Их свело небо

В срочном порядке Джона упекли в больницу, там переодели в дурацкую пижаму, которая всегда казалась ему глупой, осмотрели травмы и оказали посильную медицинскую помощь. Как выяснилось, то ребро, повреждённое ещё на ринге, почти успело зажить, но усилиями Эдуарда сломалось второй раз, а на соседнем осталась трещина. Голове досталось небольшое сотрясение, а по всему телу осталось множество более мелких ран, синяков и ссадин – так сказал Джону врач, после чего удалился, прописав неделю покоя под наблюдением. Джона такая новость, конечно, не обрадовала: целую неделю он лежать точно не планировал, надеялся, что удастся отделаться за день или два. К тому же, часы приёма закончились, а это значило, что в ближайшее время никто не сможет навестить его и хоть как-то разбавить скучное пребывание в четырёх белых стенах. Оставалось лишь уныло смотреть в окно, лицезрения медленный, завораживающий закат, и скучно дожидаться того момента, когда, несмотря на боль, начнёт клонить в сон. Вот поэтому Джон так сильно не хотел в больницу. Уж лучше лежал бы дома, перед телевизором, с доступом к тёплой ванне, со вкусной едой, со всеми удобствами… Но из-за чужого упрямства теперь был вынужден скучать в этом отвратительном месте, в этой отвратительной пижаме, мирясь с раздражающим гулом ламп и запахом едких лекарств.       От скуки с новой силой захотелось покурить и – вот незадача! – на территории больницы подобным заниматься нельзя, а на улицу в такое время Джона никто не выпустит. Тогда, может никто не заметит..? Преодолевая боль, Джон аккуратно поднялся с койки и пробрёл к единственному в палате окну. Открыл его нараспашку, опёрся на локти, чтобы хоть сколько-то уменьшить нагрузку, и с наслаждением закурил свои припрятанные в прикроватной тумбочке сигареты. Чувство горечи привычно отрезвило, на долю секунды словно утоляя боль, вечерний прохладный ветерок подхватил пару прядей, небрежно задвинув их на глаза, вынуждая поморщиться. Тёмные очки Джону разрешили оставить, но коварный ветер, обойдя все препятствия, чудесным образом умудрился задвинуть волосы прямо на глаза, как-то просунув их прямо под очками. Удивительное упорство, особенно для случайного природного явления. Джон убрал пряди с лица и тут же испуганно пошатнулся: какая-то тень внезапно промелькнула перед глазами в устрашающей близости. Не отдавая отчёта своим действиям, Джон резко отскочил, чуть не выронив сигарету, и тут же согнулся от вспышки боли, едва не потеряв равновесие. Знакомая тёплая рука быстро перехватила его за запястье, не позволив упасть. Внезапной тенью оказался Линч, приземлившийся на оконную раму, чтобы тайком пробраться в палату.       — Эй, это моя фишка! — только и смог выдавить удивлённый Джон, привычно сведя всё в шутку, скрыв за нервной улыбкой страшный приступ боли от резких движений.       — Прости, не хотел тебя напугать, — Линч потянул Джона за руку, помогая надёжно встать на ноги, и влез в окно, с трудом протиснув свои огромные величественные крылья. — Всё в порядке?       — Да нормально, — отмахнулся Джон, вернулся к окну и сделал новую затяжку.       — Ты почему не лежишь, кстати? — наконец опомнился Линч и тут же принялся бушевать: — Джон, тебе нужен покой! Ложись!       — Сейчас, докурю… — Джон сделал ещё одну жадную затяжку, догадываясь, что сигарету у него вот-вот отберут.       — «Докурю»? Джон, нельзя курить… — оборвав себя на полуслове, Линч тяжело, измученно вздохнул. — Ты невыносимый.       — Но ты же меня таким полюбил, — самодовольно заулыбавшись, Джон затушил сигарету и резко приблизился к Линчу, игриво чмокнув его в губы раньше, чем он успел хоть что-то сообразить. — Теперь терпи!       — Джон… Пожалуйста, ляг. Я же не из вредности прошу! — Линч устало развёл руками. Не снимая с лица выражения игривости, Джон всё же повиновался и послушно улёгся на койку. Стало правда легче, боль принялась понемногу отпускать. В такие моменты Джон на долю секунды ненавидел себя за то, что придумал эту идею с записью и судом. Всё-таки, добровольно позволить себя избить, даже ради дела – отвратительная и неоправданно болезненная идея. Оставалось надеяться, что всё это по итогу будет того стоить. Линч аккуратно плюхнулся на край койки рядом, выражение лица у него было печальным – он снова волновался сверх меры. Джон не хотел его беспокоить и лишний раз волновать, только из-за этого продолжал улыбаться несмотря на страшную боль, от которой хотелось скулить, но даже этого было недостаточно. Что ещё ему сделать, чтобы его бедный Линч перестал тревожиться?       — Как там дела с записью? Отнёс? — Джон не придумал ничего лучше, кроме как перевести тему. Может, хоть отвлечься поможет?       — Нет пока, — честно признался Линч, виновато пожав плечами. Теперь уже Джон начинал тревожиться, он резко подорвался с койки, о чём быстро пожалел и вынужденно лёг обратно. Из всех мыслей в голове остался всего один вопрос:       — В смысле «нет»?       — Ну я… просто подумал… Может, повременить пока? — Линч уставился в пол, взгляд зелёных глаз наполнился мечущимися сомнениями. Пушистые крылья нерешительно прижались к спине, пальцы крепко стиснулись в замок, видимо, чтобы унять дрожь. Что всё это значит? Джон тоже засомневался. Не мог же Линч… предать его? Нет, точно нет, определённо нет! Стал бы он искать Джона, стал бы плакать, если бы изначально планировал занять другую сторону? Это точно невозможно. Но тогда в чём дело?       — Линч, только не говори, что я зря дал ему себя отмудохать! — голос вздрогнул. Джон, как смог, приподнялся на локтях, сквозь стёкла тёмных очков заглянул в бегающие глаза, пытаясь вычислить правду. Линч тут же подорвался, вскинул голову и поспешил нервно оправдаться, расставив всё по своим местам:       — Нет, ты что, я не про это! Просто… — Он тяжело вздохнул, попытался привести голос в порядок. — Ты же понимаешь, что это надолго? Возможно, на недели. Или на месяцы. В худшем случае – на годы! А ты ранен и лежишь в больнице. Может, лучше ты сначала хоть немного восстановишься? Мне, знаешь, не хотелось бы, чтобы тебя, больного, таскали по всяким судам. Давай повременим?       Голос Линча снова стал мягким, тихим и обеспокоенным. Джон задумался. Он тоже, безусловно, не хотел бы таскаться по всяким не слишком приятным мероприятиям со сломанными рёбрами. Он и так не хотел бы, а раненым – тем более. Но с другой стороны, что поделать? Если ничего не предпринять, Эдуард продолжит «превращать его жизнь в Ад», продолжит гоняться и всячески вредить всем, кто ему дорог. Будет лучше и банально безопаснее, если запись попадёт в массы как можно скорее, если как можно скорее опасного Эдуарда упекут за решётку. Джон и так слишком рисковал, позволяя родне навещать его в больнице, куда он лёг под своим именем. Эдуард легко мог отыскать его, отследить и проследовать за всеми, кто числился в списке посещения. Поэтому потаскаться всё же придётся. Медлить нельзя.       — У нас нет на это времени, Линч. Отнеси запись в новостной отдел как можно скорее. И скажи им, чтобы поторапливались. Это важно.       — Джон, ты уверен? Точно? — Линч спросил в последний раз, его глаза продолжали в сомнениях бегать.       — Точнее некуда.       На долгую минуту повисло молчание. Линч обдумывал всё услышанное, переваривал, как тяжёлую пищу. Джон не смел его торопить. Им было, о чём подумать. Судебный процесс – по-настоящему непростое дело. Раньше Джон и предположить бы не мог, что когда-то решится на что-то подобное. Но что поделать, если у него не оставалось выбора? Не мог же он просто жить в страхе и терпеть постоянные выходки Эдуарда, либо бегать всю жизнь в надежде всех уберечь?       — Ладно… — всё-таки согласился Линч. — Завтра перед работой отнесу запись в новостной отдел. Думаю, у меня её с руками оторвут. Сенсация же! «Доблестные Дефендеры на самом деле не такие и доблестные»!       С толикой какого-то раздражения Линч изобразил, предположительно, одного из журналистов новостного отдела, яростно размахивающего руками и трясущегося над «сенсацией». Учитывая слова Линча про то, что там все готовы поубивать друг друга ради интересных новостей, такая пародия становилась понятной.       — «Сенсация»… Столько лет Дефендеры существуют, а такое дерьмо всплывает только сейчас, — искренне поражался Джон. — Они правда круто держатся. И ведь Эдуард сто процентов не единственный, наверняка есть ещё такие отбитые, которые кого-нибудь кошмарят.       — Да… Кстати об этом. Ты вот говоришь, что Эдуард весь такой опасный. Не боишься, что… с новостным отделом что-то случится? — насторожился Линч. Джон взглянул на него удивлённо. О подобном у него как-то и мысли не возникало. А ведь хорошее замечание…       — Честно, я об этом не думал. Возможно, тебе лучше не приходить на работу пару дней после публикации.       — Да со мной-то что будет? Я в другом отделе, на другом этаже. Вопрос в другом: что будет с записью? И… с тобой, когда Эдуард про неё узнает, — Линч насторожился сильнее, в каком-то страхе схватил Джона за руку, словно боясь, что он вот-вот исчезнет, растворится прямо на глазах. Его пальцы дрожали и леденели, немного обжигая ладонь холодом.       — Да хрен со мной, ничего не будет, я в больнице под присмотром. Он не может просто вломиться. А запись… Да за неё тоже печься нечего. Интернет, сам знаешь, – место беспощадное. Он ничего не забывает. Даже если Эдуард или кто-то удалит запись, она останется в памяти людей, сохранённой у кого-нибудь, перезалитой. Для нас это победа, Линч. Для этого я и прошу, — он ответил на прикосновение, сжал чужую ладонь в пальцах. Дрожь немного утихла, в бегающих глазах Линча на мгновение появился лучик светлой надежды.       — Надеюсь, так и будет, — выдавил он в прежних сомнениях.       — А я-то как надеюсь! — Джон снова нервно усмехнулся и сам не заметил, как стал к Линчу гораздо ближе. Ощутив тепло его тела, он вдруг захотел его поцеловать. Соскучился всё-таки, сильно, и даже крохотной ласки, держания за руки и объятий было недостаточно, чтобы утолить этот голод, разросшийся за недели мучительного одиночества. Если бы не сраный Эдуард, если бы не все эти помехи… Джон бы всё отдал, чтобы просто нормально провести время с Линчем, не в больнице, не со сломанными рёбрами, а где-нибудь в уюте, в тепле, на красивом свидании. За прошедшее время Джон так соскучился по обыкновенной, милой жизни… Он оказался ещё ближе, почти коснулся губами губ в таком томительном, желанном ожидании, как вдруг вздрогнул и отшатнулся: из чужого кармана раздался звук скучного рингтона. Линчу кто-то позвонил. Взволнованными движениями он кое-как вытащил устройство из кармана и взглянул на экран.       — Прости, это Лили, я должен ответить.       — Да валяй, — легко согласился Джон и отвернулся к окну. Только в этот момент вспомнил, что так его и не закрыл. Ещё простудиться не хватало. Вернул любопытный взгляд к Линчу. Тот широкими шагами добрёл до двери в палату, как замер, вспомнив, что входил через окно. Если попадётся на глаза кому-нибудь из медперсонала – его точно выгонят. Линч цыкнул, отпрянул от двери и прошёл к окну. Подобно Джону облокотился локтями на раму, раскинув свои размашистые крылья, и всё-таки ответил на звонок. В полной мере подслушать не удалось – Джон так и не смог расслышать, что говорили на том конце трубки, – но по ответам Линча суть разговора понять получилось.       — Да, привет.       Очевидно, первым делом он начал с приветствия. Ничего другого ожидать и не стоило. Последовало продолжительное молчание – на том конце трубки что-то говорили.       — Опять через тебя?       Линч нахмурился. Джон с ходу не сумел понять, о чём зашла речь. Голос по телефону снова что-то невнятно произнёс.       — В следующий раз скажи им, чтобы сами звонили.       Линч вздохнул, плотнее прижал теперь напряжённые крылья к спине. Картина начинала вырисовываться. Как Джон понял, речь шла о родителях Линча – вроде как им он перестал звонить, чтобы больше не ссориться. И теперь, видимо, они зачем-то звонили через Лили.       — Я не сброшу, если они не будут ругаться.       Линч чуть вспылил, но быстро остыл. Его голос звучал стойко и уверенно, как натянутая титановая нить. Джон с искренним восторгом и завороженностью наблюдал за тем, как Линч решался проявлять характер. Это ведь он его научил!       — Слушай, Лили, мне не очень удобно говорить… Если ничего срочного, давай позже?       Он стал мягче, опёрся на локоть с такой усталостью, что едва не разлёгся на оконной раме. Будь его воля, он, наверное, там и уснул бы. Страшно представить, как он устал со всеми этими переживаниями.       — Я с Джоном в больнице.       Услышав собственное имя, Джон непроизвольно встрепенулся, как будто его позвали, хотя напрямую к нему никто не обращался. Странное чувство. Будто он – какая-то надрессированная собачка, обученная отзываться на определённое слово. В каком-то смысле так оно и было.       — Ничего… Потом расскажу.       Линч замялся, посмотрел куда-то в сторону, будто пытаясь отвести взгляд от невидимого собеседника.       — Всё в порядке. Не переживай.       Брови сложились домиком, опечаленная усталость растянулась по чужому лицу вместе с рукой, которой Линч провёл ото лба к подбородку, видимо пытаясь побороть изнурение. Надо бы поторопить его домой, чтобы по дороге не уснул.       — Всё в порядке! Я потом расскажу.       Линч снова прикрикнул, слабо, вяло. Даже на простые объяснения у него не оставалось сил.       — Да, хорошо. Давай, мне правда неудобно говорить.       Он отстранился от окна, уже приготовившись нажимать на кнопку сброса вызова.       — Пока.       Последнее, что он сказал, и тут же повесил трубку. Обернулся к Джону, вернувшись к его койке.       — Чё, родители покоя не дают? — предположил Джон и не пытаясь скрыть тот факт, что он всё подслушал. Линч, кажется, немало удивился: видимо на самом деле не рассчитывал, что в этой маленькой палате Джон всё услышит или, скорее, станет слушать.       — Тебя не учили, что подслушивать нехорошо? — отшутился Линч.       — Не-а! Так чё там? Мне ж интересно! — Джон придвинулся чуть ближе, первым перехватил руку, не позволяя сбежать. Тепло чужой ладони под пальцами словно прогоняло боль, становилось куда спокойнее, и Джон даже начинал верить, что в эту болезненную ночь всё-таки сможет уснуть.       — Да родители со мной в сломанный телефон играют. Через Лили звонят. Как она сказала, боятся позвонить мне, потому что я сброшу, — Линч выглядел печальным и обеспокоенным. Конечно. Речь ведь шла о его родителях. При всём он их любил и, безусловно, не хотел идти на такие жертвы, хоть и шёл, потому что выбора не оставалось. Джон поспешил его утешить. Пусть хотя бы у кого-то из них наладятся отношения с предками.       — Ну… Скоро им надоест, и они позвонят тебе сами. Вы нормально поговорите, и они поймут, что ты не сбрасываешь просто так, и все будут счастливы. Гарантирую.       — Думаешь?       — Уверен! — Джон сильнее сжал чужую ладонь, приободряя. Линч опустил взгляд, замешкался, задумался, затем всё же посмотрел в глаза, прямо сквозь тёмные линзы очков, и сказал:       — Спасибо, Джон. Там… Лили просила передать. Она пожелала тебе скорейшего выздоровления.       — Она тоже за меня волнуется? Да я пользуюсь спросом! — Джон старательно укрыл за шуткой и улыбкой неугомонное раздражение. Почему все вокруг о нём так беспокоятся? Он что, настолько жалкий?! Попал в больницу, позволив себя избить, и всё – слабак, вечно нуждающийся в помощи?! Джона это раздражало, хотя он пытался объяснить себе, что всё не так. Пытался, но не мог. Всё равно не мог отделаться от мыслей, которые привил себе сам. Это он ведь старший брат, он надёжный парень, он стена защиты, которая обязана всех уберечь, он бывший Дефендер с отличными баллами, он победитель на ринге. Кто, как не он, должен брать на себя всю ответственность, делать всё сам? Конечно, никто. Только он. И его грёбанная слабость.       — Джон? — голос Линча вырвал из мыслей. — Как ты вообще? Там и семья твоя спрашивает. Ничего не болит?       — Да, порядок, — отмахнулся Джон привычно. Ни к чему остальным знать, что с ним. Он ведь сильный. Он всех вытащит. Вот пусть и думают, что у него всё в порядке, и он со всем справится.       — А честно? — проницательный вопрос словно выбил пол из-под ног. Джон почувствовал, как в груди что-то оборвалось – его раскрыли. Линч словно заглянул ему прямо в глаза, минуя тёмные очки, хотя Джон их не снимал.       — Честно… — он попытался остаться при своём, но бесполезно. Против него журналист, а профессиональное чутьё, оно такое, никогда не подводит.       — Джон, честно! — настоял Линч. Джон не собирался поддаваться, хоть всё и так было очевидно. Тогда Линч пошёл на уступки. — Если хочешь, я никому не расскажу. Спросят, отвечу, что у тебя всё хорошо. Ну поделись со мной…       Джон посмотрел на свои ноги, укрытые тонким больничным одеялом. На дурацкую пижаму, в которую он был одет. На стиснутые пальцы, чуть дрожащие от волнения. Он должен быть сильным. Он должен всё нести на себе. Но когда Линч говорил таким жалобным тоном, когда отчаянно пытался заглянуть в глаза, когда беспокоился искренне, без попытки задеть или уличить в слабости, внутри что-то будто оттаивало, размораживалось, и больше не могло угомониться. Джон становился мягким, поддатым, как разогретый пластилин, и Линч лепил из него собственными руками, вылепливал, что хотел, а Джон подчинялся. И теперь подчинился. Он плавно снял с лица свои солнцезащитные очки, ещё не решаясь поднять глаз. Линч ждал, терпел, не торопил. Джон покрутил очки в руках, рассмотрел их с каждой стороны, внимательно оглядев каждую трещинку, каждое повреждение, все слои чёрной изоленты, тщетно пытающейся их скрыть и залатать. Рассмотрел каждую деталь, а затем всё-таки поднял голову и нерешительно посмотрел в яркие, чарующие зелёные глаза напротив. Он делал это уже не в первый раз, но чувствовал себя так неловко и странно, будто всё-таки впервые. Линч словно смог уловить это и ответил безмолвно, приободрил одним лишь взглядом, сказал без слов: «Всё хорошо». Так происходило каждый раз. Джон боялся столкнуться с чужим взглядом, потому что знал, что он в себе несёт, но Линч каждый раз опровергал его опасения, утешал, доказывая, что он – не такой, как все, он другой, он не злился на Джона, не осуждал. Так мог только он, больше никто. И Джона это радовало.       — Честно – болит, конечно. А как ты хочешь? Он меня отделал. Не знаю, как буду сегодня спать... — признался Джон, честно, как и просили, с обречённой улыбкой на лице. Почему-то вот так, смотря Линчу глаза в глаза, он не чувствовал себя слабым или жалким, не чувствовал вину за то, что делился откровением. Он чувствовал себя дома, даже под раздражающим гулом ламп, даже в уродской больничной пижаме, даже на жёсткой неродной койке, даже с больными ранами по всему телу. Дома, потому что Линч с теплотой и поддержкой сжимал его руку, потому что зелёные глаза смотрели с нежностью и заботой. Это всё, что нужно было Джону. Линч – его дом. А Эдуард грозился отобрать и его, даже этот крохотный, единственный уголок счастья… Джон обязан его выиграть. Хотя бы что-то своё он вправе не отдавать.       — Джон… Может, я обезболивающее принесу? — спросил Линч с искренней заботой и беспокойством, ласково поглаживая чужую стиснутую руку.       — Не поможет. Мне уже давали, — с лица Джона не сходила эта отчаянная, чуть нервная, но в то же время искренняя улыбка.       — Бедный… Не представляю, как тебе больно. Держись. Однажды всё закончится, — к удивлению, достаточно обыденные слова Линча сумели приободрить. Не пытаясь скрыть усталости, Джон сказал слабым, тихим голосом:       — Конечно, закончится. Но повозиться придётся. Ладно… Кому-то пора домой.       — Ты устал?       — Есть немного. Но ты, думаю, сильнее. До дома-то долетишь? Может, мне вызвать тебе такси? — предложил Джон, опомнившись. Имел же он право хотя бы немного побыть джентльменом?       — Смеёшься? Я в него не влезу! У меня крылья, — Линч тоже заулыбался, умиротворённо, устало.       — Ну, может, есть какое-нибудь специальное такси?       — Нет, такого нет. Ладно, полечу правда… — Линч уже поднялся с койки, как Джон слабой хваткой удержал его за локоть. Зелёные глаза блеснули удивлением. Искренность всё ещё давалась Джону сложно, но он попробовал, как смог:       — Знаешь, принцессе будет приятно, если принц станет её почаще навещать.       — А что, теперь ты принцесса? Я же был, — изумился Линч.       — Ну, в страшной башне с драконом теперь я заточён, так что принцесса пока что я, — пояснил Джон. Когда он только придумал эту дурацкую шутку, и подумать не мог, что она сможет так далеко зайти. Линч покивал и всё-таки двинулся к окну. Джон, не скрывая болезненных стонов, поднялся с койки и проследовал за ним. Линч блеснул недовольным взглядом, кажется уже собравшись причитать, но Джон не позволил ему начать и сказал первым, заглянув в глаза уже серьёзно, без улыбки:       — Слышишь, принц! Не подведи.       — Конечно. Я отнесу запись, — Линч в последний раз кивнул, забрался на оконную раму и, взмахнув своими громадными крыльями, упорхнул в тёмное ночное небо.

***

С тех пор прошла долгая, утомительная неделя, всецело посвящённая подготовке к суду. «Могло быть и хуже», — успокаивал себя Джон, зная, что иногда такие процессы занимали не просто недели, а месяцы или даже годы, а в редких случаях целые десятки лет, но всё равно продолжал вздыхать, с трудом справляясь с новой временной рутиной. После того, как Линч отдал запись в новостной отдел, она с грохотом поразила всё информационное поле. Видео перезалили сотни раз сотни пользователей на сотни различных платформ; отовсюду раздавались удивлённые возгласы; всевозможные издательства, копируя друг друга, публиковали одну и ту же шокирующую новость под разными названиями; различные блогеры, не оставаясь в стороне, публично высказывали своё мнение. Вся страна с громким треском надломилась от правды, которую Дефендерам долгие годы удивительно хорошо удавалось скрывать. Даже сам Роберт Кроуфорд – генерал военных сил Дефендеров по борьбе со Страйкерами – дал официальные комментарии по поводу происшествия, свято уверяя, что эта ситуация – единственная в своём роде, и больше никогда, ни с кем такого не случалось. И тут умудрился обелиться. Джон в каком-то смысле стал настоящей знаменитостью, по крайней мере на время, пока шум вокруг ситуации не утих, но и тут он уступал Эдуарду, а также двум его прихвостням, чья известность вышла на новый уровень, ведь теперь каждый хотел узнать у них, как они, бравые Дефендеры, опустились до такого. До суда их взяли под стражу, а Джону всю неделю приходилось с остервенением отбиваться от излишне любопытных журналистов и отвечать на тысячи однотипных вопросов.       Наконец, все нестерпимые страдания стали близиться к концу. Настал час суда. Линч и семья Джона пришли, чтобы поддержать его, а также выступить в качестве свидетелей. На стороне Эдуарда с прихвостнями были различные адвокаты и какие-то люди в синих Дефендерских кителях, которых Джон не знал. За массивными дверьми здания суда приглушённо слышался гам – громадная толпа журналистов собралась, поджидая «звёзд», чтобы первыми узнать интересные новости прямо из их уст. Повисло страшное напряжение. Мадам Судья громко объявила о начале судебного заседания. Суд длился долго. Джон не знал, сколько, он не смотрел на время. Проходили слушанья свидетелей, дебаты, множество раз мадам Судья стучала своим молотком, шум толпы журналистов за дверьми то стихал, то становился громче. Пару раз, кажется, кто-то чуть не падал в обморок. Джон смотрел на это с пониманием, чувствуя, что и сам раз за разом рисковал оказаться в числе этих бедолаг. Он так и не смог понять, было ли в здании суда на самом деле так жарко или это чувствовал только он от ужасного волнения? Дрожь в руках и звон в ушах мешали чётко и ясно излагать свои мысли.       В конце концов, настало время вердикта. На время, пока мадам Судья обдумывала своё решение, в зале суда повисло устрашающее молчание. Даже толпа журналистов за дверьми напряжённо поутихла, внимательно прислушиваясь к тому, что происходило внутри. Все с замиранием сердца ждали приговора. Наконец, мадам Судья подняла голову и занесла свой молоток для символичного удара.       — Эдуард Догэрти, Сэм Аллен и Мартин Уайт признаны… — Дыхание спёрло, голова чуть закружилась, пальцы пронзило мелкой дрожью. Время словно остановилось на долгие несколько секунд, не позволяя судье договорить. Последнее слово, вердикт, самая важная часть суда. Джон застыл, ожидая своей победы, спокойствия, которое настанет после неё. — …невиновными!       Стук молотка, казалось, пришёлся прямо по черепу. Джона словно одним резким движением окунули в ледяную воду. Журналисты за дверьми суда взорвались воплями, их крики силились со звоном в ушах, весь мир вокруг перестал казаться хоть сколько-то важным.       — Что?! — вскрикнул Джон, не сдержавшись, и подскочил со своего места. Парочка предметов вокруг взлетела в воздух от неконтролируемой способности. Кажется, даже несколько человек оторвало от скамеек – Джон не был уверен, его волновало совсем не это.       — Тишина в зале суда! Прошу, сядьте на место! — вскрикнула мадам Судья строгим голосом и ещё несколько раз ударила молотком. Каждый стук эхом отражался внутри черепа, словно готовый раздробить его в щепки. Кое-как находя в себе волю к самообладанию, Джон силой согнул словно окаменевшие колени, с трудом усевшись обратно. «Невиновны». Что это значит? Может, ему послышалось? Он предоставил все доказательства: видеозапись, следы побоев, пребывание в больнице. Не может быть, чтобы он не выиграл. Эдуард ведь точно виноват! Эдуард… Продираясь сквозь пелену, всё дальше и дальше уносящую Джона от реальности, он посмотрел в сторону Дефендеров. Эдуард улыбался, обыденно выдавливал свою нахальную, лисью улыбочку, полную самоуверенной горделивости. Он знал! Он всё знал! Итог суда был предрешён! Джон с трудом удержался, чтобы не стукнуть кулаком, чтобы снова ненароком не поднять что-то или кого-то в воздух. Согнувшись от бессилия, он силой заставил себя дальше слушать мадам Судью, хотя отчётливо понимал, что ничего хорошего она точно не скажет.       — Видеозапись, предоставленная Джоном Доу, объявлена поддельной. Джон схватился за голову, зарыл пальцы в волосах, потянув с такой силой, что несколько волосков вырвало. Голос судьи всё труднее пробирался сквозь писк в ушах.       — Поскольку иск более недействителен, истец обязан выплатить компенсацию пострадавшему за потраченное время и все судебные расходы. Джон Доу будет обязан суммарно выплатить штраф в размере одной тысячи трёхсот долларов.       На плечо опустилась чья-то рука – Джон не смог понять, чья именно, он уже почти не воспринимал реальность. «Один, три, два нуля», — повторял он мысленно почти что код своей обречённости. Писк в ушах стал невыносимым. Последние слова мадам Судьи добрались до слуха какими-то обрывками:       — Суд окончен!       Все вокруг принялись расходиться. Эдуард прошёл мимо Джона с особой гордостью, кажется намеренно замедлив шаг, после чего исчез за дверьми здания суда. Шумная толпа журналистов, наперебой задающая одинаковые вопросы, проглотила его раньше, чем он успел перешагнуть порог, и принялась покорно следовать, желая удовлетворить своё ненасытное любопытство. Джону стоило воспользоваться шансом и улизнуть, пока внимание прессы не переключилось с Эдуарда на него, но он так и не находил в себе сил подняться со скамейки или хотя бы вернуться в реальность из какого-то странного состояния, которое ему не удавалось побороть. Смутно узнаваемая рука с силой встряхнула за плечо, помогая вырваться из плена своих мыслей. Сквозь утихающий звон прорезался голос Эллиота:       — Это ненормально, Джон! Это какая-то хрень! Ты предоставил им всё! — вопил он с пеной у рта, вне себя от злости.       — Да-да, ты запись предоставил. Ну, если они не поверили ей, ты побои снял. В больнице числишься. Я могу попробовать достать запись звонка скорой, когда тебя забирали… — предложила Гвен, стараясь сохранять спокойствие и рациональность, хотя было слышно, что она тоже готова была взорваться.       — Может… апелляцию подать? Это же явно бред, — поддакнул Линч, перехватив Джона за руку. Тепло его тела немного успокаивало, но мысли всё равно путались.       — Да не поможет апелляция! Ничего не поможет! — сорвался Джон. Голос дрожал. Гвен, Эллиот и Линч собрались вокруг, внимая его словам. Джоди неловко застыла в стороне – по сути она пришла только дать показания свидетеля, а в судах она совершенно не разбиралась и подсказать ничего не могла. Младших братьев оставили дома, им в суде делать нечего. — Вы ещё не поняли? Всё подстроено! У нас с самого начала не было ни шанса. Штраф – это предупреждение. Попытаемся ещё – может, нас и в тюрьму упечь смогут. Или убьют…       — Джон, ну не может же всё быть так плохо! Наверняка есть способ, — не сдавался Линч.       — Нет! — Джон подорвался со скамейки, вырвал руку. Ноги, словно пружинки, резко выпрямились, больше не позволяя согнуть их. — Нет способа! Против нас сраные Дефендеры! Нет у нас никакого способа…       — И что ты предлагаешь? — спросил Эллиот почти обречённо.       — Не знаю… Бежать? — Мозг совсем не соображал, в голове не возникало ни одной здравой идеи. — Я не знаю… Не надо было мне возвращаться…       Линч, вслед за Джоном, поднялся со скамейки, ласково овил его плечи руками и молча обнял. Джон не знал, что им делать. Никто не знал. Вместо разума говорили эмоции. Только ярость нашептала одну спонтанную идею.