Magnum Opus

Виктора мутило. Джейс слышал, что от морской болезни люди зеленеют, но алхимик словно вовсе утратил все краски: кровь отхлынула от лица, губы побелели, остекленевшей взгляд был устремлён в никуда. Он дышал часто и поверхностно, поминутно сглатывая, стараясь не поворачивать головы, не менять позы, не шевелиться — вообще не существовать, если получится. Джейс с сожалением поглядывал на него, сжимая в руке рулевое весло. — Сядь ближе к центру, к мачте, — осторожно произнёс он, наблюдая, как дрожащие пальцы утирают испарину со лба. — Там должно меньше качать. Он не был уверен, что совет окажется полезным, но ему отчаянно хотелось помочь. Виктор покосился на него, рвано втянул носом холодный речной воздух и медленно привстал. Сделал несколько шагов к мачте по уходящему из-под ног настилу — и внезапно содрогнулся, зажав рот рукой. Джейс с безысходным сочувствием наблюдал, как заунит, перегнувшись через борт, освобождает желудок, сопит и отплёвывается. Сам он переносил путешествие по воде без малейшего дискомфорта — быстро привык к покачиванию палубы и даже находил в этом какое-то спокойствие. — И какой идиот вообще придумал добираться до проклятого Пилтовера по реке? — прохрипел Виктор, приваливаясь спиной к мачте. Он дополз до неё почти наощупь, вытер губы ладонью и сделал несколько глотков из фляжки. — Ты, Виктор. — Я же говорю — идиот. Алхимик тяжело опустился прямо на деревянные доски, продолжая держать руку у лица и будто прислушиваясь к ощущениям в собственном теле. По крайней мере, он мог продолжать язвить — и даже пустил в ход самоиронию. Раньше Джейс такого за ним не замечал. Хороший знак, явно хороший. Пилт услужливо нёс их крошечное судёнышко через заунские земли. Один из берегов терялся в мутной дымке, другой проступал из тумана треугольными силуэтами припорошенных снегом елей. Виктор сидел, всё ещё прижимая руку ко рту, но пальцы теперь казались более расслабленными, дыхание — ровнее. Джейс мысленно выдохнул. Кажется, ему лучше. Он и сам не заметил, с какого момента состояние спутника стало его волновать. Виной тому, бесспорно, была его чёртова мягкотелость. Капитаны в гвардии называли его бесхребетным и слабохарактерным — правда, лишь в первые годы обучения, потом Джейс научился держать лицо и язык за зубами, когда его мнения никто не спрашивал. Мать и лучшая подруга часто говорили, что у него доброе сердце, что он великодушен и миролюбив, при этом слегка качали головой: мол, зачем такому мягкому человеку, как ты, служба и оружие в руках? Джейс и сам не знал, зачем. Зато знал — почему. Физическая сила была всем, что у него осталось, когда двери Академии закрылись перед ним навсегда. Крепче стиснув рулевое весло в мозолистых пальцах, Джейс вдруг осознал, насколько был несчастен все эти десять лет. Насколько далёк от того, к чему когда-то стремился. Он с тоской оглянулся вокруг — на однообразный серый берег, скрытый плотным туманом, на холодные бесцветные воды реки и низкое, вспухшее снегом небо. Какой же бессмысленной показалась ему внезапно вся его жизнь! Чего он хотел, к чему стремился? Джейс болезненно искал ответ на этот вопрос в своей душе и находил только пустоту и недоумение. Стал ли он главой стражи, чтобы защищать горожан? Нет, ведь их защищали высокие крепкие стены, а стражники могли разве что поймать за руку мелкого воришку. Всё, чего он достиг, — это право стоять у сцены в парадной форме с золотым тиснением, когда с трибуны вещают консулы. И сопровождать Мел Медарду в театр, в такие вечера закрытый для простых посетителей. А ведь она даже не слушала оркестр, старающийся угодить ей каждым аккордом: ноксианская принцесса использовала пустой зал, чтобы заключать в нём выгодные сделки и тайные соглашения. Джейс стоял рядом безмолвным истуканом, готовый в любой миг броситься на защиту своей покровительницы, если кто-то из гостей решит причинить ей вред. Он переводил напряжённый взгляд с приторно улыбающихся лиц и изящных, с показной учтивостью пожимающих друг друга рук на лезущих из кожи вон музыкантов и пытался не думать. Не задавать вопросов. Нет, право, он был счастлив, когда благосклонный взгляд Мел Медарды впервые упал на него. И снова старался не думать, что сам хотел бы добиться внимания женщины вместо того, чтобы быть выбранным, словно скот на ярмарке. Разве не в этом предел мечтаний любого пилтоверца — стать фаворитом советницы, делить ложе с наследницей Ноксуса? Пусть тайно, пусть подчиняясь её воле — но ведь это не главное, верно? А что тогда главное, Джейс? Он дёрнул головой, почувствовав приближающийся спазм в напряжённых мышцах. Эти отношения тоже были бессмысленными. Мел никогда бы не стала встречаться с обычным кузнецом, пусть и дослужившимся до высокого поста при дворе, открыто. Они никогда не построили бы семьи, не завели бы детей. Скорее всего, Джейс так и остался бы тайным любовником советницы, игрушкой, которая несёт свою службу до тех пор, пока ей не найдётся более достойная замена. И как тяжело давалась ему эта проклятая служба! Ярким контрастом его ленивой, бесполезной работе в городской страже были военные кампании, куда Джейса посылали регулярно, одним из первых. И с каждым новым вынужденным убийством в ходе очередного похода в нём самом умирало что-то важное — пусть это и звучало теперь как дурная, лицемерная насмешка над теми, кто пал от его молота и клинка. Он никогда не хотел быть солдатом. Напротив, в детстве он мечтал стать волшебником — в плаще с вышитыми звёздами, с посохом, увенчанным светящимся камнем. А потом, повзрослев, видел себя в форме Академии, склонившимся над чертежами и древними трактатами в кожаных переплётах, грезил об открытиях и исследованиях. Он вновь взглянул на сидящего в нескольких шагах от него мужчину и с грустью подумал, как сильно завидует ему. Виктор исполнил сразу все его мечты: он был и алхимиком, и учёным, и изобретателем, и магом. Он сам выбирал свою судьбу — не колеблясь и не ломаясь под гнётом обстоятельств. Забавно, насколько плохо зауниту стало, когда ему пришлось буквально плыть по течению. От этой мысли Джейс невольно фыркнул. — Что смешного? — Виктор метнул на рыцаря мрачный взгляд исподлобья. — Подумал, что завидую тебе, — с напускной весёлостью отозвался Джейс. Виктор замер на секунду — он уже открыл рот для очередной колкости, но теперь смутился и не сразу нашёлся, что ответить. — Завидуешь? Чему? Хочешь тоже выблевать ужин за борт? — Твоей свободе, — Джейс повёл плечом, внезапно тоже почувствовав себя неловко. — Тому, как ты сам выбираешь свой путь, даже когда твоей жизни угрожает опасность. Как противостоишь тому, что сильнее тебя. Ты вообще боишься чего-нибудь? Виктор заметно растерялся от внезапной откровенности пилтоверца. Он моргнул несколько раз, внимательно вглядываясь в потрёпанное, заросшее щетиной лицо, будто пытаясь понять, не шутит ли Джейс, говоря подобное. — Все чего-то боятся, Талис, — медленно проговорил он наконец, неловко спрятав руки в складках плаща. — К чему эти вопросы? — Пытаюсь понять, что тобой движет, — Джейс перевёл взгляд на далёкие, теряющиеся в тумане черные стволы. — Понять, где моя собственная жизнь свернула не туда, что я мог сделать иначе, чтобы прожить её без сожалений. Виктор задумчиво катал между пальцами полу своего плаща. Кажется, слова пилтоверца поставили его в тупик — и глубиной, и неожиданной искренностью. — Мной, как и всеми людьми на земле, движет страх, — тихо произнёс он наконец, сосредоточенно ковыряя ногтем сплетение нитей в ткани. — Страх прожить пустую, бесцельную жизнь. Судьба подарила мне неоспоримую привилегию: в отличие от большинства, я понимаю, насколько ограничено моё время в этом мире. Я не могу позволить себе беспечность и надежду на долгие годы, ждущие впереди. Мне нужно действовать сейчас, пока это время не иссякло. Здесь нечему завидовать. — Ты же знаешь, что любой человек может погибнуть раньше своего срока? Неважно, насколько мы здоровы или сильны — смерть может настигнуть нас в любой момент, и мы не властны помешать этому. Виктор невесело усмехнулся, не поднимая головы. — Я понимаю это, возможно, лучше остальных. Но человеческая самоуверенность не знает границ. Люди предпочитают не думать о том, чем не могут управлять, и наивно полагают, что жизнь всецело подчиняется их желаниям. Сильное тело, сытная еда, безопасный дом — вы окружаете себя понятными и подконтрольными вещами, и они убаюкивают вас, усыпляют бдительность. Моё же тело каждый день напоминает о том, что человеческий век короток. И если я о чём-то и сожалею, — голос его вновь обрёл язвительные нотки, и он поднял взгляд на рыцаря, — так это о том, что твоя глупость отнимает у меня столько драгоценного времени. Джейс хмыкнул, не сводя взгляда с заунита. Пусть Виктор и пытался сохранить колкую иронию в голосе, но в его короткой речи сквозила такая тоска, такая беззащитность, что горло невольно сжалось от прилива странного, неуместного сострадания. Вряд ли алхимик когда-нибудь делился подобными мыслями с близкими — с той же Джинкс, например. За время их вынужденного странствия Джейс выучил некоторые особенности своего спутника: тот ненавидел признаваться в слабостях и умело обращал каждый свой изъян в преимущество. Прямо как теперь. Внезапная исповедь, которой пилтоверец вдруг удостоился, едва ли произрастала из глубокого доверия — напротив, Виктору было проще открыться перед кем-то, от кого он скоро избавится. Стоит им добраться до столицы, их пути разойдутся: Виктор, скорее всего, выиграет суд и продолжит свои научные изыскания в стенах Академии, а Джейс вернётся в гвардию. Легко быть откровенным с тем, кого недавно сам предложил прикончить прямо у себя на глазах. — Если моя глупость настолько тяготит тебя, мог бы более настойчиво попросить Джинкс убить меня, — помрачнев от собственных выводов, пробормотал Джейс. — Обиделся? — брови Виктора взлетели вверх, в глазах мелькнули весёлые искорки. — Она не убила бы тебя, это же очевидно. Именно поэтому я сказал то, что сказал. — Очевидно? Она мне чуть горло не перерезала! Как ты можешь быть настолько уверен? — Потому что я хорошо её знаю. — Откуда? — Джейс давно хотел задать этот вопрос. Связь спокойного, невозмутимого мага и безумной, неуправляемой ведьмы до сих пор изумляла его до глубины души. — Как вообще так получилось, что вы с этой Джинкс настолько близки? Виктор нахмурился и снова опустил взгляд на тёмные доски палубы. Кажется, его всё ещё мутило от лёгкой качки, и неприятные вопросы только усиливали недомогание. — Я не хочу, чтобы ты использовал сказанное мной против неё, Джейс, — глухо произнёс он, не поднимая головы. — Я прекрасно осведомлён о её… выходках в столице, как и о том, что твой Совет жаждет её крови. И то, что ты сегодня увидел, можно будет обернуть против неё, выследить… или использовать меня как приманку. Поэтому я настоятельно прошу — исполняй свой долг перед Советом менее рьяно и оставь Джинкс в покое. — Почему ты так её защищаешь? — Джейс не смог скрыть удивления. Мысли толпились в голове, одна нелепее и тревожнее другой. — Тебе что, незнакома сама концепция связи между людьми, рыцарь? — глаза алхимика впились в его лицо холодным, цепким взглядом. — Или ты полагал, что такой человек, как я, неспособен на привязанность? Ах да, у меня же кусок льда вместо сердца, как ты изволил выразиться. — Я не говорил, что ты неспособен на привязанность. Но это же Джинкс! Полоумная, нестабильная ведьма, у которой нет понятия о чести и совести! Джейс припомнил всё, что слышал о преступлениях этой бешеной заунитки. Его лучшая подруга, Кейтлин, занимала должность констебля Пилтовера — о, сколько жалоб и возмущений по поводу проделок Джинкс он слышал от неё за годы службы! Ведьма обожала издеваться над ненавистной столицей, а чувство юмора у неё было столь же извращённым, как и поступки. Она могла подвесить высокопоставленного чиновника вниз головой посреди собственного поместья, залив ему глаза и рот золотистым алхимическим составом, от которого жертва почти теряла зрение. Могла взорвать склад оружия, выложив из копий непристойное слово перед входом. Могла прокрасться в торговый караван под видом пилтоверского солдата и выкрасть ценное изобретение прямо из-под носа охраны, подменив его камнем с вырезанным изображением своей улыбающейся физиономии. И уж конечно, если её засекали и пытались помешать, она убивала быстро и без жалости, оставляя за собой пепелища и изуродованные до неузнаваемости тела. — А я — высокомерный, бездушный алхимик, накачивающий мерцанием всю Рунтерру, — Виктор мрачно сощурился, наблюдая за игрой эмоций на широком загорелом лице. — Кажется, твои суждения о людях не слишком выдерживают проверку фактами, не находишь? — Так расскажи мне факты. Обещаю, не буду использовать их по долгу службы, — добавил Джейс, заметив, как недовольно искривились губы его спутника. — Но я правда не понимаю, как ты мог с ней сработаться. — Она умнее, чем ты думаешь, — уголки губ Виктора, недавно искажённые раздражением, дрогнули в самодовольной ухмылке, будто похвала в адрес Джинкс доставляла удовольствие ему лично. — Возможно, даже умнее, чем я. В конце концов, ей уже много лет удаётся избегать вашего хвалёного правосудия, а я… Что тут скажешь, — он слабо повёл рукой вокруг себя и поморщился, когда к горлу снова подступила тошнота. Джейс терпеливо ждал продолжения. Он уже выучил, что заунита нельзя торопить — главное не спугнуть, когда тот наконец начинает говорить по душам. — Она попала к Силко во время переворота, ещё совсем ребёнком, — со вздохом продолжил Виктор. Несмотря на заверения рыцаря, он явно обдумывал каждое слово, чтобы случайно не сказать лишнего. — Он увидел в ней потенциал, вырастил, заменил ей отца. Когда я начал служить при дворе, она стала интересоваться моими исследованиями, пробиралась в мастерскую, засыпала вопросами, не давая покоя ни днём, ни ночью, — на этих словах Виктор едва заметно улыбнулся самому себе. — Она была невероятно одарённым ребёнком: всё схватывала на лету, предлагала дерзкие идеи. От неё было невозможно избавиться, да и я не слишком стремился. Помощник мне тогда был очень нужен… Неожиданно Виктор осёкся, тень пробежала по измождённому худому лицу. Вспомнил что-то неприятное, мысленно коснулся скрытого в глубинах сознания слепого пятна, которое в обычной жизни привык игнорировать. Сейчас он снова сорвётся с крючка, уйдёт в глубину, откуда его будет не достать ни приманкой, ни наживкой. Джейс поспешил перевести тему. — А как ты попал к Силко? Вряд ли ты сам явился к нему в замок и предложил взять тебя на службу. Виктор взглянул на пилтоверца, и в его глазах неожиданно мелькнула тёплая благодарность. Неужели он оценил, что Джейс не стал настаивать на продолжении рассказа об их работе с Джинкс? — Вообще-то именно так я и сделал. Однажды, вернувшись в Заун, я сумел достать образец мерцания — небрежно приготовленный, разбавленный раствор. Меня давно интересовали его состав и свойства, но в моей скромной домашней мастерской было невозможно провести полноценные опыты. Так что я добился аудиенции у Силко и предложил ему свои услуги в качестве алхимика. Он остался доволен моей работой. Остальное ты знаешь. Джейс покачал головой, машинально крепче сжимая рулевое весло в руках. Виктор с каждым днём удивлял его всё больше. Было трудно представить хоть что-то, что этот упрямый и решительный заунит посчитал бы невозможным. Неожиданная мысль всплыла из глубины разума, коротко блеснула, как рыбья чешуя на солнце. Виктором нельзя было не восхищаться. Прежде чем Джейс успел ухватиться за неё, мысль снова ушла в тёмные глубины подсознания, неуловимая и загадочная. — Я думал, это ты был тем, кто открыл состав мерцания и синтезировал первые образцы. Значит, кто-то создал его до тебя? — пробормотал Джейс, чувствуя необъяснимое смущение от этой внезапной, не до конца осознанной мысли. — Столько вопросов, — Виктор слегка поморщился, коснувшись губ подрагивающими пальцами. — Прости, конечно, но меня сейчас стошнит. Снова. Лучше расскажи что-нибудь сам — про Пилтовер, свою жизнь, что угодно. Джейс опешил. Заунит впервые проявил к нему интерес, впервые задал вопрос, напрямую его касающийся. Пусть даже сделал это лишь для того, чтобы отвлечь рыцаря и погасить его любопытство — всё равно это было чем-то новым. Странным. — Тебе правда интересно или ты просто пытаешься быть вежливым? — осторожно переспросил он. Виктор неровно втянул ноздрями воздух. Он опять начал натужно сглатывать — похоже, морская болезнь накрыла его новой липкой волной. — Боги, Джейс, — прохрипел он, вымученно улыбнувшись, — снова вопросы? Если я продолжу говорить, меня вывернет прямо на твои сапоги. И да, мне действительно интересно. Расскажи, чем живёт глава городской стражи, как проводит свои дни, а я постараюсь удержать внутри остатки ужина. Джейс всмотрелся вперёд, в теряющуюся в тумане излучину реки, словно мог разглядеть верхушки позолоченных башен столицы за много лиг отсюда. Легко быть откровенным с тем, кого скоро больше не увидишь, ведь так? — Мои дни, — начал он, меланхолично глядя в густой туман, — были похожи один на другой. Караулы на стенах Пилтовера, ночные патрули, охрана площадей и городской сцены в праздники, когда на ней выступали высокопоставленные лица. Иногда я стоял на страже при дворе — на балах, банкетах, приёмах. Редко, когда находился кто-то, готовый подменить меня, я мог присутствовать на них в качестве гостя. Он замолчал, не зная, что ещё добавить, чувствуя себя неловко. Будто был не человеком, а одним из тех диковинных устройств, что создавали выпускники Академии, — без души, без желаний, лишь с заданной функцией. Виктор, кажется, подумал о том же. — Полагаю, это неплохая жизнь, если в ней искренне находить удовольствие, — произнёс он и чуть повёл плечами. Джейс с удивлением отметил, что заунит мог бы выразиться куда язвительнее, но почему-то не стал. — А что ты делал для себя, в свободное время? — Пропадал в кузне, обычно. Мне нравится тяжёлый труд. Нравится делать что-то своими руками. — И что ты изготавливал? Оружие? Джейс смущённо прикусил губу. — Оружие тоже, по необходимости. Но больше… украшения. Не побрякушки для дам, — поспешил оправдаться он, хотя выражение лица Виктора не изменилось, — а декоративные элементы… брони, например. Парадные нагрудники, щиты с гербами, семейные эмблемы из благородных металлов, которые вешали в залах или на фасадах домов. — Получается, ты тоже своего рода алхимик. Берёшь необработанную материю, подвергаешь её модификации, действию жара, холода и давления, чтобы превратить во что-то новое, приносящее пользу… и эстетическое наслаждение, — подытожил Виктор, глядя рыцарю прямо в глаза с мягкой, почти добродушной улыбкой. — Не такие уж мы и разные, выходит. Джейсу хотелось спорить. Хотелось фыркнуть, встряхнуть заунита за плечи. Рявкнуть ему в лицо: «Мы разные, разные! У нас нет ничего общего, твоя жизнь — полная противоположность моей, и боги, как же я хотел бы жить, как ты!» Разумеется, он этого не сделал — остался сидеть, тяжело втягивая влажный речной воздух через ноздри и упрямо избегая взгляда внимательных, отливающих сиреневым глаз, которые, казалось, могли читать его, как открытую книгу. К вечеру они причалили к берегу. Джейс отметил про себя, что теперь они действовали сообща: пока он собирал сухой валежник, Виктор разводил огонь при помощи магии. Вместе они приготовили скромный ужин. Джейс нарезал и нанизал на тонкие сучки кусочки овощей, хлеба и мяса, которые заунит прихватил из таверны, а Виктор заварил простой травяной чай в одной из своих алхимических посудин. Он заверил пилтоверца, что никогда не изготавливал в ней ничего токсичного, и они по очереди отпивали по глотку пахнущего осенними листьями отвара, передавая сосуд друг другу. Алхимик заметно помрачнел, замкнулся, стал совсем неразговорчивым. Была ли тому виной тошнота, из-за которой он даже отказался выкурить свою привычную дозу мерцания, или неумолимое приближение к ненавистной столице — Джейс не знал. Он и сам не хотел говорить. Да и не о чем было. Между ними повисла почти осязаемая тишина, которую каждый использовал для размышлений. Задумчиво пережёвывая плохо пропёкшееся мясо, Джейс воскрешал в памяти своё путешествие, день за днём, шаг за шагом. Вспоминал, как в последний раз видел своих товарищей живыми, как раздавал команды, как повторял план атаки на экипаж придворного алхимика. Как впервые встретился с самим алхимиком, сидящим в снегу, с блестящими ненавистью розоватыми глазами, — он был похож тогда на куницу-альбиноса, маленькую, но такую свирепую, что рыцарь и в самом деле испугался, как бы заунит не уничтожил его одной только силой воли. Потом — холодный зимний лес, схватка с чудовищем, две ночи у костра. Джейс плохо помнил эти несколько дней. Боль утраты, горечь несправедливости, голод и растерянность переплавились в обжигающе холодную ненависть к пленнику. Она ослепляла, мешала мыслить ясно, подсовывала малодушные мысли о том, чтобы всё бросить, смириться, убить заунита и умереть самому, как того, казалось, требовал весь мир. Эта ненависть, к алхимику и к самому себе, была не похожа ни на одно чувство, которое Джейс когда-либо испытывал, но тогда она казалась ему единственно верным ориентиром. Он даже почти не сопротивлялся, когда на него напали люди барона. Трус. Тряпка. — О чём задумался? Ровный голос с бархатистым акцентом вырвал его из паутины воспоминаний. Джейс поднял взгляд. Виктор сидел напротив, и тёплые языки пламени, казалось, ласкали его лицо, играли бликами на высоких скулах и отражались в глазах, отливающих расплавленным розовым золотом. — О том, что я… не хотел тебя ненавидеть. Во всех своих бедах виноват только я сам. Но срывать на тебе злость было проще. Прости, что вёл себя как последняя скотина. Виктор долго смотрел в огонь, не отвечая и не шевелясь. — Ты вёл себя куда достойнее, чем мог бы, рыцарь Талис, — произнёс он наконец, продолжая следить за танцем пламени. — Но я благодарен тебе за эти слова. И принимаю твои извинения. Наутро они погрузили свои нехитрые пожитки на терпеливо ждущую их лодку, и Джейс, оттолкнувшись от берега веслом, вывел судёнышко на середину сонной реки. Виктору снова стало плохо. Он сидел, сжавшись в комок и подтянув колени к подбородку у мачты в самом центре палубы, будто преступник у позорного столба. После пробуждения он выкурил трубку и теперь, судя по выражению лица, искренне сожалел об этом: пряный, кисловатый привкус мерцания на языке только усиливал тошноту. Волны с тихим плеском ударялись о борт, нос ладьи с резным завитком мягко рассекал густую, серую воду. Джейс почти задремал у рулевого весла — Пилт нёс их прямо к столице, и по его подсчётам, оставалось чуть больше дня пути. Нужно просто пережить. Переждать. Добраться. — Джейс! — внезапно воскликнул Виктор и вжался спиной в мачту. Пилтоверец резко обернулся, проследив за испуганным взглядом спутника, и застыл, приоткрыв рот от изумления. Из тумана, клубившегося над водной гладью, на них надвигался огромный корабль. Узкий, острый, как несущий погибель клинок, и чёрный, словно выточенный из базальта, он шёл прямо на них, угрожая подмять под себя, раздавить, утопить. Его нос, похожий на кость в основании хищного черепа, возвышался над волнами массивным рогом осадного тарана. Это было не просто судно — на них двигалась плавучая цитадель, созданная, чтобы внушать страх. И со своей задачей она справлялась безупречно. Джейс изо всех сил налёг на весло, направляя лодку в сторону от разрезающего воду угловатого форштевня. Корабль медленно выплывал из тумана, как чёрная скала, и волны, взметнувшиеся из-под острого киля, с силой ударили в борта их ладьи. Виктор обеими руками вцепился в мачту — его взгляд с нескрываемым ужасом скользил по гладкой обшивке незнакомого судна. Джейс тоже поднял голову. Кроваво-красные паруса трепетали на ветру, и на них темнела эмблема, похожая одновременно на обтёсанный бурями череп барана и оружие с двумя лезвиями. Ноксус. Корабль медленно проплывал мимо, заслонив собой тусклое, далёкое солнце. Джейс и Виктор застыли в своей кажущейся теперь смехотворно крошечной лодчонке, надеясь остаться незамеченными. И когда оба уже готовы были выдохнуть с облегчением, высоко над их головами коротко ударили боевые барабаны. Глухой звук эхом прокатился по замершему на берегу лесу, вспугнул дремавших в ветвях птиц. Вслед за пилтоверцем Виктор поднялся на дрожащие ноги, обхватив мачту обеими руками, точно ища у неё защиты. Джейс стоял, балансируя на качающейся палубе, и неотрывно наблюдал, как к ним сверху скользит подвесная конструкция, похожая на широкую металлическую корзину. Кажется, их странствие на ладье подошло к концу. Не дождавшись, пока лебёдка опустит корзину достаточно низко, к ним спрыгнул человек — закутанный в красную ткань под стать той, из которой были сшиты ноксианские паруса, с железной маской, закрывающей всё лицо. Не произнеся ни слова, он вытащил из ножен изогнутый клинок и ткнул Виктора в спину, подталкивая его к опустившейся на воду корзине. — Эй, полегче, — огрызнулся Джейс, первым перешагивая через борт и подавая Виктору руку. Пальцы заунита были ледяными, влажными от пота. Джейс встретился с ним глазами. Алхимик боялся — и Джейс ещё ни разу не видел его настолько испуганным. Значит, теперь следовало подавить собственный страх и защитить их обоих. Несколько секунд подъёма — и вот они уже стоят под туго надутыми алыми парусами, оглядываясь на выстроившуюся в ровную линию команду — все, как на подбор, в одинаковом красном обмундировании и с масками на лицах. Машинально, не раздумывая, Джейс заслонил Виктора плечом и произнёс как можно отчётливее, стараясь придать своему голосу твёрдость: — Мы требуем говорить с вашим капитаном! Хотим знать, за что нас взяли в плен ноксианские воины. — Для бродячих оборванцев вы чересчур хорошо разбираетесь в гербах. Джейс обернулся на голос. Тяжёлые шаги гулко разносились между замершими, будто неживыми солдатами. Навстречу пленникам вышел мужчина — огромный, под стать кораблю, широкоплечий, с грубыми чертами лица и аккуратно остриженной бородой, расширяющейся книзу, словно лезвие топора. Джейс и сам мог похвастаться высоким ростом, но даже ему пришлось поднять голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Я — Джейс Талис, глава стражи Пилтовера, — отчеканил он, с вызовом глядя на незнакомца. — А это — Виктор, придворный алхимик, которого я сопровождаю в столицу… — Глава стражи Пилтовера? — перебил его мужчина, самодовольно хмыкнув. — Не знал, что такая рвань теперь стоит на страже золотого города. Джейс смерил его холодным взглядом. Пусть он и выглядел неважно — неприлично отросшая щетина, наспех остриженные волосы, шрамы на лбу, грязная одежда, — но этот человек не имел права разговаривать с ним в подобном тоне. Как и не имел права лишать их свободы. — Что вы делали посреди реки, так далеко от городов и поселений? — захватчик подошёл ближе, буравя Джейса недобрым взглядом чёрных глаз. — Я же сказал — мы направляемся в столицу, по приказу Совета. — Тогда вам несказанно повезло — мы доставим вас в Пилтовер куда быстрее, — незнакомец хищно ухмыльнулся, обнажив острые, будто специально заточенные клыки. — А там госпожа Медарда решит, что с вами делать. — Госпожа Медарда? — Джейс не смог скрыть радостной улыбки. — Мел? Мужчина на миг замер, вперив в Джейса неподвижный взгляд, будто тот сморозил глупость. Затем медленно обвёл глазами замерших у борта солдат и расхохотался прямо ему в лицо. — Обыскать, — бросил он, не отрывая высокомерного взгляда от пилтоверца. — И в трюм. Сразу несколько воинов в красном сорвались с места и в одно мгновение окружили их с Виктором. — Советую не сопротивляться, — прогудел ноксианец. — Мои ребята могут посчитать это актом неповиновения. А непослушных мы убиваем быстро и без раздумий. С Джейса сорвали броню, отняли походный мешок и кинжал. Виктор подвергся той же унизительной процедуре — теперь он стоял рядом без плаща и набедренных сумок, а его глаза неотрывно следили за кисетом, оказавшимся в руках у одного из захватчиков. — Это уже не смешно, — пробормотал он себе под нос, не сводя взгляда с драгоценности, которую ноксианец вертел в пальцах с ленивым интересом. Другой воин выудил из мешка Джейса нагрудную нашивку с эмблемой Пилтовера — Джейс так и не пристегнул её обратно после событий в деревне. — Занятно, — пробасил мужчина, снова оглядев его с ног до головы. — Похоже, наши дары столице будут куда богаче, чем рассчитывала госпожа. В трюм их. Сопротивляться было бессмысленно — они уже находились на вражеской территории. Вслед за Виктором Джейса грубо толкнули вниз по лестнице, в тёмное, пахнущее сыростью и ржавчиной помещение, и захлопнули над головой крышку люка. — Ноксус, Джейс? Серьёзно? — Виктор повернулся к рыцарю, едва они оба спустились в трюм и оказались среди массивных, крепко сколоченных ящиков. Его голос, эхом дрожащий под высоким потолком, звучал так, будто Джейс лично был виноват в случившемся. — Я не имею ни малейшего понятия, как они здесь оказались, — прошипел пилтоверец в ответ. — И не знаю, что им нужно в столице. — Разве ты не спишь с советницей Медардой? — даже в полумраке, разрезаемом тусклым светом, льющимся из далёкой решётки под потолком, было видно, что глаза алхимика горят возмущением. — Как можно не знать?! Джейс не сразу нашёлся, что ответить. Щёки вспыхнули — слава всем богам, что этого не было видно в окутывающей их темноте. Выходит, эти низкие, пусть и правдивые сплетни докатились даже до Зауна. — Моя личная жизнь тут совершенно ни при чём, — процедил он сквозь зубы, оглядываясь по сторонам, будто надеясь отыскать выход из сложившегося положения среди наглухо запечатанных ящиков. — А жаль, — холодно заметил Виктор. — Значит, даже столь близкое знакомство с советницей не избавляет нас от неудобств вынужденного путешествия среди пахнущих рыбой коробов. Печально, когда личные привилегии не приносят никакой практической пользы. Заунит уже взял себя в руки — его голос снова звучал спокойно и ровно, он снова язвил. И, кажется, он уже начал строить план побега. — Сколько нам осталось плыть до столицы? — бросил он через плечо, проходя вдоль теряющихся в темноте ящиков и проводя по ним кончиками пальцев. — Корабль идёт быстро, — Джейс следовал за ним вдоль стены трюма. — Думаю, к завтрашнему утру будем в гавани. Виктор кивнул самому себе, медленно оглядываясь по сторонам. — Хочу кое-что попробовать. Не мешай. Джейс угрюмо сдвинул брови, наблюдая, как алхимик остановился около стены, осторожно перебирая пальцами в воздухе. Минуты тянулись одна за другой; пол под ногами мерно покачивался, будто весь корабль был огромным живым существом, во чреве которого они очутились и теперь ощущали его дыхание. Лицо Виктора становилось всё напряжённее, движения рук — всё резче. Наконец он прислонился спиной к одному из тюков с грузом, уронив руки на бёрда и уставившись в пол невидящим взглядом. — Не понимаю, — пробормотал он. — Не понимаю, что происходит… — А что должно было произойти? — осторожно поинтересовался Джейс, подходя ближе. Виктор не ответил. Он резко тряхнул головой, и в глазах вспыхнул тот упрямый огонь, который Джейс уже не раз замечал, когда перед заунитом вставала трудная, почти невыполнимая задача. Оттолкнувшись от ящика, Виктор вновь медленно двинулся вдоль стены трюма, теперь осматривая доски внимательнее, ощупывая каждый изгиб. Джейс следовал за ним по пятам, настороженно оглядываясь по сторонам, хотя и не имел ни малейшего представления, что они ищут. Внезапно Виктор остановился, поднял голову и выругался сквозь зубы. — Видишь? — он указал куда-то вверх, на теряющуюся во тьме колонну, поддерживающую потолок. Джейс проследил за его взглядом. Там, в густых чёрных тенях, поблескивали едва заметные зеленоватые всполохи. Когда глаза привыкли к темноте, рыцарь различил грубо обтёсанные каменные таблички, нанизанные на узкую, обмотанную вокруг опоры тканевую ленту. На каждой из них переливались незнакомые символы — на первый взгляд похожие на руны, которыми пользовался Виктор, однако их завитки были лишены плавности, линии казались более грубыми, агрессивными. Эти знаки куда больше походили на царапины, оставленные в камне когтями зверя. — Это что, тоже какая-то магия? Алхимик мотнул головой, прищурился, всматриваясь в едва заметную пульсацию незнакомых символов под потолком. — Да, но… Другая, — его голос был хриплым, низким. Усталым. — Она мешает мне дотянуться до Аркейна. Я не могу колдовать здесь, Джейс. Судя по темнеющему клочку неба, видневшемуся сквозь решётку над головой, приближалась ночь. Пленники всё ещё оставались в трюме: за долгие, мучительно тянущиеся часы заточения к ним не заглянул никто из команды — не принёс еды и уж конечно не поинтересовался их состоянием. Лишь однажды решётка в потолке приоткрылась, и на головы пленников с глухим ударом упала кожаная фляга с прохладной водой, едва не лопнув от удара об угол ящика. Сначала Джейс не находил себе места. Он метался по трюму, бил кулаками в стены, изрыгал ругательства, задирая голову к далёкому решётчатому люку. Попробовал вскрыть несколько грузовых тюков, но те оказались прочно запечатаны и покрыты теми же хищными, угловатыми рунами, которые они заметили ранее. Чуть не сломав ногти о просмолённые доски, Джейс оставил эту бесполезную затею. — Сядь ты уже, — послышался из угла голос заунита. — Нам нужно экономить воду, а ты слишком активно потеешь. Джейс подошёл ближе и взглянул на алхимика сверху вниз. Теперь он казался ему совсем маленьким и беззащитным: лишившись плаща, трости, мерцания и даже собственной магии, Виктор словно погас, утратил всю ту уверенность и неукротимую энергию, что были в нём прежде. Он сидел, ссутулившись, обхватив колени руками, и смотрел куда-то сквозь ящики, сквозь влажные стены трюма — взглядом, в котором не было ни мыслей, ни жизни. Джейс осторожно опустился рядом, стараясь не задеть его плечом. Нужно просто пережить. Переждать. Добраться. Кажется, рыцарь задремал — когда он снова поднял тяжёлые веки, трюм был погружён в жирную, непроницаемую тьму. Лунный свет нехотя просачивался сквозь решётку, делая тени глубже и размывая очертания предметов. Джейс повернул голову. Виктор всё ещё сидел рядом, съёжившись и застыв в неудобной позе. Его лицо было наполовину скрыто коленями, глаза оставались открытыми — казалось, он окаменел, превратился в восковое изваяние. — Будешь пить? — проговорил Джейс хриплым от сна голосом, слегка тронув заунита за плечо. Под пальцами он ощутил острую, выступающую под одеждой косточку. Виктора трясло — крупной, неконтролируемой дрожью. Джейс подался вперёд, пытаясь разглядеть его лицо в плотных тенях. — Эй, что с тобой? — он осторожно коснулся рук, мертвой хваткой вцепившихся в ткань штанов, но Виктор сжался ещё сильнее. «Если бы он мог, — подумал Джейс, — он бы просто схлопнулся в точку и исчез, лишь бы я не видел его в таком состоянии». Конечно, Виктор никогда не признается в своей слабости, никогда не скажет, насколько ему плохо. Даже когда морская болезнь, изнеможение, голод, холод, пробирающий до костей, и мучительная жажда, вызываемая мерцанием, сплетаются внутри в тугой агонизирующий клубок, мешая ясно мыслить. Джейс почувствовал себя отвратительно. Это всё его вина. Он снова потянулся к Виктору, почти силой разогнул его одеревеневшие пальцы — казалось, мышцы заунита свело судорогой от холода и долгого сидения в одной позе, — и сжал его ладони в своих. Кожа Виктора была ледяной и влажной, как у утопленника. Джейс положил обе его руки в свою, запоздало удивившись тому, насколько его собственная ладонь шире и больше, и принялся растирать их уверенными круговыми движениями, заставляя кровь вновь циркулировать. Виктор попытался вырваться. — Боги, Джейс, — услышал пилтоверец слабый сиплый голос. — Просто оставь меня в покое. Уйди. Не трогай. Джейс не ответил. Лишь покачал головой и продолжил то, что начал: молча, с упрямой настойчивостью растирать холодные, сведённые судорогой пальцы, будто это и был сейчас его единственный долг, единственное, что имело смысл. Ладони заунита всё ещё оставались влажными, и от этого движение казалось почти кощунственным — словно он касался чего-то неправильного и запретного. Но он не останавливался. Он должен был что-то сделать. Хоть что-то. Виктор снова дёрнулся, пытаясь освободить пальцы из крепкой хватки, но сил вырваться не хватило. Всё, что он мог, — это смириться и дать понять, что он не принимает этой заботы, не хочет её, не просил. Он снова затих, неотрывно следя за едва различимыми движениями в темноте. Джейс осторожно проминал его ладони большими пальцами, массировал запястья, грел кожу своей. Тепло возвращалось медленно, неохотно. В липкой тишине трюма слышалось только их дыхание и редкий, протяжный скрип досок под тяжестью качающегося корабля. Джейс не знал, что сказать — да и любые слова сейчас казались бы лишними. Они были бы пропитано жалостью, а Виктор жалости не выносил. Мысли путались, упрямо возвращаясь к одной и той же фразе, глухо звенящей в голове, смешивающейся с болью: «Это ты виноват. Не Совет, не Заун и не Пилтовер, а только ты, Джейс Талис». Его глупое упрямство, самоуверенность, слепая вера и неумение видеть дальше собственного носа — всё это и привело их в трюм ноксианского корабля, туда, где он вынужден наблюдать за мучениями человека, который за эти несколько недель странствий стал ему ближе и понятнее, чем все пилтоверские вельможи и советники вместе взятые. Он посмотрел на Виктора. Тот всё ещё дрожал, но слабее, чем прежде. Упрямо отворачивался, вжимался спиной в гладкую стену, будто силясь увеличить расстояние между ними, но больше не пытался высвободить руки из пальцев пилтоверца. Тьма скрывала его тонкое лицо, но Джейсу показалось, что кожа на щеках заунита вновь порозовела, глаза зажглись живым огнём, а дыхание стало глубже. Джейс крепче сжал его ладони, поднеся ближе к груди, и продолжал растирать их, чувствуя, как кожа постепенно теплеет. — Не волнуйся, — выдохнул он едва слышно, почти не разжимая губ. — Всё хорошо. Виктор не ответил. Только плечи его чуть опустились, сопротивление почти исчезло. Джейс почувствовал, как дрожь утихает, как тело заунита наконец поддаётся теплу и усталости. Он больше не пытался оттолкнуть его руки, не отворачивался. Джейс не отпускал его ещё долго — пока дрожь не улеглась окончательно, пока кожа не стала просто холодной, а не ледяной. Ему не хотелось разжимать пальцы. Влажные ладони заунита всё ещё казались хрупкими, будто одно неосторожное движение могло раздавить их, как стекло. Алхимик и сам виделся ему теперь трогательно беззащитным, как котёнок, выросший на улице и не умеющий доверять причинявшим ему боль людям. Наконец Джейс вздохнул, осторожно отпуская его, и снова устроился рядом, поджав под себя ногу, чтобы было удобнее. Деревянная стена трюма давила в спину, голод скручивал желудок в тугой узел, но он не обращал на это внимания. Через несколько секунд он вновь посмотрел на Виктора — тот сидел, всё ещё сжавшись, с закрытыми глазами, будто ждал, что его всё же оставят в покое. Но Джейс не собирался уходить. Он колебался. То, что собирался сделать, не вписывалось в привычные рамки их общения — ни прежнего, ни нынешнего. Но сейчас всё было иначе. До Пилтовера, до возвращения в русло привычной жизни оставалась ещё целая ночь, и можно было позволить себе ещё одну странность, причуду, о которой никто не узнает. Джейс медленно протянул руку, неуверенно коснулся плеча заунита, чуть сжал — осторожно, но достаточно, чтобы привлечь внимание. — Хочешь… прилечь? — запинаясь, будто подросток, выдавил он наконец, сглатывая горькую слюну. — Можешь… ну, если хочешь — ко мне. На колени. Так будет теплее. Повисла долгая, невыносимая пауза. Виктор не шевелился. Джейс уже собирался неловко отозвать предложение, но заунит вдруг чуть приподнял голову. Медленно, словно сомневаясь в реальности происходящего, двинулся вперёд. Не сказал ни слова, но через миг оказался ближе — так близко, что Джейс ощутил его плечо у бедра, а потом и тяжесть головы, неуклюже устроившейся у него на коленях. Виктор не касался его руками, не прижимался — просто лежал, неподвижно, как забытая заигравшимся ребёнком кукла. Джейс затаил дыхание. Ему казалось, что малейшее движение способно всё разрушить, разбить этот кажущийся нереальным миг вдребезги. Сердце гулко билось о рёбра, и этот ритм отдавался в горле и в висках. Осторожно, боясь шелохнуться больше положенного, он опустил руку, коснулся спутанных, пахнущих пряным деревом волос и медленно провёл по ним пару раз, ни о чём не думая, по инерции. Скользнул пальцами ниже — по худому плечу и дальше, вдоль напряжённой, будто выточенной из камня руки. На миг ему почудилось, что Виктор не дышит: всё его тело было таким зажатым, что лёгкие, казалось, не могли распрямиться в узкой клетке рёбер. Джейс тоже замер, устроив свою ладонь на худом плече. Согнутые ноги быстро затекли, шея ныла, требуя сменить положение, но Джейс не двигался. Узкое плечо с острой косточкой под его ладонью едва заметно поднималось и опускалось в такт дыханию, однако он не мог понять, спит ли Виктор — или, как и он сам, лежит, боясь пошевелиться, не зная, что происходит и как к этому относиться. Это было неважно. Пусть все конечности онемеют и сведутся судорогой — Джейс не дрогнет ни мускулом. Он не вспугнёт Виктора, не разрушит зыбкое, невозможное доверие, внезапно возникшее между ними. Пусть всё останется так, ещё несколько часов, пока рассвет не ворвётся в затхлый трюм сквозь решётку в потолке, а грозное ноксианское судно не войдёт в пышную гавань столицы. У них было ещё немного времени. Джейс сам не заметил, как задремал, уронив голову на грудь, убаюканный теплом чужого тела и едва заметным ритмом дыхания. Неожиданно воздух разрезал раскатистый, живой звук труб, и рыцарь вздрогнул, вырвавшись из объятий неглубокого сна. Виктор резко выпрямился, стряхивая с себя его руку, огляделся вокруг сонными, настороженными глазами — будто не сразу вспомнил, где и с кем находится. Сквозь решётку в потолке виднелось небо, едва начинающее светлеть; по серому квадрату скользнула тень одинокой чайки, пронзительно вскрикнувшей над палубой. Снова завыли трубы — громче, торжественнее, и корабль дрогнул, выпуская якорь из своих чёрных недр. Джейс встретился с Виктором взглядом и едва заметно кивнул. Трубы протяжно завыли в третий раз, оповещая Пилтовер о прибытии в гавань важных иноземных гостей.