что Нина готова спустить всех собак на неё?       Веселова сама не знала. Просто ей нужно было на кого–то переключиться. Направить свою ярость, свою боль, свою обиду на конкретного человека. И Виктория оказалась идеальной мишенью – самодовольная, уверенная в себе, окружённая богатством и властью. Разрушить её жизнь, лишить всего, что ей дорого – вот что теперь манило Нину.       Закончив с макияжем, она накинула на плечи пальто и вышла из квартиры. В лифте, глядя на своё отражение в зеркале, она видела только холодную, решительную женщину, готовую на всё ради достижения своей цели. Никаких сомнений, никакой жалости. Только жажда мести.       Вечер обещал быть долгим. Ей предстояло вновь войти в мир роскоши и лжи, очаровывать, обманывать, манипулировать. И всё ради того, чтобы добраться до Виктории и нанести ей самый болезненный удар. Нина Святославовна была готова к игре.              

***

      Отыскать Алину на удивление не составило особого труда. Приехав в клинику, Нине сообщили, что девушка на больничном, поэтому Веселова направилась прямиком к ней домой. Заехав по пути в цветочный магазин, Нина выбрала самый вычурный букет – огромную корзину белоснежных орхидей, перевязанную алой лентой. Сейчас, зная, что Алина является дочерью Виктории, в ход пошла тяжёлая артиллерия.       Веселова постучалась в дверь квартиры, и через пару минут она приоткрылась. На пороге стояла Алина в помятой пижаме с рисунком диснеевских принцесс, с как попало собранными в небрежный пучок волосами и заплаканными глазами. Увидев Нину, девушка удивлённо приподняла брови.       — Нина Святославовна? Что вы здесь делаете? — в голосе Алины звучала растерянность.       — Алина, я понимаю, что наша прошлая встреча сложилась… не совсем удачно, — мягко произнесла Нина, стараясь казаться искренней. — Но я не могу просто так уйти. Ты произвела на меня сильное впечатление, и я хочу попытаться начать всё заново. Позволь мне исправить свою ошибку.       Она протянула корзину с орхидеями. Белоснежные цветы контрастировали с её тёмным платьем, создавая ощущение хрупкости и уязвимости.       Алина приняла цветы, её пальцы слегка дрожали.       — Нина Святославовна, это очень мило, но сейчас, наверное, не лучшее время для… исправления ошибок. У меня тут небольшой кавардак в жизни.       — Что–то случилось? В клинике сказали, что ты взяла больничный. — Нина слегка наклонила голову, изображая заботу.       В ответ на эти слова Алина разрыдалась, прижимая к себе огромную корзину орхидей. Слёзы текли по её щекам, пачкая пижаму с диснеевскими принцессами. Нина выдержала паузу, позволяя Алине выплакаться. Затем тихо произнесла:       — Может быть, я могу чем–то помочь? Просто выслушать, например.       Девушка шмыгнула носом и, поколебавшись, открыла дверь шире.       — Хорошо, проходите.       Веселова, скинув пальто и сапоги, прошла в квартиру. Алина, не говоря ни слова, направилась в гостиную и плюхнулась на диван, со звуком высморкавшись в бумажный платок. Нина с силой сдержалась, чтобы не сморщиться от увиденного.       — Ну, так что всё–таки произошло? — спросила Нина, стараясь говорить мягко и участливо.       — Произошла чёртова Абрамова, вот что произошло! — выпалила Алина, снова заливаясь слезами.       Нина удивлённо приподняла бровь. Она не предполагала, что Илона успела влюбить в себя эту девушку. Внутри что–то кольнуло. Не то ревность к Абрамовой, не то зависть из–за того, что Илоне всегда так легко удавалось всё в этой игре.       Веселова присела рядом с Алиной на диван, стараясь не касаться её.       «Маленькая наивная дура», — подумала она.       Вслух же произнесла полным сочувствия голосом:       — Расскажи мне всё. Иногда просто выговориться уже становится легче.       Алина, продолжая всхлипывать, начала рассказывать о своих отношениях с Илоной. О том, как та сначала осыпала её вниманием, заваливала комплиментами и подарками, а потом вдруг становилась холодной и отстранённой. О том, как Алина, влюблённая по уши, не понимала, что происходит, и мучилась от ревности и неопределённости. Она говорила о разнице в возрасте, о социальном статусе, о сплетнях в клинике. Обо всём, что отравляло ей жизнь.       Веселова слушала внимательно, кивая и поддакивая в нужных местах. Время от времени она добавляла колкие замечания в адрес Илоны, подливая масла в огонь.       «Она просто пользуется твоей наивностью», — говорила Нина. «Ей скучно, и она играет с тобой, как кошка с мышкой». «Не позволяй ей так с собой обращаться, ты достойна большего».       Нина знала, какие слова подобрать, чтобы ранить девушку ещё сильнее, чтобы заставить её усомниться в искренности чувств Абрамовой. Ей нужно было, чтобы Алина видела в Илоне только расчётливую манипуляторшу, а в Нине – единственного человека, способного её понять и поддержать.       Закончив свой рассказ, Алина умолкла, устремив взгляд в одну точку. Её лицо было красным от слёз, а глаза опухли. Нина нежно взяла её за руку.       — Алина, ты прекрасная девушка, и ты заслуживаешь любви, которая будет тебя возвышать, а не унижать. Илона не та, кто тебе нужен. Поверь мне. Она принесёт тебе только боль и разочарование. Забудь о ней. Начни новую жизнь. И позволь мне быть рядом с тобой. Я докажу тебе, что ты достойна настоящего счастья.       Она наклонилась ближе и поцеловала Рябову в щеку. Лёгкий, почти невесомый поцелуй, но в нём было столько тепла и поддержки, что Алина невольно прижалась к Нине. Именно этого Веселова и добивалась.              

***

      Татьяна.       Татьяна сидела в приёмной суда, словно на раскалённых углях. Пальцы нервно теребили край сумки, взгляд то и дело метнулся к часам на стене. Без пяти двенадцать. Он опаздывает. Конечно, он опаздывает! Логинова тихо проклинала Анатолия, представляя, как он сейчас, довольный собой, сидит в своём кабинете, зная, что каждая минута ожидания для неё – пытка. Наверняка решил напоследок поиздеваться, показать, кто в доме хозяин, даже в этом, уже бывшем, доме. В горле пересохло, и она сделала маленький глоток воды из бутылки, машинально отметив, что забыла взять с собой что–нибудь успокоительное.       В голову лезли самые мрачные мысли. А что, если он и вовсе не придёт? Что, если решит затянуть процесс, превратить развод в затяжную войну, вымотать её морально и финансово? Мысль о том, что придётся годами судиться с ним, доказывая свою правоту, вызывала дрожь. Она уже готова была на всё, лишь бы покончить с этим кошмаром, начать новую жизнь, без лжи, предательства и постоянного страха.       И вот, когда отчаяние уже готово было захлестнуть её, двери распахнулись, и в зал вошёл Анатолий. Высокий, в безупречном костюме, с дорогими часами на запястье. Он нарочито медленно окинул взглядом помещение, будто оценивая реакцию окружающих на своё появление. Пафосный, самодовольный, он, казалось, излучал уверенность и превосходство. В его глазах читалось что–то вроде: «Смотри, чего ты лишишься».       Он приблизился к Татьяне и остановился, смерив её презрительным взглядом.       — Ужасно выглядишь, — процедил он, скривив губы. — После развода будет только хуже. Думаешь, кто–то позарится на разведёнку без гроша в кармане?       Логинова вскинула голову, стараясь не выдать ни волнения, ни страха.       «Без гроша? — эхом отозвалось в её голове. — Ты забыл, Толик, что всё делится поровну между супругами?» — хотелось ей выкрикнуть, но она сдержалась.       Вместо этого, стараясь говорить спокойно и уверенно, она ответила:       — Не стоит судить о других по себе, Анатолий. И да, не стоит забывать о совместно нажитом имуществе. Или ты надеешься, что судья поверит твоим сказкам о внезапной амнезии, касающейся наших общих счетов, которые ты, между прочим, безосновательно заблокировал!       На лице Анатолия заиграли желваки. Он наклонился ближе к ней, понизив голос до шипящего шёпота:       — Ты ни копейки не получишь, сука. Я сделаю всё, чтобы ты осталась ни с чем. Ты знаешь, на что я способен.       Татьяна почувствовала, как по спине пробежал холодок, но не позволила себе отвести взгляд.       — Угрозы оставь для своих любовниц, — процедила она сквозь зубы. — Здесь тебе это не поможет. Суд разберётся, кому что положено. И поверь, я готова бороться за каждый рубль.       Их тихую перепалку прервал голос секретаря суда, приглашающего их на подачу заявления. Татьяна и Анатолий молча прошли к двери, чувствуя на себе любопытные взгляды ожидающих.       В кабинете царила атмосфера формальности и безразличия. Секретарь, молодая девушка с уставшим видом, молча протянула им бланки заявлений. Анатолий взял свой, демонстративно отодвинувшись от Татьяны. Логинова, стараясь не обращать на него внимания, сосредоточилась на заполнении документов. Рука слегка дрожала, но она старалась писать ровно и чётко. Каждое слово, каждое предложение отзывалось болью в сердце. Замужем…развожусь… совместно нажитое имущество… Всё это казалось каким–то дурным сном, от которого она никак не могла проснуться.       Когда оба заявления были заполнены, секретарь бегло их просмотрела и, не поднимая головы, сообщила:       — Хорошо, ваше заявление принято. Судебное заседание назначено на двадцать третье ноября, в десять утра, в зале номер семь. Уведомления придут вам по почте.       Анатолий ухмыльнулся.       — Прекрасно, как раз будет время подготовиться к этой занимательной встрече.       Татьяна ничего не ответила. Она просто забрала копию заявления и молча вышла из кабинета. Анатолий последовал за ней, не упуская возможности бросить ядовитый взгляд.       В коридоре, на выходе из здания суда, он неожиданно схватил её за руку.       — Послушай, Тань, давай договоримся. Зачем нам эти судебные тяжбы? Ты же знаешь, я могу сделать твою жизнь невыносимой. Откажись от всего, и я оставлю тебя в покое.       Татьяна вырвала руку.       — Договариваться? После всего, что ты сделал? Ты серьёзно? Я не боюсь тебя, Толик. И я буду бороться за то, что принадлежит мне по праву. Увидимся в суде.       Анатолий, самодовольно усмехнувшись, развернулся и зашагал прочь, звеня ключами от машины. Татьяна проводила его взглядом, полным ненависти и отвращения. Как же она могла когда–то любить этого человека? Как могла верить его лживым обещаниям? От осознания собственной наивности стало тошно. Внезапно подступила дурнота. Логинова пошатнулась, схватившись за стену здания суда. В горле запершило, к лицу прилила кровь. Нужно было срочно уйти отсюда, подальше от этого места, полного неприятных воспоминаний.       С трудом сдерживая рвотные позывы, она направилась к парковке. Каждый шаг отдавался болью в голове, ноги стали ватными. Перед глазами всё плыло. До машины оставалось совсем немного, но казалось, что она идёт целую вечность. Наконец, добравшись до своего автомобиля, Татьяна судорожно нашарила в сумке ключи, дрожащими руками открыла дверь и буквально рухнула на сиденье.       Дыхание сбилось, в животе скрутило. Татьяна закрыла глаза, пытаясь успокоиться, но тошнота лишь усиливалась. Понимая, что больше не сможет сдерживаться, она выскочила из машины и, согнувшись пополам, извергла содержимое желудка прямо на асфальт. Спазмы продолжались ещё несколько минут, оставляя её совершенно обессиленной.       Слабость сковала тело, но Татьяна понимала, что нельзя здесь оставаться. Снова забравшись на водительское кресло, она тяжело вздохнула. Вытащив из сумочки влажную салфетку, она вытерла рот и сделала пару жадных глотков из бутылки с водой, чтобы хоть на миг исчез привкус желчи. Она чувствовала, что все эти разбирательства рано или поздно доведут её.       Как наивная дура, она до самого последнего момента надеялась на благоразумие Толика, на то, что в нём осталось хоть что–то человеческое. Но нет, перед ней предстал всё тот же циничный, алчный и мстительный человек, которого она, оказывается, так плохо знала все эти годы. Она и не подозревала, с каким ужасным человеком находилась в отношениях. Осознание этого факта пришло сейчас, словно удар под дых.       Теперь нужно думать, что делать дальше. Таня понимала, что тягаться с Анатолием в одиночку будет крайне сложно. Ему явно не составит труда нанять лучших адвокатов и пустить в ход все свои связи. Ей нужен хороший юрист, который сможет противостоять этой машине. И единственное имя, которое пришло ей в голову, — Фёдор. Да, это рискованно, но, возможно, у него найдётся выход. В конце концов, они с Анатолием совладельцы, наверняка у него есть связи с хорошими юристами, не слабее юристов Толика.       Она набрала номер Анисимова.       — Федь, привет. Можем встретиться? Мне нужна твоя помощь.       В трубке послышалось секундное молчание, затем Фёдор ответил:       — Танюша, здравствуй. Конечно, можем. У меня как раз сейчас обеденный перерыв. Встретимся в кафе напротив GoldStars, через десять минут буду.       Логинова припарковала машину неподалёку от кафе и, глубоко вздохнув, направилась ко входу. Фёдор уже ждал её за столиком у окна. Он поднялся, приветливо улыбнулся и отодвинул для неё стул.       — Рад тебя видеть, Танюша. Что случилось? — спросил он с искренним беспокойством в голосе.       Она села и, собравшись с духом, начала рассказывать о том, что произошло в суде. Когда она закончила, Анисимов задумчиво нахмурился.       — Это серьёзно. Но, думаю, мы сможем тебе помочь. У меня на примете есть отличные юристы. Они не раз выигрывали сложные дела. Я поговорю с ними, и мы вместе выработаем стратегию.       Татьяна благодарно посмотрела на него.       — Спасибо, Федь. Я не знаю, что бы я без тебя делала. — Она замялась, затем спросила: — Федь, а ты не боишься, что Толик увидит, что ты со мной контактируешь? Вы же всё–таки с ним совладельцы.       Фёдор усмехнулся.       — Знаешь, Тань, Толик хоть и считает себя всесильным, но я тоже кое–чего стою. Да и потом, я не вижу ничего плохого в том, чтобы помочь женщине, попавшей в беду. А если ему что–то не понравится, это его проблемы. Я взрослый человек и сам решаю, с кем мне общаться.       — Хорошо, Федь, тогда договорились. Я буду ждать от тебя новостей, — сказала Татьяна. — Я постараюсь собрать все документы, которые могут понадобиться юристам. И ещё раз спасибо.       — Не за что, Тань. Я понимаю, тебе сейчас непросто. Просто знай, что ты не одна.       Они немного обсудили нюансы дела, касающиеся общих счетов и имущества, которое Анатолий пытался скрыть. Фёдор внимательно слушал, задавал уточняющие вопросы и делал пометки в своём блокноте. Татьяна чувствовала, как тревога немного отступает, уступая место надежде.       — Федь, а как у тебя дела? — вдруг спросила Татьяна, стараясь придать своему голосу непринуждённость. — Давно не виделись.       Фёдор улыбнулся.       — У меня всё отлично, Танюша. Работа кипит, новые проекты, новые горизонты. В общем, не жалуюсь.       Логинова внимательно посмотрела на него.       — Слушай, Федь, если бы я тебя плохо знала, то подумала бы, что ты влюбился. Прямо светишься.       Анисимов смутился, порозовел.       — Ну, что ты, Тань… Просто… Просто, наверное, действительно, да, я полюбил. Сам не верил, что со мной такое может случиться.       — И кто же эта счастливица? — поинтересовалась Татьяна с улыбкой.       Фёдор замялся, теребя в руках салфетку. Он долго собирался с духом, словно решался на важный шаг.       — Не счастливица… а счастливец, — прошептал он, опуская глаза.       Ему не было необходимости скрывать этого от Логиновой, в конечном итоге он считал, что ему нужно кому–то выговориться и Логинова казалась для этого идеальным вариантом.       Татьяна замерла, потеряв дар речи. Она моргала, пытаясь осознать услышанное. Фёдор… и «счастливец»? В голове не укладывалось. Этот уверенный в себе, харизматичный мужчина, сердцеед, предмет воздыхания половины женского коллектива GoldStars… гей? Она всегда считала его прирождённым ловеласом, покорителем женских сердец, а тут такое откровение. В какой–то момент ей даже стало стыдно за собственную реакцию – словно она только что узнала какую–то грязную тайну.       — Федь… я… прости, я не знала, — пролепетала она, чувствуя себя неловко. — Но… ты всегда… Мы с тобой…       — Я знаю, Тань, — перебил её Фёдор, с грустной улыбкой. — Я долго скрывал это, боялся осуждения, непонимания. В нашем обществе это всё ещё не принято, знаешь ли. Но, знаешь, надоело притворяться. Надоело жить в клетке, которую сам себе построил. И да, я тоже долгое время думал, что мне нравятся женщины. Возможно, я просто пытался соответствовать чужим ожиданиям.       — И кто же он? — осмелилась спросить Логинова, стараясь говорить как можно более непринуждённо. — Если, конечно, это не секрет.       Фёдор зарделся, как мальчишка.       — Ты его знаешь, — тихо произнёс Анисимов, избегая зрительного контакта. — Это… Сергей.       Татьяна изумлённо распахнула глаза.       — Канев? Ты и Канев? Федь, да сегодня точно пойдёт красный снег! Я думала, вы просто бизнес – партнёры, ну, знаешь, максимум приятели по работе.       Фёдор покраснел ещё сильнее.       — Ну да, партнёры… были… теперь… всё как–то иначе. Я знаю, это звучит дико, особенно после того, что было между нами с тобой, но… он… он особенный.       Он заулыбался, словно вспоминая что–то очень приятное.       — Он умный, добрый, у него отличное чувство юмора… И знаешь, Танюш, рядом с ним я чувствую себя настоящим, не нужно притворяться. Да, возможно, я ещё совсем младенец в этом мире гомосексуальных отношений, но я уверен, что у нас с Серёжей всё получится. Он лучше всех женщин, которых я знал, вместе взятых.       Логинова внимательно посмотрела на Фёдора. В его глазах плескалась такая искренняя нежность и надежда, что у неё не возникло ни малейшего желания иронизировать или уколоть его. Но слова о том, что Сергей лучше всех женщин, которых он знал, вместе взятых, всё же задели. Они ведь были любовниками, у них было много общего, и в какой–то момент казалось, что между ними может быть что–то большее.       — Федь, — мягко произнесла она, — я рада за тебя, правда. Просто… ты же понимаешь, это неожиданно. И, честно говоря, немного обидно слышать, что он лучше всех нас.       Анисимов побледнел, осознав, что сморозил глупость.       — Тань, ну ты чего? Я не это имел в виду! Просто… Просто он… он особенный для меня сейчас. Конечно, то, что было между нами, тоже было важно. Я не хотел тебя обидеть. Я просто пытаюсь объяснить, что чувствую.       В этот момент в кафе вошёл Сергей. Заметив Анисимова, он улыбнулся и направился к их столику.       — Фёдор, здравствуй. Вот и я, как и договаривались. Тань, привет. Как дела? — Сергей окинул их обоих взглядом, в котором читалось лёгкое замешательство. — Всё в порядке? Вы какие–то напряжённые.       Анисимов нервно сглотнул.       — Серёж, привет. Да, всё в порядке. Просто… мы тут с Таней немного разговорились, и… она теперь в курсе.       Канев приподнял бровь.       — В курсе чего? В курсе, что я опаздываю? — Он шутливо взглянул на часы. Потом перевёл взгляд на Таню, изучающе оглядывая её. В её взгляде было что–то странное – смесь удивления, жалости и едва скрываемой неловкости. До него медленно дошло. Он прищурился. — О… О, так ты об этом.       Он присел за столик, стараясь сохранять невозмутимый вид.       — И как тебе новость, Тань? Не слишком шокирована? Я понимаю, это может быть неожиданно. Особенно от такого мужчины, как Фёдор. Но, поверь, он очень даже органично вписывается в гей–реальность.       — Не сомневаюсь, — с натянутой улыбкой ответила Татьяна.       В голове роились мысли. Она пыталась переварить услышанное, но информация никак не хотела усваиваться. Фёдор… Сергей… Вместе? Этот дуэт казался ей абсолютно нереальным, словно кадр из абсурдного фильма. Её снова замутило. Все сегодняшние недомогания, как она вдруг поняла, были не из–за волнения в связи с предстоящим разводом с Анатолием. Это был какой–то дикий коктейль из стресса, удивления и, как ни странно, ревности. Она ревновала не Фёдора, а, скорее, саму ситуацию. Ей казалось, что мир вокруг неё сошёл с ума, и она единственная пытается сохранить хоть какое–то подобие нормальности.       Заметив её состояние, Сергей нахмурился.       — Тань, ты в порядке? Ты какая–то бледная.       Логинова отмахнулась.       — Да всё нормально. Просто целый день чувствую недомогание. Нервы, наверное. Всё это из–за развода с Толей. Надоело.       Она тяжело вздохнула и посмотрела на обоих мужчин. В их глазах было искреннее беспокойство.       — Ладно, ребята, я, пожалуй, пойду, — сказала Татьяна, поднимаясь со стула. — Мне нужно отдохнуть. И вам не буду мешать. Была рада вас видеть… обоих. — Она выдавила из себя подобие улыбки и направилась к выходу, чувствуя на себе изучающие взгляды Фёдора и Сергея.       Как только она вышла на улицу, её снова затошнило.       «Точно, всё из–за нервов», — подумала она, хватаясь за ближайшую стену.       Развод, Фёдор и Сергей, гей–реальность… Слишком много всего для одного дня.              

***

      Сергей.       Как только за Логиновой закрылась дверь кафе, Фёдор повернулся к Сергею с явным беспокойством в глазах.       — Ну, и как думаешь, она это примет? Всё–таки для неё это, наверное, шок.       Сергей пожал плечами и отпил немного кофе.       — Таня? Да ладно тебе. Как бы комично это ни звучало, она окружена гомосексуалистами. Я, Илона, Нина, все её друзья нетрадиционной сексуальной ориентации. Она привыкла. Её, скорее, больше волнует собственный развод.       Он немного помолчал, глядя на Анисимова с едва заметной усмешкой.       — А вообще, с каких пор тебя так интересует мнение Тани?       Анисимов немного напрягся. Он и сам не понимал, почему так нервничает. Но начинать отношения со лжи он не хотел. В конце концов, прошлое не изменить.       — Послушай, Серёж, мы с ней… В общем, у нас были интимные отношения. До тебя, разумеется. Я понимаю, что это может быть не очень приятно слышать, но я не хотел бы от тебя ничего скрывать.       Канев рассмеялся, запрокинув голову.       — Федь, да ты чего такой серьёзный? Ну, были и были. Это твоя жизнь, твоё прошлое. Главное, что сейчас ты здесь, со мной. И, если честно, я даже не удивлён. Ты же у нас сердцеед со стажем. Просто, видимо, ты раньше неправильно целился. Так что, расслабься. Главное, чтобы эти ваши прошлые отношения никак не влияли на наши настоящие. А насчёт Тани… Уверен, она всё поймёт и примет. Она умная женщина.       Анисимов выдохнул, чувствуя, как напряжение немного отступает. Сергей, как всегда, умел разрядить обстановку. Его лёгкое отношение к жизни иногда раздражало, но сейчас было как нельзя кстати.       — Спасибо, Серёж. Мне правда стало легче. Просто я боялся, что это всё испортит. Ты для меня… важен.       Сергей перестал смеяться и посмотрел на Фёдора с теплотой в глазах. Он протянул руку через стол и сжал его ладонь.       — Ты тоже важен для меня, Федь. Очень важен. И ничего этого не испортит, слышишь? Просто давай будем честны друг с другом. Это самое главное. А прошлое… пусть останется в прошлом.       Анисимов кивнул, чувствуя, как его сердце наполняется благодарностью. Он знал, что с Сергеем ему повезло. Очень повезло. Теперь оставалось только надеяться, что Таня действительно всё поймёт и примет. Ему не хотелось терять её дружбу, но ещё больше он не хотел терять Сергея.       Сергей задумчиво смотрел на Фёдора, не отпуская его ладонь.       — Знаешь, а у меня сейчас возникла одна мысль… У тебя же есть ещё время прогуляться? Или ты весь в делах, как обычно?       Фёдор немного смутился.       — Ну, вообще–то да, есть. Но я собирался… просто пройтись, подумать.       Канев приподнял бровь, усмехнувшись.       — Подумать? И зачем тебе собственная компания, если ты даже не можешь выкроить часик для любимого человека? Федь, ну признайся, ты просто боишься остаться со мной наедине?       Фёдор покраснел. Это было первое признание от него за все дни, которые они провели вместе. «Любимый». Это слово, произнесённое Сергеем так легко и непринуждённо, вдруг обрело для него огромную ценность.       Канев улыбнулся. Он потянулся к Фёдору, намереваясь поцеловать его, но Анисимов смущённо отстранился, оглядываясь по сторонам.       — Прости, ты же знаешь, что я пока не готов открыться миру.       Сергей вздохнул, но в его глазах не было обиды.       — Я понимаю. Просто иногда так хочется…       Анисимов снова взял его руку.       — Серёж, ты определенно тот, кто мне был нужен, возможно, всю мою жизнь. Но пока мне хватило, что я признался Тане. И тебе. Дай мне время, ладно? Я обязательно буду готов. Просто пока мне нужно привыкнуть к этой мысли. К нам.       Канев нежно сжал его руку в ответ.       — Конечно, Федь. Я никуда не спешу. Главное, чтобы ты был счастлив. А остальное приложится.       Он замолчал на мгновение, а потом, с лукавой улыбкой, добавил:       — Хотя, признаюсь, ждать – это самое сложное.       Анисимов улыбнулся в ответ, чувствуя тепло и благодарность. В этот момент он понял, что Сергей действительно принимает его таким, какой он есть, со всеми страхами и сомнениями.       — Знаешь, — вдруг сказал Фёдор, решившись на спонтанный шаг, — приходи сегодня ко мне после работы. Откроем бутылку хорошего вина, послушаем музыку. У меня есть винтажная коллекция пластинок, ты оценишь, насколько теплее и глубже звук, чем все эти ваши цифровые технологии.       Он постарался улыбнуться, но внутри всё трепетало от волнения. Это был его первый шаг навстречу их близости, и он надеялся, что всё получится.       Канев радостно воскликнул:       — Вот это другое дело! Уже предвкушаю!       Он снова сжал руку Фёдора, и в его взгляде читалась такая любовь и нежность, что Анисимов на мгновение забыл обо всех своих страхах и сомнениях. Он знал, что с Сергеем он может быть собой.       Они ещё немного посидели в кафе, обсуждая планы на вечер, а затем Фёдор засобирался на работу. Он ушёл с лёгким сердцем и твёрдой уверенностью в том, что всё будет хорошо. Впереди его ждал вечер, полный музыки, вина и, возможно, чего–то большего. И он впервые за долгое время был готов к этому.              

***

      Вечером, как и было оговорено, Сергей уже стоял у дверей дома Анисимова, в руках – две бутылки выдержанного бордо и букет тёмно–бордовых калл. Они как нельзя лучше отражали, по мнению Канева, сложный характер Фёдора: сдержанную элегантность и скрытую глубину чувств. Звонок, и дверь открылась. Фёдор стоял в дверях, одетый в простую белую рубашку и тёмные джинсы, выглядел немного взволнованным, но счастливым.       — Проходи, — сказал он, пропуская Сергея внутрь, — Я как раз закончил с ужином. Не шедевр, но голодным не останешься.       В гостиной царил полумрак, освещённый лишь торшером и огоньками гирлянды, развешенной над полками с пластинками. Аромат красного вина смешивался с запахом свежесваренного кофе.       — Садись, располагайся, — предложил Анисимов, указывая на кожаный диван, — Я сейчас поставлю что–нибудь из джаза, пока мы ужинаем.       Вечер прошёл в непринуждённой беседе, за бокалом вина и обсуждением музыки. Фёдор с гордостью демонстрировал свои винтажные пластинки, рассказывая истории о каждой из них.       Когда ужин был закончен, Анисимов подошёл к проигрывателю и поставил пластинку. Зазвучало танго Астора Пьяццоллы.       — О, танго? — удивился Сергей.       Фёдор, немного смутившись, кивнул:       — Да, люблю танго. Не только слушать. — И, прежде чем Сергей успел что–либо ответить, Анисимов протянул ему руку: — Не составишь компанию?       Сергей с удивлением принял приглашение. Он не подозревал, что Фёдор тоже увлекается танго. Взяв его за руку, он почувствовал лёгкую дрожь, но в глазах мужчины горел огонь. Музыка захватила их, повела за собой в страстном танце. Танго – это танец страсти, танец двух душ, сплетённых в едином ритме. В каждом движении чувствовалась энергия, желание, стремление друг к другу. Фёдор вёл уверенно, его тело излучало силу и грацию.       Они кружились в полумраке, забыв обо всём на свете. В этот момент между ними не было никаких преград, только музыка и страсть. Сергей смотрел в глаза Фёдора, видел в них отражение собственных чувств, собственное желание. Танец закончился, но они продолжали стоять, прижавшись друг к другу, тяжело дыша.       — Спасибо, — прошептал Сергей, и Фёдор в ответ лишь нежно коснулся его губ.       С каждой секундой поцелуй становился глубже, страстнее, вбирая в себя все невысказанные чувства, все желания, копившиеся днями. Сергей почувствовал, как ладони Фёдора скользят по его спине, прижимая всё ближе. Время словно остановилось, существовали только они, музыка и этот поцелуй, обещавший больше, чем любые слова.       И вот, сквозь тонкую ткань рубашки, Канев ощутил на своём животе отвердевшую плоть Анисимова. Это было больше, чем слова, чем любые признания. Это было проявлением истинной природы Фёдора, его глубинного желания, которое он так долго пытался скрыть от себя и от других. Он, наконец, позволил своему телу говорить за себя, разрешил себе быть тем, кем он на самом деле является.       Мысли метались в голове Сергея. Стоит ли идти дальше? Насколько далеко Фёдор готов зайти сегодня? Он боялся спугнуть этот хрупкий момент, разрушить только–только зародившееся доверие. Но все сомнения улетучились, когда Анисимов крепко сжал его руку, направляя её к своему пульсирующему члену. Это был явный знак, приглашение, на которое невозможно было не ответить.       Канев ответил на этот жест с нежностью и трепетом. Он чувствовал, как под его пальцами дрожит напряжённое тело Фёдора. Он целовал его страстно, но осторожно, словно боясь разбить хрустальный сосуд. Он хотел показать ему, что принимает его таким, какой он есть, со всеми его страхами и сомнениями.       Сергей аккуратно поглаживал сквозь тонкую ткань джинсов очертания готовой плоти, чувствуя, как с каждым движением, его член ещё больше набухает. Желание взяло верх над другими чувствами, и Канев расстегнул ширинку Фёдора, освобождая из тесных джинсов уже полностью налитый кровью орган. В полумраке комнаты он казался ещё более внушительным, живым и трепетным.       Когда тёплые пальцы Канева коснулись разгорячённой плоти, Фёдор с шумом втянул воздух. Это был звук освобождения, звук полного принятия ситуации. Он сейчас с мужчиной, и это всё, чего он, возможно, ждал всю свою сознательную жизнь. Сергей сжал орган и провёл по стержню, ощущая, как Фёдора пронзает дрожь.       Анисимов откинул голову назад, прикрыв глаза. Он отпустил контроль, доверившись чувствам и прикосновениям Сергея. Каждое движение, каждый поцелуй, каждое касание словно пробуждали в нём что–то новое, неизведанное, доселе скрытое под маской сдержанности и страха. Он больше не боялся, он жаждал.       Канев чувствовал, как под его руками напрягается и дрожит тело Фёдора. Он продолжал ласкать его уверенно и нежно, словно играя на музыкальном инструменте. Он знал, что сейчас самое главное – дать Фёдору почувствовать себя желанным и свободным.       Но и этого для Сергея казалось недостаточно, он вожделел Фёдора, желал попробовать его на вкус, желал ощутить всю твердь на своём языке, ощутить солоноватый вкус Анисимова. Больше не тратя времени, Сергей опустился на колени и наконец лицезрел вблизи достоинство Фёдора. В полумраке комнаты, подсвеченное лишь отблесками гирлянды, оно казалось произведением искусства – совершенным в своей наготе и силе.       Уверенно взяв член в руку, Канев провёл языком от основания до головки, уловив звук сдерживаемого стона Анисимова. Этот звук заставил Сергея вздрогнуть от наслаждения, он будто чувствовал, что сейчас имеет власть над этим сексуальным мужчиной. Потом обвёл головку языком и слизал каплю выступившей семенной жидкости.       Фёдор опустил голову и взглянул в глаза Сергею. В его взгляде читалось удивление, благодарность и зарождающаяся страсть. Посчитав это идеальным моментом, Сергей, всё ещё удерживая зрительный контакт, обхватил губами плоть Фёдора и начал посасывать, двигая головой.       Стоны Анисимова становились всё громче и откровеннее. Он запустил пальцы в волосы Сергея, то слегка оттягивая их, то нежно поглаживая. Каждое движение Канева отдавалось в нём волной наслаждения, расплавляя остатки страха и сомнений.       В этот момент они оба были во власти первобытного желания, в центре вселенной, где существовали только их тела, их чувства и обжигающая страсть, готовая выплеснуться наружу.       Дыхание Фёдора участилось, тело пробила мелкая дрожь, предупреждая о скором извержении. Он уже был готов вынуть свой орган изо рта Сергея, но тот не дал ему этого сделать, сильнее прижав к себе за бёдра. Больше сдерживаться не было сил. Крик вырвался из груди Анисимова, когда первая волна удовольствия накрыла его с головой. Он излил своё семя прямо в рот Сергею, обильно и жарко.       Канев вобрал в себя до последней капли сока Анисимова, и, дождавшись, когда орган начал мягчать, наконец выпустил его из себя. Поднявшись с колен, он слизнул с губы остаток жидкости, чем заставил Фёдора покраснеть, как мальчишку. Без слов, Сергей прижал к себе мужчину и страстно его поцеловал.       Фёдор ощутил свой вкус и вкус бордо на языке Канева, и это опьянило его. Он обвился руками вокруг шеи Сергея, отвечая на поцелуй с не меньшей страстью. Да, он и раньше проделывал это с женщинами, но это было совершенно иначе. С ними это было как ритуал, как необходимость, продиктованная обществом. А сейчас… Сейчас это было взрывом, бунтом, откровением.       С Сергеем всё казалось естественным и желанным. Не было ни стыда, ни страха, только безудержная потребность быть ближе, раствориться друг в друге. Он чувствовал себя обнажённым не только физически, но и духовно, словно Канев снял с него все маски и увидел настоящего Фёдора, того, кого он так долго прятал даже от себя самого.       В этот момент Фёдор понял, что больше не хочет прятаться. Он хотел быть с Сергеем, быть собой, быть свободным. Он прижался ещё сильнее к его телу, чувствуя тепло и силу, исходящие от него. И он знал, что этот вечер – только начало их истории.              

***

      Илона.       Звук открывающейся двери заставил Илону быстро вытереть слёзы. Резко накрывшая истерика, после ухода Нины, будто опустошила копилку отчаяния, оставив после себя лишь тупую боль и пустоту. Это был конец, Абрамова понимала, что между ней и Ниной уже никогда и ничего не будет. И если раньше она готова была цепляться за любую возможность, то сейчас, как ни странно, внутри рождалось что–то похожее на чувство собственного достоинства. Хватит. Больше она не станет докучать Веселовой и пытаться вызвать в той то, чего быть априори не может – любви к Илоне.       В этот момент на кухню зашла Таня. Увидев Илону, она нахмурилась.       — Что с тобой? — спросила она, присаживаясь за стол. — Где Нина?       Илона сделала глубокий вдох, стараясь говорить ровно.       — Ушла, — ответила она, отворачиваясь к окну.       — Ушла? Куда? — не унималась Таня.       Илона пожала плечами.       — Скорее всего, нахрен, из моей жизни…       Таня молча кивнула, подошла к кухонному шкафу, достала стакан и наполнила его водой. Сделав несколько жадных глотков, она выдохнула:       — Правильно, туда её. Нечего тебе нервы мотать.       Абрамова, решив сменить тему, спросила:       — А как там твой бракоразводный процесс?       Логинова скривилась.       — Да из–за всего этого дерьма меня весь день мутит. Ещё эти Федя с Серёжей, голубки хреновы.       Абрамова вопросительно приподняла бровь. Таня хохотнула, прикрыв рот рукой.       — Ты не поверишь, наш Серёженька спит с Анисимовым.       Илона была шокирована.       — Что? Да ладно!       Таня улыбнулась, но тут же скривилась от снова нахлынувшего недомогания, роясь в шкафу, где Илона хранила лекарства.       — Да, буквально полчаса назад Фёдор сознался мне в этом в кафе, после того как я попросила его о помощи – подыскать мне юриста, — сказала Логинова и тут же недовольно добавила: — У тебя вообще есть хоть что–то от отравления? Ты же всё–таки врач, Абрамова!       — Ну, предпочитаю обходиться без них, пока совсем не прижмёт, — ответила Илона, наблюдая за копаниями Тани в шкафу. — А что случилось–то? Отравление? Чем умудрилась?       Логинова выудила из завалов какую–то баночку и принялась изучать этикетку.       — Да не знаю, весь день мутит. Только сейчас вроде отпустило немного. Даже стошнило прямо на парковке у суда. Представляешь, какой позор?       Илона нахмурилась.       — Слушай, а может, тебе не от отравления таблетки нужны?       Таня отмахнулась.       — Да ну, брось. С чего вдруг?       — Ну, не знаю, тошнота, рвота… На твоём месте я бы первым делом тест на беременность купила, — предположила Абрамова, скрестив руки на груди.       Логинова фыркнула, закатив глаза.       — Беременность? Смешно. Мне скоро климакс стукнет, а ты про беременность заладила, — пробурчала она, но что–то в голосе выдавало неуверенность.       Незаметно для Илоны она достала телефон из кармана и быстро пролистала календарь. Сердце пропустило удар. Четвёртый день задержки.       «Да быть не может,» — пронеслось в голове, но против цифр не попрёшь.       Она постаралась взять себя в руки, отложила баночку с лекарством и повернулась к Илоне, стараясь говорить как можно более спокойно.       — Илонка, ну ты чего? Какой тест? У меня, наверное, предклимакс уже вовсю бушует. У матери, помню, в сорок два уже началось, я, скорее всего, в неё пошла. Так что все эти тошнотики и прочие прелести – просто гормональная перестройка. Да и вообще, с чего бы мне беременной быть?       Таня попыталась рассмеяться, но получилось как–то натянуто и неестественно.       — Ну, знаешь ли, с твоими последними «романами», предосторожность не помешает. Вы хоть предохранялись? — Илона прищурилась, наблюдая за реакцией женщины.       Логинова резко побледнела и покачала головой. Илона закатила глаза.       — Ну, ты как ребёнок малый, ей богу! Взрослая женщина, а о таких вещах не думаешь!       — Да ладно тебе, — пробормотала Таня, избегая взгляда Илоны. — У тебя случайно теста нет?       Илона усмехнулась.       — Мне–то он зачем?       — Ну, не знаю… Вдруг завалялся?       — Видимо, ты забыла, я с мужчинами не сплю, — напомнила Илона, возвращаясь к своему созерцанию пейзажа за окном.       Таня уставилась на Илону, прищурившись.       — Погоди, ты хочешь сказать, что ни один дружочек так и не побывал в друзьях у младшей Абрамовой? — она выделила последнее слово, ехидно усмехаясь. — Неужели ни один мальчик не затерялся в твоих лабиринтах?       Абрамова медленно обернулась, оценивая выражение лица Тани.       — Знаешь, Тань, я всегда предпочитала женскую компанию, даже когда ещё не осознавала до конца, что к чему. Так что, можно сказать, я с рождения лесбиянка, просто долго не могла найти инструкцию по применению, — она подмигнула, стараясь разрядить обстановку. — Мой компас всегда указывал в сторону прекрасных дам, а попытки перепрограммировать его приводили лишь к системным сбоям.       Логинова хмыкнула, но в её глазах мелькнула улыбка.       — Ладно, убедила. Но всё равно, удивительно, что за столько лет ни один смельчак не пытался тебя переубедить. Наверное, все боялись твоей язвительности.       — О, поверь, попытки были, — отмахнулась Илона. — Но после пары колких замечаний и ледяного взгляда, энтузиазм обычно угасал. В конце концов, лучше сразу обозначить границы, чем потом объяснять, почему пересечение было несанкционированным.       — Справедливо, — вздохнула Таня. — Тогда придётся мне всё–таки идти в аптеку.       Абрамова, отвернувшись от окна, с интересом наблюдала за Таней.       — И что будешь делать, если залетела? — спросила она, приподняв бровь.       Логинова махнула рукой, изображая беспечность.       — Да навряд ли это беременность, просто нервы. Бракоразводный процесс, Федя с Серёжей, все дела…       Но тут же замолчала, задумчиво нахмурившись. Действительно, а что она будет делать? В голове промелькнули обрывки недавнего разговора с Антоном, потом она вспомнила Фёдора. Легкомысленные встречи, мимолётные увлечения, попытки заглушить боль одиночества. И теперь – возможная беременность.       В мыслях промелькнуло ругательство в собственный адрес. Как она могла быть такой беспечной? Не она ли твердила Толику, что в её–то возрасте нужно особенно тщательно следить за здоровьем, предохраняться от всякой заразы? Тогда вопрос стоял даже не в беременности. Но, видимо, эйфория свободы вскружила голову, и она забыла о всякой осторожности. Теперь расплачиваться?       Через двадцать минут Таня вернулась из аптеки, тяжело дыша. На кухонный стол с грохотом приземлился пакет, из которого Логинова нервно вывалила содержимое: семь тестов на беременность разных марок, упаковку валерьянки, пачку успокоительного чая и бутылку минералки.       Илона оглядела этот хаотичный набор и с удивлением приподняла бровь:       — Тань, зачем тебе семь тестов? Ты что, перепроверять собралась?       Логинова, суетливо открывая пачку тестов, отмахнулась:       — Чтобы наверняка! Вдруг какой бракованный попадётся. И вообще, так спокойнее.       Захватив с собой все тесты, баночку для анализов и бутылку минералки, она решительно направилась в туалет. Илона осталась на кухне, чувствуя нарастающее беспокойство.       Прошло десять минут, а Логинова всё не выходила. Илона начала нервно ёрзать на стуле. В конце концов, не выдержав, она подошла к двери туалета и постучала:       — Тань, ты там как? Всё в порядке? Может, тебе помощь нужна? Вдруг ты уже забыла, как тест делается?       Ответа не последовало. Абрамова снова постучала, на этот раз настойчивее. Тишина. Нехорошее предчувствие кольнуло сердце. Без колебаний Илона повернула ручку и открыла дверь.       Картина, представшая её глазам, была хаотичной. Коробки от тестов валялись на полу, вперемешку с обрывками инструкций. Сама Логинова сидела на кафельном полу, привалившись спиной к стене, и обхватив голову руками, тихо рыдала. Прямо перед ней на раковине валялись использованные тесты. На всех семи отчётливо виднелись две полоски.       Услышав шаги, Таня подняла заплаканное лицо. Глаза покраснели, губы дрожали. Она смотрела на Илону с отчаянием, плескавшимся в глубине её зрачков. И, собравшись с силами, произнесла единственное слово:       — Пиздец.       Илона присела рядом с Таней на холодный кафель. Обняла за плечи, прижала к себе. Таня в ответ уткнулась ей в плечо и зарыдала ещё сильнее, навзрыд, как маленький ребёнок. Илона молча гладила её по спине, пытаясь хоть как–то успокоить. Слова казались лишними.       Через некоторое время рыдания стали тише, перешли в всхлипы. Таня отстранилась, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и виновато посмотрела на Абрамову.       — Извини, расклеилась тут, — пробормотала она. — Не знаю, что на меня нашло.       — Все нормально, Тань. Выпусти пар, — мягко ответила Илона. — Что дальше делать планируешь?       Логинова пожала плечами.       — Понятия не имею. Аборт?       Илона внимательно слушала, не перебивая. Она знала, что сейчас главное – дать Тане выговориться.       — Рожать? От кого – от юнца с едва проклюнувшейся бородкой? Или от альфача, который только сейчас осознал, что гей? Я в жопе, Илон. В полной жопе. Мне сорок три года, я развожусь, моей дочери восемнадцать, как она будет смотреть на меня? — выдохнула Таня, хватаясь за голову. — Это же кошмар! Я буду выглядеть как сумасшедшая старуха, пытающаяся угнаться за молодостью.       Абрамова крепче сжала её плечо.       — Тань, послушай, ты не старуха. Ты красивая, умная, интересная женщина. И то, что тебе сорок три – это не приговор, а просто цифра. А насчёт дочери… да, Васе будет непросто, но она взрослая девочка, она поймёт. И, в конце концов, это твоя жизнь, твоё решение. Не нужно жить ради чьих–то ожиданий.       Логинова подняла на Илону взгляд, полный сомнений.       — Легко тебе говорить. Ты всегда была независимой, делала, что хотела. А я… я всегда боялась чужого мнения. Боялась осуждения.       Илона вздохнула. Она понимала Таню, но сейчас нельзя было позволить ей увязнуть в жалости к себе.       — Тань, сейчас не время бояться. Сейчас время принимать решение. Подумай, чего ты действительно хочешь. Хочешь ли ты этого ребёнка? Сможешь ли ты его воспитать? Если да, то всё остальное – ерунда. Найдутся и деньги, и поддержка. А если нет… ну, тогда есть другие варианты. Но главное – сделай то, что будет правильно для тебя.       Таня поднялась с пола, тяжело вздохнула и посмотрела на своё отражение в зеркале.       — Беременная в сорок три? Ну и цирк, — прошептала она, поправляя растрепавшиеся волосы.       Таня отвернулась от зеркала и, словно в бреду, направилась к выходу из ванной. Абрамова пошла следом, настороженно наблюдая за её движениями. Логинова остановилась посреди кухни, уставившись в пустоту.       — Не могу я, Илон. Не потяну. Я обосру всю жизнь Каневу, если рожу. Он только вроде как нашёл свою любовь, да и с сыном начал снова общаться, а тут я ему ребёнка подкину на старости лет? Нет, этого он не заслуживает. Да и я… я не готова к этому. Я не хочу! – выпалила Таня, сжимая кулаки. — Хочу жить для себя, хочу путешествовать, хочу новых романов! А не пелёнки–распашонки и бессонные ночи.       Илона нахмурилась.       — Подожди, а Серёжа тут при чём? Я что–то пропустила?       Таня обернулась к Илоне, и на её лице отразилась странная смесь растерянности и истерики.       — Ну, как при чём? Я беременна либо от его нынешнего любовника, и Серёжа будет «отчимом», — она выделила последнее слово кавычками, — либо… — она запнулась, — либо я беременна от Антона, и тогда Канев станет дедушкой! — Логинова истерически хохотнула, хватаясь за живот. — Представляешь картину? Серёженька, поздравляю, ты дедушка, или отчим! Это же просто грёбаный мексиканский сериал!       Илона с ужасом смотрела на Логинову. Ей вдруг стало страшно за Таню. Нервный срыв, истерика, безумный смех… Она подошла ближе и попыталась взять её за руку, но Таня отшатнулась.       — Не трогай меня! Не подходи! — закричала она, замахав руками. — Я сейчас наговорю тебе лишнего, потом жалеть буду! Лучше оставь меня одну! Мне нужно подумать… Всё обдумать…       Таня выбежала из кухни, хлопнув дверью своей нынешней спальни. Абрамова осталась стоять посреди кухни, оглушённая случившимся. Она понимала, что сейчас Таню лучше оставить одну. Ей нужно время, чтобы прийти в себя и принять решение. Но как она сможет остаться в стороне, когда подруга находится в таком состоянии?       Просидев в тягостных раздумьях около часа, Илона всё же решилась. Тихонько постучав в дверь спальни Тани и не дождавшись ответа, она приоткрыла её. Логинова лежала на кровати, отвернувшись к стене. В комнате было темно и тихо. Илона неслышно подошла к кровати и села рядом. Несколько минут она просто молча смотрела на Таню, давая ей понять, что она рядом.       — Тань, я здесь, — тихо произнесла Илона. — Если захочешь поговорить, я выслушаю. Если захочешь просто помолчать, я буду молчать вместе с тобой. Просто знай, что ты не одна.       Абрамова так и сидела молча, пока Таня не повернулась к ней лицом.       — Мне страшно, Илон, — прошептала Таня.       — Я знаю, но вне зависимости от того, что ты решишь, всё будет хорошо, — прошептала Илона в ответ.