Я хочу проигрывать тебе всегда

Последний экзамен наконец был сдан. Воздух в аудитории стоял густой, липкий — будто сама жара дышала в затылок, не давая вдохнуть. Мидори откинулась на спинку стула, чувствуя, как напряжение последних недель наконец-то начинает растворяться. — Хибана, — позвала она, поворачиваясь к подруге, — у тебя есть планы на каникулы? — Пока нет, — ответила та, вытягивая ноги и сладко зевая. — Приют предложил остаться или приехать туда на лето. Но если честно, не тянет ни туда, ни туда. Хочу найти подработку. Немного свободы не повредит. — А тебя вообще могут отпустить ко мне? — спросила Мидори небрежно, но глаза всё же выдали лёгкое ожидание. — Теоретически — да. Если приют согласится. — Тогда замечательно. Папа предложил провести каникулы в Асакусе. Хибана вскинула брови. — Ого. Твои отец и дед явно тебя балуют. Мидори чуть усмехнулась, но в голосе мелькнула тихая грусть: — Не совсем. Дедушка вырос сиротой. Он просто знает, что значит быть одной. Поэтому и предложил. — Тогда я завтра узнаю в приюте, — кивнула Хибана. — Хочу увидеть, где ты выросла. Через пару дней, когда Хибана звонила в приют, Мидори сидела рядом, скрестив руки и слушая разговор. — Подскажите, куда и с кем вы выезжаете? — раздался в трубке женский голос. — В Асакусу. К подруге, Мидори Сагамия, — спокойно ответила Хибана. — Сагамия… Конро Сагамия, случайно, не её отец? — Да, он. — Тогда всё в порядке. Мы направим человека из приюта для проверки, и вы можете ехать. — Спасибо. Когда Хибана повесила трубку, в её голосе звучало детское торжество: — Всё! Можем ехать. Хочу приехать на день раньше, устроим сюрприз. — Согласна, — улыбнулась Мидори, чувствуя, как внутри просыпается лёгкое, почти забытое тепло. Вечером они стояли на перроне. Воздух дрожал от жары, и даже рельсы казались расплавленными. Ехать было всего пару часов, но поездка ощущалась как прыжок в прошлое. — Интереснее всего будет посмотреть на твоего Разрушителя Асакусы, — усмехнулась Хибана, с хитрым прищуром. Мидори вздохнула. — Нашла, что вспомнить, — ответила она, опуская взгляд. — Нам по пятнадцать, — продолжила Хибана, не унимаясь. — Гормоны бушуют, эмоции через край, а ты всё строишь из себя ледяную статую. Я бы уже призналась, если бы кто-то так на меня смотрел. — Хибана, — Мидори посмотрела в окно вагона, — это просто… период. Пройдёт. Хибана тихо хмыкнула, но дальше не спорила. Почти всё оставшееся время они ехали молча. Поезд гудел, мелькали зелёные поля, и только ритм колёс напоминал о том, как быстро всё уходит — и лето, и детство, и покой. Асакуса встретила их волной тепла и пением цикад. Знакомые улицы — пыльные, жаркие, пахнущие гарью и свежим тестом — будто не изменились с тех пор, как Мидори уезжала. — Неужели и дня нельзя без дыма? — усмехнулась она, щурясь на солнце. — Ахах, зато родной запах, — хихикнула Хибана. Они шли к дому, и уже издалека доносились привычные голоса. — Да ты просто старый стал! Вот и булочки у тебя кособокие! — доносился из кухни громкий голос Хибачи. — Это я старый?! — возмущался Конро. — Это у тебя руки дрожат! — А вот и нет! — — А вот и да! — Девушки переглянулись — и рассмеялись. На пороге дома послышались шаги. Первым вышел Бэнимару — выросший, чуть усталый, но с тем же прищуром. Его взгляд на миг стал шире, когда он увидел Мидори, но быстро сменился привычной ухмылкой. — Я же говорил, что они приедут раньше, — лениво бросил он через плечо. Мидори удивлённо моргнула. — Ты что, думать научился? — Я времени зря не терял, — ответил он, подходя ближе. — Надо же было хоть в чём-то утереть тебе нос. Из кухни уже выбегали Конро и Хибачи. — Девочки! — Хибачи едва не сбил Бэнимару с ног. — Да вы же исхудали обе! — Дедушка, я тебя умоляю, — фыркнула Мидори, — мы всего три месяца не виделись. — Для меня это целая вечность! — заявил он, заключая её в объятия. И в этот момент, среди шума, смеха, и запаха свежих булочек, Мидори впервые за долгое время почувствовала, что действительно дома. А где-то рядом, тихо, не мешая, стоял Бэнимару. Он не произнёс ни слова, но когда Мидори мельком взглянула в его сторону — в его взгляде было то же самое чувство, что и у неё: смесь неловкости, узнавания и чего-то такого, что оба ещё не умели назвать. Дом пах булочками, дымом и жаром печи. За ужином царил привычный хаос: Хибачи ругался на Конро, что тот сжёг карась на гриле, Конро в ответ парировал, что "в Асакусе у всего должен быть запах огня", а Хибана, до слёз смеясь, пыталась всех утихомирить. Мидори сидела сбоку, наблюдая, как дом оживает, как старые стены будто снова дышат смехом. Она ловила каждый звук — стук палочек, гул голосов, как будто боялась, что если моргнёт, всё исчезнет. — Так, девочки, — наконец сказал Хибачи, — завтра экскурсия. Покажем тебе, Хибана, как выглядит настоящая Асакуса. — Главное, не дай деду вести, — буркнул Конро. — Он начнёт рассказывать, на каких улица он с кем дрался. — Ээй, — возмутился старик, и Хибана снова рассмеялась. Мидори улыбнулась краем губ. Она чувствовала себя как между мирами — вроде бы здесь, но где-то внутри всё ещё звучал стук колёс поезда и тихое эхо: «А ты оказывается умеешь быть человеком». После ужина все разбрелись по дому. Конро мыл посуду на кухне, Хибачи убирал со стола, а Хибана ушла в ванную. Мидори вышла на крышу. Вечер был густой, липкий. Воздух пах копотью и грушами. От Мидори исходил лёгкий запах груш. Это был её запах. Над крышами мерцали фонари, и где-то внизу по узким улочкам бродили коты. Мидори сидела, свесив ноги, глядя на огни, расплывшиеся в мареве. Здесь, наверху, всё казалось дальше — и от Токио, и от её мыслей, и от него. Почти. Шорох за спиной заставил её обернуться. — Ты, как всегда, лезешь туда, куда не звали, — сказала она, не удивляясь, кто это. Бэнимару пожал плечами, остановившись рядом. — А ты, как всегда, там, где не спишь. Он сел рядом, чуть поодаль — ровно настолько, чтобы случайно не коснуться локтем. Молчали. Воздух между ними дрожал — не от жары, а от чего-то, что ни один из них не хотел называть. — Странно, — тихо сказал он, глядя куда-то вдаль, — я думал, что ты будешь другой, когда вернёшься. — В каком смысле? — Ну… Хотя бы не такой колючей. Она фыркнула. — Я не кактус. — Нет, ты хуже, — усмехнулся он. — У тебя шипы с ядом. — А ты всё такой же самоуверенный. — Только чуть выше стал. И чуть глупее, — ответил он и вдруг смутился сам своей фразе. — То есть… не в плохом смысле. — Удивительно, — усмехнулась она. — Ты умеешь извиняться? — Не умею, — буркнул он. — Просто не хочу, чтобы ты опять строила из себя зануду. Мидори опустила взгляд. — Может, я и есть зануда? — Может, — сказал он тихо. — Но почему-то все равно хочется подойти ближе. Она чуть нахмурилась — не от раздражения, а от того, что внутри что-то будто щёлкнуло. Слишком откровенно, слишком просто. Она не знала, что ответить. — Тебе жарко? — выдала наконец, чтобы хоть что-то сказать. Он моргнул, будто не ожидал этого. — Что? — Ну, ты весь красный. Я думала, перегрелся. — Это из-за цикад, — пробормотал он и отвёл взгляд. — Они душно стрекочут. Повисла пауза. Ветер шевельнул её волосы, и одна прядь задела его плечо. Она не убрала её, а он не отстранился. — Знаешь, — выдохнула Мидори, глядя на темнеющее небо, — иногда я думаю, что ты появляешься только для того, чтобы испортить мне внутреннее равновесие. — Тогда я справляюсь со своей миссией, — тихо сказал он, и в голосе мелькнула неловкая, почти детская улыбка. — Не гордись. Это не талант. Она посмотрела на него, и на мгновение их взгляды столкнулись — неловко, как будто случайно коснулись ладонями. Он хотел что-то сказать, но снизу вдруг донёсся голос Хибачи: — Эй, вы двое, там наверху хоть опустите температуру! А то жара такая, что воздух трещит! Бэнимару неловко откашлялся и встал первым. — Пойдём, пока не решил сам сюда подняться. Она кивнула, чувствуя, как жар под кожей не имеет ничего общего с вечерним воздухом. Когда он подал ей руку, она секунду колебалась, потом всё же вложила ладонь в его — холодную от ночи, но почему-то всё равно обжигающую. И пока они спускались, Мидори украдкой посмотрела на него сбоку. И впервые поймала себя на мысли, что не знает, чего боится больше — того, что он уйдёт, или того, что останется. Ближе к ночи Бэнимару с Хибачи вернулись к себе домой. Хибачи сидел на татами, попивая сакэ, а Бэнимару стоял в тени, прислонившись к стене. — Хорошо, когда дом снова полон, — сказал Хибачи тихо. — Я уж и забыл, каково это — слышать смех. — Шумно, — коротко ответил Бэни. — А ты разве не по этому шуму скучал? Он не ответил. Только поднял взгляд на небо. Хибачи посмотрел на него внимательно, с тем выражением, в котором прятались годы. — Она тебя задела, да? Бэнимару даже не удивился. — Я не ребёнок, старик. — Вот именно, — мягко сказал Хибачи. — А ведёшь себя, как ребёнок, который не знает, почему ему больно. Который упал и ободрал коленку, но держится за руку. Долгая пауза. Лишь цикады, да далёкий лай собак. — Не спеши всё понимать, — добавил старик. — Иногда чувства приходят раньше смысла. А понять их можно только, если не прячешься. Бэнимару кивнул, не глядя на него. Хибачи вздохнул, улыбнулся своей мягкой, усталой улыбкой и встал: — Ладно. Спи. Завтра опять будешь делать вид, что тебе всё равно. Он ушёл в дом, а Бэнимару остался стоять. Тишина расползлась по двору. Он вдруг понял, что впервые за долгое время ему не хочется быть одному.