Fall in love

Шрамы на руках Джисона сплетались в причудливый узор, словно карта его личной войны. Каждый из них —  напоминание о боли, о битвах, о потерях. Он машинально провел пальцем по неровной линии, обрывающейся у самого запястья. Рукав кофты, разорванный в спешке при побеге со склада, обнажал часть этого печального полотна. Появление Минхо было безрассудным, но Джисон не мог отрицать, что чувствует облегчение. Пусть они и находятся в шатком положении, пусть их обвиняют в халатности, он знал, что Минхо и остальные пытались его спасти. Дверь в кабинет маршала Чана с грохотом закрылась за спиной Джисона, оставив его наедине со своими мыслями и растущим чувством вины. Внутри, за стенами, разгорался настоящий шторм. Громкие голоса Чана и Минхо доносились до Джисона, словно раскаты грома, предвещающие неминуемую бурю. Минхо не умел молчать, особенно когда дело касалось справедливости. Джисон мог представить, как он сейчас доказывает свою невиновность, как яростно защищает их. — Ты хоть понимаешь, что вы натворили, Ли Минхо?! Халатность! Безответственность! Вы покинули станцию без разрешения! — Мы не могли поступить иначе, маршал, — начал Минхо ровным, спокойным голосом, он тяжело вздохнул, продолжив, —  жизнь Джисона была в опасности. — Опасности?! Вы сами создали эту опасность! Вы своими действиями поставили под угрозу безопасность всего рубежа! — глаза маршала Бана яросто горели в полусумрачном помещении, верхнее освещение было выключено, и комнату освещал лишь свет с улицы через огромные окна позади рабочего стола маршала, он то и дело ударял кулаком по деревенной поверхности, не зная куда выместить всю злость, — а если бы была атака кайдзю?! Что бы вы делали, Ли Минхо? Где был бы ваш хваленый "Либит"? Гулял бы по городу?! — Мы бы успели вернуться. Мы всегда успеваем. — Да, конечно, — Чан прикусил нижнюю губу и кивнул своим мыслям, — а я верю в сказки про единорогов. Вы подвергли риску тысячи людей, Минхо! Ты осознаешь это?! — Я осознаю, что мы спасли жизни, —  жестко ответил Ли, — а ты, вместо того чтобы благодарить нас, обвиняешь в халатности! — Благодарить?! — марашал вновь громко ударил по столу, и ваза стоявшая сверху качнулась, падая на жесткий плиточный пол, — да ты хоть понимаешь, что натворил?! Ты убил Ганнибала Пака! Ты убил человека, который нас, сука, финансировал! — Он работал не на благо человечества, маршал, — цокнул Минхо, презрительно закатывая глаза. — Пак имел власть в городе, его слушались и ему подчинялись. Блять, какой же ты сопляк еще. — Ганнибал ставил над людьми эксперименты! Он хотел заставить Феликса войти в дрифт с кайдзу! — Эксперименты?! — хохотнул Чан, — это все домыслы, Минхо! У нас, блять, нет никаких доказательств! — У нас есть Джисон. Он все знает. Он говорил с Паком. — Джисон?! Ты хочешь сказать, что я должен поверить словам пилота, который сбежал со станции?! Который нарушил все правила и протоколы?! Минхо сжал руки в кулаки, оставаться спокойным с каждой секундой становилось все труднее и труднее. Ситуация казалась абсолютным цирком. — Джисон не сбежал, он просто вышел. Как выхожу я или любой другой солдат с бумажкой. — Хватит! Я не хочу больше ничего слышать! Ты превысил свои полномочия, Ли Минхо! Ты убил человека! Ты нарушил приказ! Ты пойдешь под трибунал! — Под трибунал?! — Минхо усмехнулся, но в голосе его не было ни тени веселья, —  ты совсем ебанулся? За то, что я попытался остановить безумца?! — Ты должен был сообщить об этом! Ты должен был обратиться ко мне! Ты должен был действовать по протоколу! А ты взял закон в свои руки! —  И что бы ты сделал, Чан? — Минхо в два шага преодалел расстояние до маршаловского стола, опираясь ладонями на него, он нависнул над Баном и злобно выплюнул, — позвал бы Пака на чай и попросили бы его прекратить свои "эксперименты"? — Заткнись, Ли Минхо! Ты будешь говорить, когда тебя спрашивают! — Я не буду молчать, когда ты несешь хуйню! Я не буду молчать, когда вижу, как невиновные люди страдают! — Ты заплатишь за это, Ли Минхо. Ты заплатишь за свою дерзость. Ты заплатишь за свою халатность. Ты заплатишь за убийство Пака. — Я готов заплатить любую цену, маршал, — Минхо смотрел Бану прямо в глаза, —  но я не жалею ни о чем. Я сделал то, что должен был сделать. И я сделаю это снова, если потребуется. — Знаешь, я даже рад, что ты больше не выйдешь в город. Перестанешь потакать Чонину. — Это ему необходимо, больной ты ублюдок. — Ты уверен? Сколько ты был с ним, когда он пришел в себя? Ни дня Минхо. Откуда тебе знать, как прошло его восстановление. Откуда тебе знать, что боль его психологическая, а не физическая. Откуда тебе знать? Ведь тебя не было рядом. — Замолчи, — прошипел Минхо, отталкиваясь от стола. Разговор потерял всякий смысл, хотелось просто скорее убраться из чужого кабинета. — Ты приходишь к нему, когда плохо тебе, ластишься и насыщаешься, а потом бросаешь. Так что поверь, я знаю намного больше. — Что будет с "Либит" теперь? — спросил Минхо, уже готовясь открыть дверь и уйти подальше. — Ты больше никогда не сядешь в егерь! Ты закончишь свою карьеру здесь! — Моя карьера не имеет значения, маршал, — прошептал Ли, — главное, что все в безопасности. Джисону было велено оставаться снаружи. Ждать. Оценивать свои шрамы. Считать полоски на стене. Он прекрасно понимал, что происходит. Его "несдержанность", как это мягко назвали, повлекла за собой последствия для всех. Минхо, Сынмин, Чанбин, Чонин —  все они поставили на кон свои карьеры, свою свободу, возможно, даже свои жизни, чтобы помочь ему. И теперь им приходилось платить за это. Он опустил взгляд на свои руки, на истерзанную кожу. Раз полоска, два полоска… Когда-то давно, в темные времена, нанесение вреда себе помогало ему справляться с паникой. Физическая боль становилась якорем, отвлекающим от внутреннего хаоса. Но сейчас… Сейчас физическая боль казалась ему незначительной царапиной на фоне огромной, кровоточащей раны, зияющей в его душе. Физическая боль его больше не пугала. Он привык к ней, она стала частью его жизни. С Джисоном всегда было как-будто что-то не так. К сожалению, сейчас вся боль, весь ужас, сконцентрировались внутри. Ему было больно за Феликса, за которого переживал больше всего. Ему было жаль Минхо, за его благородство, за его верность, которая сейчас обернулась против него. Жаль рядовых, которые, несмотря на свой юный возраст, проявили такую смелость и преданность. И больше всего ему было жаль себя. За то, что позволил своим страхам и сомнениям взять над ним верх. За то, что не смог вовремя заметить опасность, прячущуюся в городе. За то, что оказался таким слабым, таким беспомощным. Мысли роились в голове, словно потревоженный улей. Его грызла вина, чувство ответственности за то, что произошло. Он понимал, что его действия, его решения, привели к этой ситуации. Он был катализатором, спровоцировавшим хаос. Он отвернулся от стены, от бессмысленных полосок, и посмотрел в окно. За окном простирался плацдарм, огромный, равнодушный, живущий своей жизнью, не подозревая о той драме, которая разворачивалась за этими стенами. Он смотрел на мерцающие огни и чувствовал себя крошечной песчинкой в огромной вселенной. Он не знал, что его ждет в будущем. Он не знал, какое решение примет маршал Чан. Но он знал одно: он должен быть сильным. Он должен быть готов принять последствия своих действий. Он должен быть готов бороться за свою правду, за своих друзей, за свою свободу. Даже если для этого ему придется пожертвовать всем, что у него есть. Дверь с грохотом распахнулась, и Минхо вышел из кабинета маршала Чана, словно разъяренный бык. Его лицо было красным от гнева, его кулаки были сжаты, а взгляд горел яростью. Он прошел мимо Джисона, не удостоив его даже взглядом, и остановился у окна, словно пытаясь сдержать ураган внутри себя. Звук захлопнувшейся двери оглушил Джисона, вырвав его из мрачных раздумий. Он вздрогнул, резко обернувшись к Минхо. В глазах мелькнула надежда, что сейчас он увидит поддержку, понимание, хоть какое-то утешение. Но Минхо был напряжен, словно натянутая струна, его движения были резкими, отрывистыми. Джисон почувствовал, как внутри зарождается леденящий страх. Что-то пошло не так. Очень не так. Минхо остановился спиной к Джисону. Молчание давило, словно тяжелая плита. Он стоял неподвижно, словно каменная статуя, и Джисон чувствовал, как между ними растет стена. Наконец, Минхо заговорил, не поворачиваясь, его голос был холодным, жестким, чужим: — Почему ты сбежал? Этот вопрос, брошенный как кость собаке, был словно удар под дых. Джисон ожидал всего, чего угодно —  упреков, обвинений, гнева, но не этого ледяного безразличия. В голосе Минхо не было ни тепла, ни сочувствия, только сухая констатация факта. Джисон растерялся. Он не знал, что ответить. Как объяснить Минхо весь тот ужас, который он пережил, все те сомнения, которые терзали его душу? Как рассказать о безумных планах Пака, о его охоте на Феликса? Слова застряли в горле, словно ком. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался лишь невнятный хрип. — Ты спишь с Хенджином, — пробормотал он, запинаясь. Минхо молчал, ожидая объяснений. Но Джисон молчал в ответ, тонущий в пучине страха и вины. Он чувствовал, как рушится мир, который они строили вместе, как уходит то доверие, которое было между ними. Вопрос Минхо разделил их на "до" и "после". И Джисон понимал, что теперь ему придется заплатить за свою "несдержанность" полную цену. Цена эта может быть выше, чем он мог себе представить. — Напомни, какое это отношение имеет к тебе? Ты мой парень? Мой муж? Мой хотя бы, мать твою, друг? Джисон, я тебе просто отсосал. Джисон буквально ощутил, как его пронзает холодный ветер, исходящий от Минхо. Он привык к его едким шуткам, к саркастическим подколам, даже к его раздражительности. Все это было частью Минхо, частью их динамики, частью той связи, что между ними существовала. Но этот ледяной тон, это отчуждение, этот холод… это было чудовищно. Это было хуже любых оскорблений. Он почувствовал себя маленьким, ничтожным, выставленным на обозрение со всеми своими слабостями и страхами. Слова застряли в горле, словно кость, не давая ему дышать. Ему хотелось оправдаться, объяснить, но как объяснить то, что он сам не мог понять до конца? И тут его словно окатили ледяной водой. Неудобная, болезненная, но безусловная правда пронзила его, как молния. Ревность. Именно она, глупая, иррациональная ревность, подтолкнула его к краю пропасти. Минхо… Он ведь не принадлежал ему. У них была связь, да, сильная связь, возникшая еще до дрифта, когда Минхо испытвал его с другими кандитами, возможно, даже раньше, когда они пересеклись взглядами на вертолетной площадке в день прилета Тихоокеанских. Но это не давало ему права контролировать Минхо, диктовать ему, с кем общаться и как себя вести. Джисона ткнули носом в эту неудобную правду. Он и правда не имел права на ревность. Он не был вправе требовать от Минхо чего-то, что тот не хотел давать. Ему стало стыдно. Стыдно за свою слабость, за свою глупость, за свою эгоистичную ревность, которая чуть не стоила жизни Феликсу и чуть не сломала их отношения с Минхо. Он опустил голову, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Он хотел провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в темноте, лишь бы не видеть этого разочарования в глазах Минхо. — С чего ты взял что я сплю с Хенджином? —  тем временем продолжил Минхо. — Феликс видел в дрифте с Хваном. — Феликс видел в дрифте, — повторил за ним Ли, —  отвратительно. Отвратительно, что вы выносите весь мусор из дрифта и обсуждаете это как две курицы. — Я… я знаю, —  прошептал Джисон, еле слышно, — я не должен был… Но Минхо не дал ему закончить. Его голос, все еще холодный, но уже с оттенком горечи, прервал его: — Дело не в этом, Джисон, —  сказал Минхо, все еще стоя спиной к нему, — дело в том, что тебе было легче поверить Феликсу, чем обсудить все со мной. — Мне жаль. — В основе дрифта —  доверие. И я тебе больше не доверяю, Джисон. Слова Минхо вонзились в Джисона, словно отравленные стрелы. "Не доверяю." Эта фраза эхом отдавалась в его голове, обнажая самую суть их проблемы. Он смотрел на спину Минхо, удаляющуюся, словно символ их разрушающихся отношений, и чувствовал себя совершенно потерянным. Он не знал, что ответить. Как оправдаться? Как доказать, что он заслуживает доверия Минхо, когда его собственные действия говорили об обратном? Доверие. Он всегда считал, что оно есть между ними, несмотря на то, что им не пришлось испытывать друг друга и притераться годами, оно просто вспыхнуло во время их тренировочного спарринга с боа, и он думал, что доверие между ними— это нечто само собой разумеющееся. Но слова Минхо заставили его взглянуть на ситуацию под другим углом. Может быть, он никогда и не доверял Минхо по-настоящему. Может быть, его ревность, его страхи, его неуверенность в себе всегда стояли между ними, словно невидимая стена. И тут до него дошло. Доверие — это не просто слово, это не просто чувство. Это фундамент, на котором строится все. Особенно в их случае. Доверие — это основа для дрифта. Без него дрифт невозможен. Без него они не смогут побеждать кайдзю. Без него они не смогут спасти мир. И в этот момент Джисон понял, что у них его больше нет. Точнее, его болото кипящих чувств поглотило его. Он сам разрушил этот фундамент, своими страхами и своей ревностью. Он отравил их связь, заполнил ее неуверенностью и сомнениями. Он вспомнил свои ощущения во время дрифта с Минхо. Как часто он сомневался, как часто боялся, как часто не хотел передавать контроль ситуации, не смотря на то, что знал, Минхо вытянет его любой ценой. Он всегда восхищался способностью Минхо доверять ему, даже когда он сомневался в себе. Минхо всегда верил в него, даже когда он сам в себя не верил. И как же Хан отплатил ему за это? Предательством. Недоверием. Ревностью. Джисон закрыл глаза, чувствуя, как по щекам катятся слезы. Он потерял нечто большее, чем просто доверие Минхо, потерял часть себя, потерял ту связь, которая делала их сильнее, которая делала их командой. Комната встретила Минхо гнетущей тишиной, словно стены сговорились давить на него, усиливая и без того бурлящий внутри гнев. Никогда раньше, даже после трагедии с Чонином, когда горечь поражения сдавливала горло, стены не казались такими враждебными. Обычно комната была его убежищем, местом, где он мог отдохнуть от постоянного напряжения, выпить кофе или просто немного побыть в одиночестве. Но сейчас она казалась клеткой, подчеркивающей его бессилие и несправедливость. Злость обжигала кровь, заставляя мышцы сводить судорогой. Он больше не мог сдерживаться. Злость требовала выхода, кричала, рвала на части изнутри. Первым под руку попался стоявший на полке макет егеря "Либит". Он летел в стену с такой силой, что пластик разлетелся на мелкие осколки, словно кости раздавленной птицы. Словно, разорвав игрушку,он пытался вырвать злость из себя. Затем полетели книги. Тяжелые тома по механике, по тактике ведения боя, по истории противостояния с кайдзю. Они с грохотом обрушивались на пол, словно рушащиеся идеалы и надежды. Он больше не хотел знать ничего об этих правилах, об этих протоколах, которые оказались бессильными перед лицом реальной угрозы. Кружка с кофе, подаренная Хваном на день рождения, разлетелась на мелкие кусочки, забрызгав стену кофейной гущей. Этот подарок, символ дружбы и поддержки, стал жертвой его ярости. Теперь не только макет "Либит" был сломан, но и кусок его души. Полка не выдержала натиска. Она с треском обрушилась на пол, погребая под собой фотографии, личные вещи, сувениры из разных стран. Все это — обломки его прошлой жизни, жизни, которая больше не казалась такой безоблачной и счастливой. Он сорвал со стены плакат с изображением егеря "Страйкер Эврика", которым когда-то восхищался. Разорвав его на мелкие клочки, он бросил их на пол, словно выплеснул свою ненависть к системе, к власти, к тем, кто отдает приказы, не заботясь о последствиях. В конце концов, его взгляд упал на маленький кофейный столик, стоявший посреди комнаты. Он был хлипким, дешевым, но он был дорог Минхо. За ним они часто сидели с Джисоном, пили кофе, болтали о всякой ерунде, строили планы на будущее. Этот столик был символом их связи, порожденной дрифтом. Минхо схватил столик и с яростью швырнул его об пол. Ножки подломились, столешница треснула, и он превратился в груду обломков. И вместе с ним, казалось, рухнуло что-то внутри Минхо. Измученный, опустошенный, он опустился на пол рядом с обломками. Злость постепенно отступала, оставляя после себя лишь усталость, разочарование и пустоту. Вокруг валялись осколки его прошлой жизни, свидетельства его ярости и бессилия. Он сидел в тишине, среди этого хаоса, чувствуя себя сломленным и потерянным. Минхо мученически застонал не только от злости и бессилия, но и от боли, от осознания того, что он мог потерять все, что ему дорого. Минхо всегда был крепостью. Сдержанный, собранный, непроницаемый. С детства он усвоил урок: эмоции —  это слабость. Их нужно держать под контролем, подавлять, искоренять. Он выучился не чувствовать ничего, выстроил вокруг себя непробиваемую броню, за которой скрывал все свои страхи, сомнения и надежды. Всю свою жизнь он посвятил службе, следовал правилам, выполнял приказы. Он был идеальным солдатом, машиной для уничтожения кайдзю. Он был Ли Минхо, пилот "Либит", гордость корпуса егерей. Но потом появился Джисон. Неудержимый, эмоциональный, импульсивный. Джисон был полной противоположностью Минхо. Он не умел сдерживать свои эмоции, он выплескивал их наружу, как бурный поток. Он смеялся громко, плакал навзрыд, злился яростно. Джисон был живым воплощением эмоций. И он, словно вирус, заразил в дрифте Минхо своей эмпатией. Он научил его чувствовать. Он научил его сопереживать. Он научил его любить. Сначала Минхо сопротивлялся. Ему было неуютно в этом новом мире эмоций. Ему казалось, что он теряет контроль над собой. Но постепенно он начал привыкать. Он начал понимать, что эмоции — это не слабость, а сила. Они делают его сильнее, делают его человеком. Но сейчас, в этой разрушенной комнате, среди обломков своей прошлой жизни, Минхо чувствовал, что эмоции его разрывают на части. Гнев, разочарование, боль, страх —  все это бушевало внутри него, словно ураган. Он понимал, что во всем виноват Джисон. Это он разрушил его броню, выпустил на свободу его эмоции. Но он не мог злиться на Джисона. Он был благодарен ему, благодарен за то, что он открыл ему новый мир, за то, что он сделал его человеком. Но в то же время он чувствовал себя преданным. Джисон нарушил его покой, перевернул его жизнь с ног на голову. И теперь он должен был расплачиваться за это. Минхо сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить бушующие внутри эмоции. Он должен был найти в себе силы, чтобы пережить этот шторм. Он должен был вернуть себе контроль над собой. Он должен был стать прежним Минхо, но уже с новым пониманием мира. Он должен был стать лучше. Чонин вошел в комнату осторожно, словно ступая по минному полю. Его трость, обычно такая уверенная и ритмичная, сейчас тихонько постукивала, стараясь не нарушить царящую здесь гнетущую атмосферу. Он переступал через осколки, книги, разорванную бумагу — свидетельства бури, пронесшейся здесь недавно. Чонин видел, что Минхо выплеснул всю свою ярость, и теперь остался лишь опустошенный человек, сидящий на полу среди обломков. Ян понимал его, как никто другой. Он тоже переживал потери, тоже чувствовал бессилие перед лицом несправедливости. Дойдя до дивана, он тяжело опустился на него, чувствуя, как нога ноет от перенапряжения. Одной рукой он потянул Минхо к себе, приглашая облокотиться между его разведенных ног. Минхо не сопротивлялся, словно кукла, лишенная воли. Он просто уткнулся лицом в живот Чонина, и тот почувствовал, как его тело вздрагивает от беззвучных рыданий. Минхо плакал тихо, без слез, без крика. Лишь изредка вздрагивающие плечи и дрожащее дыхание выдавали его отчаяние. Чонину было больно видеть его таким сломленным. Он знал, что Минхо всю жизнь сдерживал свои эмоции, и сейчас они вырывались наружу, словно прорвавшаяся плотина. Он зарылся пальцами в волосы Минхо, массируя кожу головы, пытаясь хоть немного успокоить его. Чонин не знал, что сказать, какие слова утешения подобрать. Он просто был рядом, давая ему почувствовать поддержку и понимание. Чонин потянулся рукой к старому радиоприемнику, к счастью, уцелевшему. Он крутнул включатель, и по комнате разлились тихие, успокаивающие мелодии. Музыка группы, которая обычно помогала Минхо расслабиться. Он надеялся, что музыка хоть немного отвлечет его от мрачных мыслей. Он знал, что Минхо нужно время, чтобы прийти в себя. Но он также знал, что он не оставит его одного. Он будет рядом, поддерживая его, пока тот не встанет на ноги. Чонин молча обнимал Минхо, позволяя ему выплакаться. Он чувствовал его боль, его страх, его отчаяние. И он знал, что вместе они смогут пережить все. Они всегда справлялись. Музыка лилась, заполняя комнату теплом и уютом. И в этой тихой, спокойной атмосфере, Минхо начал постепенно успокаиваться. Его плечи перестали вздрагивать, дыхание выровнялось. Чонин продолжал массировать его волосы, посылая ему свою любовь и поддержку. — Покурим?