Стеклянный мальчик

Утро после кошмара застало Кенни у больничной койки Баттерса. Он не ушёл ни на минуту, дремая в неудобном пластиковом кресле и просыпаясь от каждого шороха. Лео лежал, уставившись в потолок, и его взгляд был пустым и стеклянным — тем самым, которого Кенни не видел с того дня в классе физики. Врачи говорили о переохлаждении, шоке, но Кенни видел глубже. Он видел смерть души. И мысль о том, что в феврале, до попытки суицида, с Баттерсом происходило то же самое, укоренялась в его сознании, обрастая леденящими душу подробностями. Баттерс отказывался давать показания. Соцработница и полицейский задавали мягкие вопросы, но он лишь каменел, сжимаясь в комок. Он молчал, как стена. Кенни умолял его шепотом в коридоре: «Лео, ты должен сказать им. Кто бы это не был, он не должен уйти от ответственности». Но в ответ видел лишь панический, животный страх в его глазах. В деле мелким шрифтом отметили «потерпевший находится в состоянии острого стресса, допрос отложен», и Баттерса выписали. Врач настоятельно рекомендовал не возвращать его в ту же среду. Кенни пытался разрядить обстановку. Он привёз Баттерсу свою одежду — старый свитшот с капюшоном и потрёпанную куртку, в которой тот утонул, словно в броне. — Ребята собрались на баскетбольной площадке, — сказал Кенни, заводя мотор. — Эрик, кажется, снова оттачивает свои «удары молнии» битой. Будет весело. Баттерс молча кивнул, глядя в окно на проплывающие заснеженные улицы. Согласие было чисто механическим. На площадке царила натянутая, но старательно поддерживаемая иллюзия нормальности. Кайл и Крэйг перебрасывались мячом, Твик нервно теребил шнурки и бросал на Баттерса быстрые, полные тревоги взгляды. Эрик и впрямь лупил битой по несчастному мячу, с каждым ударом выпуская пар. Все уже знали. Знать — не значит понимать, но они видели последствия и молча, по-своему, мобилизовались. Глупые шутки, привычные подначки — всё это было их способом сказать: «Мы здесь. Мы — твоя новая реальность». Баттерс смотрел на них, и ему казалось, что он разделён на две части. Одна — здесь, на морозном воздухе, слышит смех Эрика и чувствует похлопывание Твика по плечу. Другая — всё ещё там, в спальне родителей, запертая в аду боли и унижения. Две реальности не стыковались, создавая ощущение невыносимого, сюрреалистичного бреда. — Лео, а ты сделал то задание по химии? — спросил Твик, пытаясь втянуть его в привычный мир. Баттерс открыл рот, чтобы что-то ответить, но его опередил звук — резкий, знакомый до боли скрежет шин о снежный накат. К площадке, сдавая задом, подъехал семейный седан Стотчей. Всё внутри Баттерса сжалось в ледяной ком. Мышцы напряглись до предела, готовые к бегству или к атаке. Стивен вышел из машины, его поза, его взгляд, устремлённый прямо на сына, излучали привычную, неоспоримую власть. Кенни судорожно забормотал, вставая между ними: — Ты не пойдёшь туда. Слышишь? Я не позволю. Ни за что. Но тело Баттерса сработало на автопилоте, выдрессированное годами подчинения. Ноги сами понесли его навстречу отцу. Он начал бормотать что-то несвязное, оправдательное, старую, заученную мантру послушания. — ...я просто задержался, пап, мы... Чёткий, резкий звук пощёчины прозвучал, как выстрел. Удар был такой силы, что Баттерс отлетел в сторону, споткнулся и рухнул на колени. Он схватился за лицо; из разбитого носа между пальцев хлынула алая кровь, яркими каплями падая на белый снег. Наступила секунда ошеломлённой тишины. А потом мир взорвался. Кенни с рёвом, похожим на крик раненого зверя, рванулся вперёд и с силой толкнул Стивена в грудь. — ТЫ ТРОНЬ ЕГО ЕЩЁ РАЗ! Я ТЕБЯ УБЬЮ! Я ПРИКОНЧУ, СУКА! Кайл, опомнившись, обхватил Кенни сзади, пытаясь удержать его, понимая, что Кенни не блефует. — Кенни, успокойся! Ты ему ничего не докажешь! Твик уже подскочил к Баттерсу, пытаясь помочь ему подняться, его голос дрожал: — Всё в порядке, всё в порядке... И в этот момент Баттерс поднял голову. Кровь текла по его подбородку, но в его глазах не было ни страха, ни покорности. Там было нечто новое. Холодная, безудержная ярость. Он медленно поднялся на ноги, отстранил Твика и, глядя прямо на отца, тихо и чётко сказал: — Мы едем домой. Стивен, на лице которого мелькнуло удовлетворение от демонстрации власти, едва заметно кивнул и развернулся к машине. Он был уверен в своей победе. — КАКОГО ЧЁРТА? — закричал Кенни, отбиваясь от Кайла. — ЧЕРТА С ДВА Я ТЕБЯ ТУДА ПУЩУ! Но Баттерс уже шёл. Мимо него. Мимо растерянного Эрика. Он подошёл к нему и выхватил из его рук деревянную биту. — Эй, что ты... — начал Эрик, но замолчал, увидев выражение его лица. Баттерс направился к машине отца. Стивен, успевший сесть за руль, что-то искал в бардачке. Он услышал шаги, поднял глаза — и увидел занесённую биту. Все замерли, понимая, что сейчас произойдёт нечто необратимое. Баттерс со всей силы, с криком, в который он вложил всю свою боль, весь свой страх и годы унижений, ударил битой по лобовому стеклу. Громкий, сухой хруст разорвал воздух. Стекло не разбилось, а покрылось густой паутиной трещин, сквозь которую Стивен выглядел искажённым, испуганным призраком. На площадке воцарилась оглушительная тишина. Рты у всех были открыты от шока. Баттерс, тяжело дыша, не остановился. Он двинулся по кругу, с ожесточением долбя по боковым стёклам. Звон бьющегося стекла, тяжёлые удары по металлу — это был саундтрек к его освобождению. Стивен выскочил из машины. Впервые за все годы Баттерс увидел на его лице не злость, а растерянность и животный страх. — ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ!? — завопил он, отскакивая от сына, который с безумным взглядом занёс биту уже над ним. И тут все опомнились. Эрик первым ринулся вперёд и схватил Баттерса сзади, обездвиживая его в своих объятиях. — Довольно, Стотч! Довольно! — кричал он, а Баттерс, брыкаясь и рыча, пытался вырваться, не сводя горящих ненавистью глаз с отца. — Я тебя убью! Услышишь? УБЬЮ! Кайл, всё ещё держа Кенни, крикнул Стивену: — Уезжайте! Сейчас же! Иначе я позвоню отцу! Он лучший юрист в этом городе, он вас похоронит! Стивен, ошеломлённый, оглядел разгромленную машину, эти осколки своего былого авторитета, которые хрустели под ногами у ненавидящей его молодёжи. Но самое страшное был взгляд его сына. Того, кого он годами ломал и унижал. В этих глазах не было ни страха, ни покорности — только ледяная, бездонная пустота, страшнее любой ярости. Он что-то беззвучно прошипел, плюнул в растоптанный снег, словно сплёвывая всё, что связывало его с этим местом, и, не говоря ни слова, уселся в свой разбитый автомобиль. Машина, скрипя помятым крылом, уехала, оставив за собой гробовую тишину и сверкающие на снегу осколки стекла. Напряжение, державшее Баттерса на ногах все эти минуты, разом отпустило. Он обмяк, и только быстрая реакция Эрика не дала ему рухнуть на землю. Бита с глухим стуком вывалилась из его ослабевших пальцев. Дрожь — на этот раз не от ярости, а от колоссальной встряски и выплеснувшихся наружу эмоций — пронзила всё его тело с головы до ног. Тишина повисла тяжёлым покрывалом. Её, как всегда, нарушил Твик. Он был всё ещё бледен как полотно, и его пальцы нервно теребили молнию на куртке. — Э-э-э, парни... — он кашлянул, пытаясь вернуть голосу твёрдость. — Я не думаю, что ему... что Лео... стоит сейчас быть одному. Или вообще возвращаться туда. — Он сделал шаг вперёд, обращаясь уже ко всем, но глядя на Баттерса с смесью непроходящего ужаса и искреннего, почтительного восхищения. — Может... все ко мне? У нас есть диван, палатки можно поставить в гостиной... Фильмы, пицца на всех... Чтобы просто... побыть вместе. Баттерс, всё ещё тяжело и прерывисто дыша, медленно перевёл на него взгляд. Глаза были остекленевшими, но в них мелькнуло понимание. Он слабо, почти незаметно кивнул. Это было всё, на что у него сейчас хватало сил — согласие на предложение безопасности, на простую человеческую близость. Эрик, наконец убедившись, что Баттерс стоит более-менее устойчиво, отпустил его. С притворным, преувеличенным безразличием он отряхнул ладони о свои штаны. — Ну ты и псих, Стотч, — фыркнул он, окидывая Баттерса оценивающим взглядом. — Из тихони в террористы за пять минут. Запомни этот день — день, когда ты официально сошёл с ума. Но в его голосе, сквозь привычную насмешку, не было издевки; сквозила неподдельная, грубая и от того ещё более ценная форма уважения. Он признавал в нём равного. Равного по безумию и отчаянной храбрости. Прошло несколько минут, пока они приходили в себя, отряхивались от снега и осколков. Решение было принято, и теперь нужно было договориться о деталях. Твик уже достал телефон, чтобы заказать пиццу, как Крэйг, до сих пор молча наблюдавший с краю, наконец нарушил молчание. — Картман, — произнёс Крэйг, глядя прямо на Эрика. — Ты с нами? Или у тебя опять «стратегически важные переговоры» с мамой по поводу увеличения бюджета на пончики? Эрик, уже успевший принять свой обычный надменный вид, фыркнул. — Пожалуй, я пасс. У меня и правда запланирован вечер семейного просмотра. — Он многозначительно понизил голос. — И пересмотр ежемесячных алиментов. Дело, требующее тонкого подхода и свободного ума. Крэйг просто кивнул, как будто и ожидал такого ответа, и впервые за весь вечер достал из кармана свой телефон. — Ясен пень, — буркнул он в ответ, его голос был ровным и монотонным. — Значит, без него. Он произнёс это абсолютно бесстрастно, но когда его взгляд скользнул с телефона на Баттерса, в его глазах читалось то же самое, что и у всех остальных: тяжёлое, безмолвное понимание. «Ты только что пересёк Рубикон. И мы с тобой». Решение было принято без лишних слов. Молча, действуя как единый механизм, они помогли Баттерсу добраться до машины Крэйга. Они увозили его с собой — окровавленного, истощённого до предела, дрожащего от пост-адреналиновой реакции. Но впервые в его жизни, под слоем грязи, крови и усталости, сквозил огонь не рабского смирения, а настоящей, завоёванной ценной собственной крови, жизни. Война была объявлена. И он только что нанёс свой первый, сокрушительный удар.