Сыворотка боли. Рецепт: один Снейп

Северус сидел в своём кабинете, отгородившись от мира, желая разобраться со своими чувствами. За окном было темно, лишь редкие вспышки молний освещали старые полки, заставленные книгами и колбами. На столе стояла наполовину пустая бутылка огневиски, рядом был бокал, в котором янтарный напиток мерцал в свете свечи. Он пил медленно, делая короткие глотки, но от этого головная боль не проходила. Казалось, что виски только сильнее усиливает гул в голове, превращая мысли в сплошной шум. Он понимал, что всё близко. Нападение на Германию вот-вот начнётся. Приказы даны, позиции распределены, и уже ничего нельзя изменить. Всё идёт по плану, и в то же время всё рушится. Снейп всегда считал себя человеком, умеющим держать контроль, но сейчас этот контроль ускользал, и не только из-за войны. Лаура. Её имя само по себе стало болью. Он любил её, несмотря на то, что разум требовал забыть. Он хотел её, как человек, который слишком долго жил в холоде и вдруг увидел огонь. И всё же вместе с этим желанием шло чувство тревоги, почти страха, потому что Лаура уже не была той женщиной, которую он когда-то спас и которой доверял. Она изменилась, и он больше не видел в ней ту наивную девушку в которую изначально влюблялся. Она научилась говорить так, что даже он, привыкший слышать ложь, не всегда мог отличить её от правды. Северус понимал, что больше не знает, насколько далеко она способна зайти. Когда он смотрел на неё, то видел не ту женщину, которую когда-то хотел защитить, а кого-то иного, собранного, холодного, упрямого, готового идти до конца. И чем больше он осознавал это, тем сильнее ощущал бессилие. Он провёл рукой по вискам, затем снова взял бокал. На миг ему показалось, что в отражении янтарной жидкости виднеются её глаза. Ему хотелось поверить, что под всем этим холодом ещё осталась прежняя Лаура, но он не был уверен. Северус сидел ещё минуту, сжимая бокал, и перебирал варианты, как карточную колоду, в которой ни одна карта не устраивала. Внутренний голос подталкивал к тому, чтобы оставить Лауру на время войны одну в доме, под присмотром. Сердце шептало совсем другое, разум пытался вывернуть каждую возможность наизнанку, высчитать вероятности, обозначить точки риска, но чем дольше он думал, тем яснее видел, что простых решений не существует. Первый вариант был самым очевидным и самым опасным, вернуть ей настоящую палочку. В воображение Северуса тут же всплыл его горящий дом и то как Лаура от него сбегает в неизвестном направлении. Второй вариант был простым, оставить её под присмотром Твилча. Но страхи тут же выставили обратную сторону. Эльф, сколь бы преданным ни был, оставался существом с собственными ограничениями. Что если случится нападение, в котором Твилч окажется не у дел? Что если они откажутся в ситуации, где потребуется более сильная защита, и один эльф не сумеет магически противостоять? Что если Лаура, остро нуждающаяся в помощи в самый неподходящий момент, окажется бессильна, потому что он решил, что лучше лишить её силы сейчас, боясь, что завтра она сбежит? Мысль о возможной трагедии из-за его осторожности заставляла его вздрагивать. И от этого отчётливее проступала следующая мысль, что он все равно рано или поздно потеряет её навсегда, либо из-за её бегства, либо из-за её гибели в неподходящий момент. Наконец мысль пришла сама, суровая и простая. Ей надо вернуть магию, дать ей палочку, и отправить обратно в Чехию, и плевать на документы и формальности, с бумагами он разберётся потом. Северус услышал тихий стук в дверь, и он сразу понял, что это Лаура. Стучит тихо, значит ей что-то от него нужно. — Входи. Дверь приоткрылась, глаза у неё были опущены в пол, плечи чуть сгорблены, походка нерешительна. Даже сейчас Северус не мог сказать наверняка, играет ли она с ним или говорит по-настоящему. В её голосе слышалась ломка, в уголках глаз видны следы недавно высохших слёз; лицо было бледным и грустным. Он махнул рукой в её сторону, приглашая подойти, и взглядом отметил, что она заметила бутылку и бокал у него на столе. Она шагнула к нему, остановилась прямо перед креслом. Её пальцы нервно теребили край рукава, но когда она подняла глаза, в них внезапно появилось странное, собранное выражение, будто она собрала в себе всю смелость и выдохнула её через слова. — Что случилось? — спросил он. Лаура сделала глубокий вдох, губы дрогнули, но слова прозвучали чётко, без лишней сентиментальности. — Давай заключим сделку. Он с интересом на неё посмотрел. Её руки сжались сильнее, но теперь в голосе появилась твёрдость, как если бы она намеренно приняла вид решимости, чтобы перебороть всё остальное. — Ты дашь мне палочку ровно на сутки, — сказала она прямо. — Взамен я выполню одно твоё желание. Северус задумался. В голове гудело, огневиски расплёскивалось теплом по венам и размывало грани мыслей; на миг ему показалось, что алкоголь ударил ему прямо в голову, раскрыв какое‑то неожиданное, честное желание, которое он обычно скрывал даже от себя. Мысль вырвалась вперед, ясная и холодная, он точно знал, чего от неё хочет. — Выполнишь желание? Любое? Лаура не колебалась и не меняла интонации. Её ответ прозвучал сразу, коротко и твёрдо: — Да. Он наклонился вперёд, взгляд стал внимательным. — Ты просишь палочку всего на сутки, — произнёс он медленно. — Тогда моё условие простое: ты проведёшь эти сутки, полностью подчиняясь мне. Лаура на мгновение замерла, её глаза широко раскрылись, а губы слегка приоткрылись. — Полностью подчиняясь? Она сделала шаг назад, будто стараясь создать между ними пространство, за которым можно было бы укрыться, но взгляд её не отрывался от его лица. В её глазах читалась смесь недоверия, изумления и лёгкой тревоги, она пыталась понять, шутит ли он или говорит всерьёз. Северус ухмыльнулся, внутри него разгорелось странное, почти болезненное желание. Он видел, что Лаура оцепенела на мгновение, что её эмоции выдают её настоящую реакцию, и это разжигало его ещё больше. Про себя он думал: Палочку я отдам ей так или иначе, это лишь формальность, но вот так, чтобы завладеть ею полностью, пусть даже только на сутки… это будет наш с нею прощальный секс, и я дам ей самые лучшие оргазмы. Её голос нарушил его мысли. — Ты будешь меня унижать? Северус медленно встал. Движение было спокойным, но в нём ощущалась сила, от которой воздух в комнате стал плотнее. Лаура непроизвольно отступила, сделала ещё один маленький шаг назад и упёрлась спиной в холодное стекло шкафа. На мгновение она задержала дыхание. Он подошёл ближе. Его тень легла на неё, рука упёрлась в стену рядом с её головой, и расстояние между ними исчезло. Она почувствовала его запах тот самый, от которого всегда терялась. Этот аромат мгновенно вернул её в прошлое, в те минуты, когда она позволяла себе забывать, кто он и кто она. — У тебя слишком сильный характер, чтобы быть рабыней, — он скользнул взглядом по её лицу, — но ты невозможна очаровательна, когда перестаёшь сопротивляться и просто слушаешься. Он не дотронулся до неё, но напряжение между ними стало почти ощутимым, как электрический ток в воздухе. Лаура смотрела на него снизу вверх, не отводя взгляда, хотя внутри всё сжималось. — И что я должна буду делать? — спросила она, проверяя, насколько далеко он готов зайти. Северус на мгновение задержал дыхание, обдумывая ответ, потом наклонился ещё ближе. Его голос стал низким, почти шёпотом, и от него по коже пробежал ток. — Соглашайся, Лаура, — произнёс он ласково. — Или боишься, что моя фантазия окажется намного хуже твоей? Лаура на мгновение замолчала, она вдруг осознала, что все время была инициатором попробовать чего-нибудь нового, а он же в свою очередь никогда ничего не предлагал и не рассказывал о своих сексуальных фантазиях. А ещё её желание заполучить палочку было настолько сильным, что в целом долго думать ей не пришлось. Она представляла как будет мстит Томашу, замахиваясь на него самыми ужасными заклинаниями, которые она только знала. И всё же… когда она заметила, как в свете камина поблёскивает расстёгнутый ворот его рубашки, а на шее виднеется едва уловимая тень шрама, сердце предательски дрогнуло. Столько воспоминаний, запахов, звуков, касаний, которые она старалась стереть, и всё вернулось в один миг. Лаура глубоко вдохнула, выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза. — Я согласна, — произнесла она чётко, почти вызывающе. — Время пошло, Северус. Он вновь наклонился к ней, но уже так, что его губы едва касались её уха. — С этого момента ты безоговорочно подчиняешься моим приказам. Лаура вскинула на него ошеломленный взгляд. Она не понимала, почему сердце вдруг ударило сильнее. Почему рядом с ним снова возникло то знакомое чувство, от которого она столько времени пыталась избавиться. Это было притяжение, раздражающее, болезненное, и вместе с тем завораживающее. — Хорошо. Северус молчал, его лицо оставалось непроницаемым, как и всегда, но где-то в глубине души тихо шевельнулось удовлетворение. Он даже не позволил себе легкой улыбки, хотя внутренне ощущал, будто наконец получил то, чего так долго ждал. Она будет ему безоговорочно подчиняться, сама этого желая. Он знал, что Лаура умеет быть покорной, и то, что в глубине души ее заводит то, когда он берет всю инициативу на себя, просто она ни разу не пробовала быть настоящей нижней. — Иди и переоденься, — сказал он ровным голосом. — Надень короткое черное платье и чулки. Лаура на мгновение замерла, наблюдая, как Северус медленно отстранился и вернулся к своему столу, не спеша, не оборачиваясь. Его движения были размеренные, спокойные, и в этом спокойствии скрывалась та сила, которую она так хорошо знала, и эта же сила когда-то и зацепила её в нем. Лаура отправилась в комнату, где могла переодеться. Она долго перебирала вещи, прежде чем остановилась на том самом его любимом платье. Она знала это без слов, просто по тому, как он всегда смотрел на неё, когда она была в нём. Платье сидело идеально: плотный лиф мягко обтягивал грудь, подчёркивая каждое движение, а юбка расходилась лёгкой трапецией, создавая видимость скромности, но лишь до первого шага. Стоило ей потянуться или сделать движение плечом, как подол поднимался чуть выше, чем позволяли приличия, оставляя место для фантазии, ровно настолько, чтобы воображение дорисовывало остальное. Ткань мягко ложилась на тело, подчёркивая изгибы, но не выставляя их напоказ. Когда она вышла из комнаты и вернулась в кабинет, Северус уже сидел за столом, опершись локтями о поверхность, взгляд его скользнул по ней с привычной оценкой и вниманием, тихим, точным, как у охотника, наблюдающего за добычей. Лаура заметила, что он в руках прокручивает какую-то серебряную вещицу. Северус поднял взгляд от стола, всё ещё держа в руке ту самую серебряную штуковину. — Подойди. Лаура чуть колебалась, но всё же сделала шаг, потом ещё один. Её сердце билось чаще, чем хотелось бы. — Наклонись и приподними свое платье. Только вблизи она поняла, что у него в руках анальная пробка, она выполнила его приказ и закрыла глаза, пробуя расслабится. Его холодные шершавые пальцы коснулись резинки трусов, и с ухмылкой, словно мартовский кот, Северус стянул их вниз. — Разве я говорил что-то про трусики? — он тут же моментально их стянул с неё и отбросил в сторону. Его дыхание коснулось ее кожи прежде, чем губы. Они обжигающе горячими прикоснулись к ее шее, к той чувствительной точке чуть ниже линии волос. Он не торопился, перемещаясь по ее шее, то чуть сильнее прижимаясь губами, то лишь слегка касаясь, и каждый раз по телу Лауры пробегала новая дрожь. В то же время его левая рука скользнула вокруг ее талии, крепко обняв ее и притянув спиной к себе. Через тонкую ткань платья и его одежды она почувствовала твердое, легкое возбуждение в его штанах. И вот это осознание, что и он не остается безучастным, что его ледяное спокойствие тоже дало трещину, смутило ее больше всего. Лауре стало неловко и стыдно от того, с какой готовностью ее тело откликалось на его манипуляции. Разум протестовал, напоминая, кто он и как он с ней обращался, но кожа горела под его губами, а спина сама просилась ближе к этой обманчивой безопасности его объятий. — Северус… — сорвалось с её губ, когда она ощутила как его палец нащупал бугорочек на её влагалище и стал массировать. — Да? — Ты остановишься, если мне не понравится? «Лаура, ты не попросишь меня остановиться». — Да. «Ты будешь умолять меня о большем!» — Хорошо, — она прикусила нижнюю губу, чувствуя как возбуждение берет вверх и на его пальцы капает смазка. Он не стал этого игнорировать. Напротив, его губы искривились в едва заметной усмешке, когда он провел пальцами по ее влаге, собирая ее с преувеличенной, почти научной тщательностью. Холодный, смазанный ее же секретом палец уперся в напряженное анальное отверстие. — Расслабься, — он произнес это как приказ, и в его голосе не было ни капли утешения. Прежде чем она успела подготовиться, он медленно, но неумолимо ввел один палец внутрь. Лаура резко вдохнула, ее костяшки побелели, так сильно она вцепилась в край стола. Внутри было тесно, непривычно, но ее собственное тело, предательски возбужденное, помогало ему. Затем его свободная рука вплелась в ее волосы. Он с силой намотал прядь на свой кулак и резко потянул назад, заставляя ее выгнуть спину и вскрикнуть от неожиданности. Ее шея напряглась, грудь подалась вперед. — Кажется, ты готова принять больше, — прошептал он ей в самое ухо, его дыхание обжигало кожу. И, не дожидаясь ответа, надавил вторым пальцем, резко и без предупреждения вводя его внутрь рядом с первым. Боль от растяжения была острой и яркой, заставив ее застонать, но даже в этом стоне слышалась странная нота удовольствия, которую она сама от себя хотела бы скрыть. Он наблюдал за ней с холодным, аналитическим удовлетворением. Вид ее полной покорности, слышимые в ее стонах отголоски наслаждения, сама ее влажность, все это доказывало его полную власть над ней в этот момент. Его собственное тело отвечало на эту картину напряжением, острым желанием взять ее прямо сейчас, почувствовать ее изнутри. Но он был не из тех, кто поддается первому порыву. Удовольствие нужно выстраивать, подчинять своей воле, растягивать до предела. Он чувствовал, как ее тело постепенно привыкает к растяжению, внутренние мышцы перестали судорожно сжиматься и начали мягко обволакивать его пальцы. Именно этого он и ждал. Когда он вытащил пальцы, Лаура издала растерянный вздох от неожиданной пустоты. Его пальцы блестели в тусклом свете кабинета. Он взял со стола холодную серебряную пробку, поднес ее к ее плоти, предварительно уже смазав специальной смазкой. — Сейчас я вставлю в тебя пробку, — его голос был низким и неоспоримым. — Я вставлю её глубоко, а после увеличу её размер так, что ты будешь чувствовать её в себе весь вечер. Каждый твой шаг, каждое движение будут напоминать тебе, кто владеет твоим телом в этот момент. И с этими словами, направляя холодный металл, он одним неспешным, но неумолимым движением ввел пробку внутрь. Гладкий объект заполнил ее, упершись в основание, запечатав и оставив внутри ощущение тяжелой, неотвратимой полноты. Ощущение прохладной пробки внутри было странным и безжалостно напоминающим о себе. Но куда более тревожным и волнующим было другое, через слои одежды она чувствовала твердое, горячее давление у своей поясницы. Его легкая, но не скрываемая эрекция вызывала в ее груди вихрь противоречивых эмоций. Он желает меня? — пронеслось в ее голове с почти детским изумлением. После всех этих недель холодных взглядов, колких фраз и молчания она была уверена, что все кончено, что он ее презирает. А теперь это? Его тело, всегда такое контролируемое, выдавало его с головой. И против всякой логики, от этой мысли по ее жилам разливалось сладкое, греющее тепло. Одновременно с этим приятное, пульсирующее жжение внизу живота и между ног нарастало, напоминая, насколько отзывчивым оказалось ее собственное тело. Щеки Лауры залил густой румянец от осознания того, с какой легкостью он смог ее возбудить, развязать этот узел из обид и гордости одним лишь прикосновением. Это было унизительно и пьяняще. Хватило пары поцелуев в шею и грубых рук, и вот я уже вся мокрая и покорная, — с горькой усмешкой подумала она. — Хотя, наверное, все дело в том, что у меня давно не было секса. Да, конечно. Все дело именно в этом! Эту отчаянную попытку самооправдания она ухватилась как за спасательный круг. Гораздо проще было списать все на физиологию, на долгое воздержание, чем признать страшную правду, что его власть над ней была не только силой принуждения, но и силой того жгучего, болезненного влечения, которое не смогли убить ни время, ни обиды. Он поправил подол её платья, и отступил на шаг, давая ей возможность развернуться. Воздух в кабинете снова застыл, наполненный лишь прерывистым дыханием Лауры. Она медленно повернулась, её взгляд избегал его, упираясь в пыльные половицы. В голове пронеслось противное воспоминания, связанные с Фалатой Люкс, сердце сжалось от панического страха, что всё повторится. Что эта новая, жестокая близость была лишь прелюдией к очередному унижению. Она подняла на него взгляд, и в её глазах увидел неподдельный страх. Она сделала шаг вперёд, её пальцы, дрожа, коснулись застёжки его мантии, а затем ворота его чёрной рубашки. И тогда она прижалась к нему. Прижалась так сильно, как будто пыталась стать частью него. Её щека уткнулась в грудь, а руки сжали складки его одежды. — Северус, — её шёпот был горячим и слезным, проникая сквозь ткань прямо к коже. — Я хочу быть только твоей эти сутки, пожалуйста не отдавай меня никому. Вот оно, — промелькнуло в сознании Снейпа с леденящей ясностью. Здесь нет притворства. Эта мольба была подлинной, и тогда, что-то древнее и тёмное в нём отозвалось на эту искренность глубоким, безмолвным удовлетворением. Её униженная мольба была слаще любой дерзости. А то, как она прижималась к нему, с той же отчаянной силой, что и в старые дни, когда мир для неё замыкался только на нём, пробудило в его остывшем сердце давно забытое эхо. Острую, болезненную нежность, смешанную с всепоглощающим чувством собственности. Его руки оставались по швам, но он позволил ей остаться в этом порыве, чувствуя, как трепещет её тело, прижатое к его неподвижной фигуре. — Эти сутки ты принадлежишь только мне. Никаких третих персон не будет. Схватив её за подбородок, Северус наклонился и властно поцеловал девушку, зарычав, когда её язычок коснулся его губ. Он всосал этот ловкий, дерзкий язык в свой рот, и только потом отпустил её. И этот поцелуй… этот поцелуй был похож на битву, в которой у неё не было ни малейшего шанса на победу. Внутри неё всё кричало и рвалось на части. Разум твердил одно: «Я ненавижу его. Ненавижу за всю боль, за унижения, за Фалат Люкс, за эту пробку внутри меня сейчас». Мысли путались, пытаясь найти оправдание тому, что происходило с её телом. Но её тело, её тело рассказывало совсем другую историю. Оно плавилось под его губами, отвечая на его властность дрожью, которую было не скрыть. В животе закрутился горячий вихрь, а между ног пробежала знакомая, предательская волна тепла. Каждая клеточка тянулась к нему, забыв про гордость и обиды. Руки, которые должны были оттолкнуть, сами собой вцепились в складки его мантии, лишь бы не упасть. И самый страшный, самый постыдный момент, когда он с рычанием втянул её язык в свой рот. Вместо отвращения её пронзила молния такого животного, примитивного возбуждения, что ноги почти подкосились, и её тело, забывшее, что такое настоящая близость, ответило на этот голод с пугающей готовностью. Он отпустил её, а она стояла, пытаясь отдышаться, с губами, которые жгло, и с душой, разорванной пополам. Ненависть боролась с желанием, и она отчаянно боялась понять, какое из этих чувств в этот момент сильнее. Северус стоял неподвижно, позволив ей прийти в себя. Только уголок губ чуть дрогнул, выдавая нечто похожее на удовлетворение. — Встань на четвереньки, — произнес он сухим голосом. Лаура на миг застыла, не сразу поняв. В голове всё ещё шумело, но взгляд Снейпа не оставлял места сомнениям. Она медленно опустилась, чувствуя под ладонями холод пола, и встала так, как он велел. Северус подошёл ближе, и его пальцы скользнули по макушке её головы, взяв со стала бутылку огневиски. — Пойдём в гостиную, — на пороге задержался, оглянувшись через плечо, и с тем же спокойствием, но с тенью насмешки в голосе, добавил, — тебе отлично бы подошел сейчас поводок и ошейник. Гостиная встретила их тишиной. Огонь в камине догорал, оставляя на стенах колеблющиеся тени. Лаура покорно молча следовала за ним на четвереньках чувствуя неловкость от происходящего. Она перед ним на четвереньках? Такого не было даже в их первую встречу в Аскартиде! Северус плюхнулся в кресло с видом человека, который наконец позволил себе немного усталости. Он откинулся на спинку, глядя в пламя, а стакан с огневиски поставил на подлокотник. — Я хочу, чтобы ты облизала носок моего ботинка, — произнес он без единой нотки эмоций, наблюдая, как ее лицо заливается краской. — И я хочу видеть, как ты это делаешь. Каждое движение. Повисло тяжелое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием поленьев. Его слова повисли в воздухе, нереальные и острые, как осколок стекла. Он не сводил с нее своего пронзительного взгляда, и в его расслабленной позе читалась непоколебимая воля. — Ты заставишь меня ждать? — Нет, — прошептала она, глядя в пол. — Голос должен быть четким, когда ты отвечаешь, — отсек он. — И я не давал тебе права опускать глаза. Начинай это делать и смотри на меня. Она заставила себя поднять голову, встречая его взгляд. Стыд пылал на ее щеках. — Хорошо. Его ботинок, черный, покрытый тонким слоем пыли, стоял перед ней. Она склонилась ниже, ее каштановые волосы слегка упали на лицо. — Покажи мне, какой послушной ты можешь быть. Она почувствовала соленый, пыльный вкус кожи на кончике языка, когда провела им по носку его ботинка. Медленно, с унизительной тщательностью, как он того и требовал, полностью отдаваясь моменту, растворяясь в нем, стирая себя в порошок у его ног. Северус не шелохнулся, лишь его пальцы чуто сильнее сжали подлокотник кресла, выдавая единственную, почти незаметную вспышку чего-то темного и голодного в глубине черных глаз. Она заставила себя поднять голову, встречая его взгляд. Стыд пылал на ее щеках, но в нем была и странная сладость, сладость от того, чтобы наконец перестать сопротивляться. И в этот момент, глядя в его черные, бездонные глаза, в которых отражалось пламя камина, ее пронзило осознание. Ощущение грубого ковра под коленями, вкус пыли на языке, его абсолютная власть над ней — все это нравилось ей. Вызывало глубокий, постыдный трепет и странное чувство принадлежности. И он это увидел. Всегда видел. Уголок его рта дрогнул в едва заметной насмешке. — Тебе это нравится, — констатировал он, и его голос был тихим и разящим, как лезвие. — Тебя заводит это унижение. Тебе так же нравится, когда тебя называют шлюхой, не так ли? Потому что это правда, которая тебя заводит больше всего. В ее глазах вспыхнула мгновенная, ранимая обида, щеки пылали. Она попыталась отвести взгляд, но его голос, жесткий и не терпящий возражений, вернул ее обратно. — Но, — он медленно произнес, делая паузу, чтобы каждое слово легло на нее тяжестью, — ты можешь и хочешь быть только моей шлюхой. Не так ли, Лаура? Она заставила себя кивнуть, все еще ощущая жгучую неловкость и стыд, но где-то глубоко внутри уже смиряясь с этой новой, постыдной правдой о себе. Правдой, которую знал только он. Лаура всё ещё сидела на полу, чувствуя вкус пыли на губах и странное, смущающее её возбуждение, пульсирующее внизу живота. Северус наблюдал за ней с тем же невозмутимым выражением, но в его глазах читалось глубокое понимание её внутренней борьбы. — Довольно этого, — тихо произнёс он. — Сними мои ботинки. Она молча повиновалась, её пальцы дрожали, когда она расшнуровывала и снимала тяжёлую кожаную обувь, один ботинок за другим. Он с лёгким стуком поставил босые ноги на ковёр. — Теперь разомни икры, — скомандовал Северус, откидываясь назад и закрывая глаза, но оставаясь бдительным, как хищник, притворяющийся спящим. Лаура принялась за работу, её руки, сначала неуверенные, начали разминать напряжённые мышцы его голеней. Сначала она касалась их почти робко, но постепенно, подчиняясь нарастающему внутри неё желанию, её пальцы стали двигаться выше, к колену, затем начинали подниматься по внутренней стороне бедра, к его промежности, движимые инстинктом, который она едва осознавала. Её пальцы были в сантиметре от его паха, когда его рука, быстрая и цепкая, как удар змеи, схватила её за запястье. Его глаза открылись, и в них было лишь холодное торжество. — Ах вот как, — прошипел он, и в его голосе зазвучала опасная насмешка. — Ты настолько нетерпелива, Лаура? Кажется, твои руки решили пойти туда, куда им не было позволено. Он с силой отбросил её руку. — Хватит. Садись ко мне на колени. Сердце Лауры бешено заколотилось. Она поднялась и, краснея от стыда и предвкушения, опустилась ему на бёдра. Но он тут же поправил её, его сильные руки грубо развернули её, усадив спиной к его груди, и притянули так близко, что она всем телом почувствовала твёрдый, мощный бугорок его эрекции, упирающийся ей в поясницу. Она непроизвольно ахнула. — Тише, — он прошептал ей в ухо, его губы почти касались её мочки, а руки легли на её бёдра. — Сиди смирно. Но «сидеть смирно» было пыткой. Он сам не давал ей этого сделать. Его пальцы начали медленно водить по её бёдрам, то слегка нажимая, то едва касаясь ткани её платья. Он чувствовал, как всё её тело напряглось, как она почти не дышит, стараясь не двигаться. Затем он слегка приподнял её и так же медленно опустил обратно, заставив её снова и снова прочувствовать каждым нервом твёрдую длину его члена через слои одежды. Она была настолько возбуждена, что дрожала. Вся её сущность кричала о необходимости, чтобы он взял её, прямо здесь, в кресле, даже сквозь эти проклятые брюки. Влажность между её ног была унизительно очевидной, а её собственная беспомощность перед его контролем сводила с ума. Она была готова, более чем готова, и он прекрасно это знал, продолжая свою медленную, издевательскую игру. Его дыхание стало чуть громче, горячим шепотом в ее ухо, пока он продолжал своими бедрами заставлять ее тереться о его напряженный член. — Понимаешь это? — прошипел он, и его голос был густым от презрения и возбуждения. — Это то, чего жаждет твое грязное, маленькое тельце. Тебя возбуждает каждый момент унижения. Ты — шлюха, Лаура. Самая что ни на есть отъявленная. И ты думаешь, что после всех этих недель твоего омерзительного, непокорного поведения ты заслужила это? Он резко поднял ее с своих колен и поставила перед креслом, его взгляд пылал холодным огнем. — Нет, ты заслужила моего члена. Немедленно встань раком. Она молча повиновалась, сгибаясь в талии и опираясь локтями о потертую кожу подлокотников. Он медленно подошел сзади. Сильные пальцы вцепились в подол ее платья и, не церемонясь, задрали его вверх, обнажая ее ягодицы. Прохладный воздух кабинета коснулся обнаженной кожи, заставив ее вздрогнуть. — Твое поведение требует коррекции, — его голос прозвучал прямо над ней. — И у тебя есть выбор. Чем я буду наставлять эту непослушную плоть? Тростью? Стеком? Или моим ремнем? — Стек, — выдохнула она, осознавая, что тростью будет слишком больно, а ремня будет недостаточно для самого Северуса, и он не успокоится. Он издал короткий, низкий звук, не то одобрения, не то насмешки. — Ожидаемо. — Его пальцы легли на ее поясницу. — Готовься, Лаура. И считай. — Раз, — его голос был холоден и ровен. Гибкий стек со свистом рассек воздух и обжег кожу ровной линией. Боль была острой, чистой, заставляющей вздохнуть. Лаура сглотнула ком в горле, чувствуя, как по коже разливается жар. — Один, — выдохнула она, впиваясь пальцами в кожу подлокотников. — Два. Вторая полоса легла чуть ниже, и на этот раз она вскрикнула. Боль смешивалась с чем-то другим, со странным, темным возбуждением, пульсирующим внизу живота. — Два… — ее голос дрогнул. Он не спешил. Каждое следующее воздействие было выверенным и методичным. Стек оставлял на коже не просто следы, а будто выжигал из нее все лишнее, ее непокорность, сомнения, оставляя лишь покорность и эту пронзительную, почти невыносимую связь с ним. — Три. — Три! Слезы выступили на глазах, но это были не слезы боли. Это было освобождение. С каждым ударом она чувствовала, как та грань, что отделяла ее от самой себя, растворяется. — Четыре. — Четыре… — ее ответ почти превратился в стон. Он видел это. Видел, как ее тело выгибается навстречу боли, как пальцы впиваются в кожу, как она вся одна сплошная реакция на его волю. И в его молчании читалось безмолвное удовлетворение. … — Семь, — его голос был холоден и безжалостен. Жгучая боль вплелась в огненную симфонию на ее коже. Лаура сглотнула рыдание, ее пальцы побелели от напряжения. — Восемь! — стек снова свистнул в воздухе, оставляя новый раскаленный след. И тут ее терпение лопнуло. Боль, стыд и отчаянная попытка вернуть хоть каплю контроля слились в одном порыве. Она резко развернулась, слезы текли по ее лицу. — Хватит! Я больше не могу! — ее голос сорвался на визгливый, отчаянный вопль. Ее руки потянулись к его брюкам, пальцы дрожащими движениями начали расстегивать ремень. Она пыталась дотянуться до него губами, отчаянно надеясь, что сможет перевести наказание в другую, более желанную плоскость, что сможет манипулировать им через его же желание. Но он лишь резко отстранился, его рука с силой перехватила ее запястье. Над его тонкими губами проползла холодная, уничижительная усмешка. — Нет, Лаура, — его голос прозвучал тихо, но с такой силой, что ее будто окатили ледяной водой. — Ты думаешь, твои грязные уловки сработают? Ты не заслужила моего члена. Твое поведение было отвратительным, и одна лишь готовность взять его в рот ничего не искупает. Ты не получишь того, чего хочешь, через манипуляции. Он с силой оттолкнул ее руку, заставляя ее снова потерять равновесие. — Мы закончим, когда я скажу. Повернись и прими два последних удара. Как подобает послушной шлюхе. Униженная, с разбитым сердцем и пылающей кожей, она с покорностью, в которой уже не было никакой надежды, повернулась обратно. Ее плечи тряслись от беззвучных рыданий. — Девять, — прозвучал его голос, и удар снова обжег ее. — Девять… — прошептала она, смирившись. — Десять. Когда последний удар обрушился на ее кожу, она уже не кричала, лишь безвольно обмякла, чувствуя, как жар разливается по всему телу, смешиваясь с горьким вкусом полного поражения. — Десять. Последний удар отозвался в ней не просто болью, а огненным вихрем. Она безвольно опустилась на колени, прижимая пылающие ягодицы к прохладному ковру. Тело горело, а внутри бушевал ураган противоречивых чувств. И сквозь эту боль, сквозь унижение от того, как он отверг ее попытку, сквозь сжигающий душу стыд, прорвалось нечто необъяснимое, животное. Ее тело, вопреки всему, безумно хотело его. Влажность между ног стала неприлично очевидной, а низ живота сжался от напряженного, навязчивого желания. Почему? — пронеслось в ее помутневшем сознании. Почему его жестокость, его абсолютное доминирование, эта холодная готовность причинить боль… почему это заставляет меня желать его? Он наблюдал за ней, все так же стоя со стеком в руке. Его взгляд был тяжелым, проницательным. Он видел всё: дрожь в ее руках, румянец на шее, тот особый блеск в глазах, который не могла вызвать одна лишь боль. Он видел ее возбуждение, отвратительное и непреодолимое, и в его темных глазах вспыхнуло глубокое, безмолвное понимание. — Подойди, — его голос прозвучал тише, но в нем не было ни капли мягкости. Это был приказ, вырвавший ее из водоворота мыслей. Она поползла к нему на коленях, не в силах поднять глаз. Ее тело, преданное и покорное, двигалось само, повинуясь его воле, в то время как разум кричал о противоестественности этого желания. Но крик был слабым, тонущим в густом море стыдливого возбуждения. Она ненавидела это. И безумно жаждала повторить. — Встань, и покажи мне свою задницу. Лаура, все еще дрожа, медленно поднялась и, повернувшись к нему спиной, задрала платье, обнажая пылающую, исчерченную алыми полосами кожу. Она зажмурилась, ожидая нового прикосновения стека, каждый мускул напрягся в ожидании боли. Но боль не пришла. Вместо нее она ощутила легкое, почти исследующее прикосновение его ладони. Его пальцы медленно провели по раскаленной коже, и она вздрогнула, сдерживая всхлип. Жар, исходивший от ее тела, казалось, обжигал и его руку. Она дрожала, ожидая удара, но он лишь наслаждался ее реакцией, ее страхом и ее покорностью. Затем его рука скользнула ниже, между ее ног. Два пальца резко и без предупреждения вошли в нее, и она громко вскрикнула от всепоглощающего удовольствия. Она была настолько влажной, что его пальцы вошли легко, и он тут же задал жесткий, безжалостный ритм. — Ах! — ее стон сорвался с губ сам собой. Она не могла сдержаться. Ее тело, уже заведенное до предела болью и унижением, откликалось на его вторжение с постыдной готовностью. Стоны становились все громче, смазки было все больше, ее лицо пылало неконтролируемой похоти. Она оперлась руками о его кресло, выгибая спину, полностью отдаваясь его пальцам, движущимся внутри нее с уверенной силой. — О, да… Северус! — ее крик вырвался в момент наивысшего наслаждения, громкий и отчаянный. Он тут же остановился, оставив ее на болезненной грани, его пальцы все еще были внутри нее. Он наклонился к ее уху, и его губы коснулись мочки. — Мне нравится, как ты течешь от меня, Лаура, — прошептал он, и в его голосе слышалась темная, довольная усмешка. — И мне нравится твоя красная задница. Ее цвет говорит о твоей покорности. И сегодня вечером, — он медленно вынул пальцы, заставив ее простонать от разочарования, — я жестко отымею тебя в зад. — Ты что-то сделал… — ее голос сорвался на визг, когда обернувшись, ее пальцы впились в воротник его мантии, а большие пальцы инстинктивно уперлись в основание его шеи. В ее глазах плясали отражения пламени, животный ужас от собственного желания. — Ты подмешал мне что-то! Зелье! Иначе… иначе почему я… Она не договорила, задыхаясь. Иначе почему она готова была просить его, умолять закончить то, что он начал, несмотря на всю боль и унижение? Реакция Северуса была мгновенной и яростной. Он не стал сталкивать ее руки, а рванулся всем телом вперед, используя свой вес и рост, с легкостью опрокинув ее на пол. Воздух с шумом вырвался из ее легких, когда он тяжело обрушился на нее сверху, придавив ее бедрами. Ее запястья с хрустом оказались в его железной хватке и были прижаты к ковру по обе стороны от головы. Но на его лице не было гнева. Глухой, гортанный смех вырвался из его груди. — Зелье? — он фыркнул, его дыхание, пахнущее огневиской, обожгло ее щеку. — О, моя глупая, наивная Лаура. Ты действительно думаешь, мне нужны зелья, чтобы довести тебя до этого состояния? Он наклонился еще ближе, его губы почти коснулись ее уха. — Мне куда интереснее возбуждать тебя самостоятельно. — Он провел коленом между ее бедер, заставив ее выгнуться с подавленным стоном. — Видишь? Никакой магии, только ты, и твое грязное, предательское тело, которое молит меня о продолжении. Его слова жгли сильнее любого заклинания. Лаура не могла дышать, не могла думать, могла только чувствовать грубую ткань его одежды на своей обнаженной коже, тяжесть его тела, прижимающего ее к полу. Он медленно, не сводя с нее темного пронзительного взгляда, отвел руку. Пальцы скользнули к пряжке его ремня. Металл со щелчком расстегнулся. Затем шипение молнии, и она увидела его напряженный член, выступающий из-под ткани. — Нет… — слабо прошептала она, но это было ложью, и он это знал. Все ее тело кричало «да». Он не стал медлить. Одним резким, точным движением он вошел в нее. Больно? Да. Наполненно? Абсолютно. Лаура вскрикнула, ее ногти впились в его плечи, не в силах решить, оттолкнуть его или притянуть ближе. — Я… ненавижу тебя! — вырвалось у нее на прерывистом дыхании, когда он начал двигаться, задавая безжалостный, захлестывающий ритм. Над ней прозвучал низкий, гортанный смешок. — Правда? — он прошипел, его губы коснулись ее уха. — Так это ненависть, Лаура, или все-таки твое желание? Он ускорился, и ее мысли рассыпались. Она могла только стонать, цепляясь за него, ее ноги обвились вокруг его талии, притягивая его глубже. — Скажи, чтобы я остановился, — потребовал он, его голос был хриплым от напряжения, но в нем звенела насмешка. — Скажи «хватит», и я уйду! Скажи это! Он замедлил движения, почти остановился, и это было хуже любой боли. Пустота, которую он оставлял, была невыносимой. — Нет… — выдавила она, ее горло перехватило от стыда. — Нет? — он снова замер, мучая ее. — Я не расслышал. — Пожалуйста… — она зажмурилась, чувствуя, как слезы снова подступают. — Не останавливайся. Пожалуйста, Северус. Его торжествующий рык был ее наградой. Он снова погрузился в нее, уже без остатка, без жалости, и на этот раз ее крик был чистым, безудержным экстазом. Он не продолжил трахать ее с той же яростью. Вместо этого его движение замедлилось, стало почти невыносимо размеренным. И пока его бедра продолжали свое неумолимое, глубокое вторжение, его губы и язык принялись исследовать ее тело. Он целовал, кусал и лизал каждый участок кожи, до которого мог дотянуться: чувствительную внутреннюю часть ее локтя, изгиб бедра, впадину под грудью. Каждое прикосновение было и пыткой, и наградой, зажигая новые нервные окончания, заставляя ее метаться под ним, безумная от желания и этой пронзительной, унизительной нежности. Её тело дёрнулось в судорогах, но он грубо прижал её к полу, не давая вырваться. — Кончай, — его приказ прозвучал прямо в ухо, низко и властно. И она не смогла ослушаться. Внутри неё всё сжалось в тугой, пульсирующий узел, а затем разлилось горячей волной. Влажные спазмы сжимали его член с такой силой, будто пытались выжать из него всё до последней капли. Она застонала, громко и по-звериному, её ноги задрожали, а пальцы впились в ковёр. Северус с наслаждением наблюдал, как её трясёт в конвульсиях, чувствуя, как её внутренности дёргаются вокруг него. Глухой рык вырвался из его груди. — Вот так… — он прошипел, не замедляя движений, продлевая её оргазм до боли. — Сегодня я залью тебя спермой во все твои дырки. Её внутренности всё ещё судорожно сжимались вокруг него, выжимая последние капли наслаждения, когда он почувствовал знакомое нарастающее напряжение внизу живота. Глухой стон вырвался из его груди, и он, уже не в силах сдерживаться, позволил себе кончить, заполняя её тёплой пульсацией, которая смешалась с её собственными соками. На мгновение в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием. Затем его тело, внезапно лишённое напряжения, обмякло. Он не убрал руки, а просто рухнул на неё всем весом, прижимая её вспотевшую спину к прохладному ковру. Грудь его вздымалась, сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал, как бьётся её собственное сердце. Запах их тел, секса и пота витал в воздухе, густой и сладкий. Он закрыл глаза, погрузившись лицом в её волосы, позволяя волнам удовлетворения и странной, непривычной нежности омывать его. Постепенно их дыхание выравнивалось, но тело все еще трепетало от остаточных судорог. Она лежала под ним, придавленная его весом, и сквозь туман в сознании к ней возвращалось осознание происшедшего. Вместо того чтобы оттолкнуть его, она медленно повернула голову, ее щека коснулась его виска. Затем ее руки, еще дрожащие, обвили его спину, прижимая его сильнее, как будто боясь, что он исчезнет. Она вжалась в него всем телом, ищущим защиты и тепла. — Ты свел меня с ума, — прошептала она, и в ее голосе не было упрека, лишь изнеможденное признание. — Впрочем, как и всегда. Она приподнялась на локте, ее взгляд, темный и сияющий, встретился с его. И прежде чем он успел что-то сказать, ее губы нашли его в нерешительном, почти робком поцелуе. Её поцелуй быстро из робкого превратился в жадный, требовательный. Та самая покорность, что опустошила её несколькими минутами ранее, сменилась внезапной, отчаянной решимостью. Её пальцы, всё ещё дрожащие, потянулись к пуговицам его рубашки. Мысли, прорывавшиеся сквозь туман страсти, были слишком болезненны: воспоминание о том, как когда-то она любила этого сложного, невыносимого человека. Искра этих чувств всё ещё тлела где-то глубоко внутри, обжигая её. Но она знала, они не могут быть вместе. Их характеры, их миры, их демоны были слишком разными. А он… он был слишком упрям, чтобы измениться, и слишком горд. Всё это вылилось в яростную попытку сорвать с него одежду. Пуговицы не поддавались, и она просто рванула ткань, слыша удовлетворённый хруст ниток. Её ладони скользнули под ткань, ощущая шрамы и напряжённые мышцы на его спине. Его грудь все еще тяжело вздымалась, когда уголок его губ дрогнул в усталой усмешке. — Передышка, Лаура, — выдохнул он, слегка отстраняясь от ее объятий. — Я уже не так молод, чтобы сразу продолжить ещё раз. Он с нежным, но твердым усилием перекатился с нее на бок, оставив ее лежать на прохладном ковре. — Мне нужно выпить. Жгучее чувство отвержения пронзило ее. Желая ранить его в ответ, она приподнялась на локте, и ее голос прозвучал язвительно и громко: — Продолжишь пить дальше, и скоро твой член совсем откажется работать. Она ждала вспышки, колкости, гнева, или хотя бы взгляда. Но он просто отпил из бокала, глядя в потухающий камин, как будто не слышал ее вовсе. Это равнодушие обожгло ее больнее, чем любая грубость. Униженная и разъяренная, она издала горловой, почти животный звук, нечто среднее между рыданием и воем. И тогда, не поворачивая головы, он коротко бросил: — К ноге. Слова повисли в воздухе, холодные и неоспоримые. Ярость в ней погасла, сменившись горькой покорностью. Медленно, не поднимая глаз, она опустилась на четвереньки и поползла к нему, чтобы устроиться у его ног, как приказано.