Стеклянный мальчик

Уют в гостиной Твиков был почти осязаемым. Пахло корицей, шоколадом и хвоей от новогодней ёлки. Миссис Твик, встревоженная слухами, гулявшими по маленькому городку, заботливо разливала по кружкам густое, дымящееся какао, словно пытаясь с его теплом отогнать от ребят зимнюю стужу и все те ужасы, что принёс с собой этот день. На экране телевизора шла новая рождественская комедия, но её смешные реплики тонули в напряжённой атмосфере. Баттерс лежал, уткнувшись головой в колени Кенни, который одной рукой медленно, почти медитативно перебирал его волосы, а другой крепко держал его руку, как будто боялся, что его унесёт ветром. Это был не просто жест нежности; это была привязь, якорь, удерживающий Баттерса в реальности после сегодняшнего взрыва на баскетбольной площадке. Кайл, сидевший рядом, с ожесточением стучал по экрану своего телефона, его брови были сведены в одну сплошную линию раздражения. — Опять, — выдохнул он, закатывая глаза. — «Во сколько вернёшься?», «Что ели?», «Надень шапку». Чёрт, мне уже восемнадцать, а она ведёт себя, как будто мне пять! Все знали о его непростых отношениях с Шейлой. Её гиперопека с годами превратилась в удушающий контроль. Баттерс, не меняя положения, потянулся и похлопал Кайла по коленке — коротко, по-дружески. Жест говорил: «Я понимаю. Ты не один». Кайл с благодарностью взглянул на него и с раздражением швырнул телефон на диван. — Почему она не может просто... отстать? Крэйг, сидевший с другой стороны, молча протянул ему половину своего шоколадного батончика. Он не произнёс ни слова, но этот жест — поделиться своей единственной сладостью — был красноречивее любых речей. Кайл слабо ухмыльнулся и принял угощение. Твик, единственный, кто искренне пытался погрузиться в фильм, время от времени отрывался от экрана, чтобы украдкой поцеловать Крэйга, получая в ответ скупую, но тёплую улыбку. Идиллию разорвала вибрация телефона Твика. Он взглянул на экран, и его лицо вытянулось. — Э-э-э... Лео... это... твоя мама. Воздух в комнате мгновенно сгустился. Кенни оскалился, как цепной пёс. — Не отвечай, — его голос прозвучал резко и властно. — Ни в коем случае. Но Баттерс уже взволнованно приподнялся. Линда никогда не звонила ему просто так. — Вдруг что-то случилось?.. — Ага, «случилось»! — фыркнул Кенни, и в его голосе зазвучала горькая обида. — Важное — это вернуть тебя в этот ад? Чего им ещё от тебя нужно? Вроде бы уже всё ясно стало после сегодняшнего. Баттерс, игнорируя его, взял трубку. — Мама? Голос Линды в трубке был неестественно мягким, слащавым, будто она разговаривала с капризным ребёнком. — Сынок, привет! Как ты? Слушай, папа... папа сегодня устраивает семейный ужин. Очень хочет, чтобы мы все собрались, как раньше. Он... он хочет извиниться перед тобой. Всё осознал. Баттерс замер, глупо моргая. Эта картина не укладывалась в голове. Кенни, подслушав, намеренно сказал громко, чтобы его было слышно в трубку: — Баттерс, я не пущу тебя туда. Только через мой труп. Баттерс бросил на него сердитый взгляд, но Кенни парировал стальным, не терпящим возражений взглядом: «Попробуй только». Повинуясь внезапному, интуитивному порыву, Баттерс сделал глубокий вдох и сказал в трубку: — Хорошо, мам. Я приду. Но я предупреждаю — после ужина я собираю вещи и переезжаю к Кенни. Окончательно. Он положил трубку под оглушительную тишину в комнате. — Какого чёрта? — взорвался Кенни, вскакивая с дивана. — Тебе мало того, что было? Ты совсем с катушек съехал? — Это шах и мат, Кен! — попытался объяснить Баттерс, сам не до конца веря в свою логику. — Он извиняется, я выслушиваю, забираю свои вещи и ухожу с высоко поднятой головой. На своих условиях. Понимаешь? Кенни не понимал. Он был в ярости от такого безрассудства, но решение было принято, и спорить было бесполезно. Час спустя Кенни подвозил Баттерса до его дома. Когда тот потянулся к ручке, чтобы выйти, Кенни схватил его за запястье. — Постой. Баттерс обернулся. В свете уличного фонаря лицо Кенни было бледным и напряжённым. — Пожалуйста, — прошептал он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала не злость, а настоящая, неподдельная тревога. — Пиши мне. Всё, что происходит. Каждые пятнадцать минут. Если что-то пойдёт не так... любая мелочь... сразу же говори. Я приеду. Мгновенно. Он замолчал, сглотнув. — И... дай мне свои ключи. Пожалуйста. Баттерс с лёгкой, снисходительной улыбкой покопался в кармане и протянул ему ключи. — Не драматизируй. Всё будет хорошо. — Мне так спокойнее, — коротко бросил Кенни, сжимая холодный металл в своей ладони. Баттерс вышел из машины и направился к дому. Кенни не уезжал, пока тот не скрылся за дверью, чувствуя, как тяжёлый, холодный камень беспокойства осел в его желудке. Внутри дом Стотчей встретил Баттерса непривычно тёплой атмосферой. Пахло свежеиспечённым вишневым пирогом, в гостиной горел камин, а по телевизору тихо играла какая-то старая рождественская комедия. То, чего он раньше не знал — ощущение дома. Он прошёл в гостиную. Стивен сидел за накрытым столом и... смеялся. Искренне, громко смеялся шутке с экрана. Линда, улыбаясь, нарезала на тарелки тот самый пирог. — Леопольд, наконец-то! — воскликнула она. — Садись скорее, а то всё остынет. — На скуле Линды красовался синий синяк. Баттерс медленно занял своё место. У него дёрнулся глаз. «Слишком приторно, — зазвучал в голове навязчивый, тревожный звоночек. — Всё это неестественно». Он молча ел, почти не слыша болтовню родителей о том, каким он был милым и забавным в детстве. Его пальцы сами потянулись к телефону. «Всё в порядке. Сидим, ужинаем. Всё... слишком хорошо», — написал он Кенни. Ответ пришёл мгновенно. «Мне приехать?» «Нет», — отправил Баттерс и снова погрузился в фоновый шум родительских голосов. Время текло неестественно медленно. Стрелки на часах приблизились к двум ночи. Еда была съедена, разговоры иссякли. В комнате повисла звенящая, неестественная тишина. Стивен отодвинул стул и подошёл к Линде, положив руку ей на плечо. Линда слегка вздрогнула, но тут же натянуто улыбнулась. — Леопольд, — начал он с неестественной, торжественной серьёзностью. — Долгое время в нашей семье был разлад. Объективно — по твоей вине. Баттерс почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. — Но мы с матерью приняли решение... простить тебя, — продолжил Стивен. Линда сияла, глядя на мужа, её лицо выражало надежду, что кошмар наконец позади. — Однако, — голос Стивена стал тише, но от этого только опаснее, — мы больше не можем находиться в такой атмосфере. Я принял решение... избавить нашу семью от этих чувств и воспоминаний. Раз и навсегда. Внутри Баттерса что-то ёкнуло. Инстинкт кричал одно слово: «БЕГИ!» Но его тело, скованное парализующим страхом и оцепенением, не слушалось. Он сидел, не в силах пошевелиться, наблюдая, как лицо отца расплывается в улыбке. Улыбке, от которой кровь стыла в жилах. В ней не было ни раскаяния, ни тепла. Только ледяное, абсолютное безумие. Время замедлилось до ползучей, кошмарной капли. Стивен двинулся. Его рука молниеносно схватила с края стола длинный, заточенный кухонный нож, который только что резал пирог. Никто не успел издать ни звука. Резкий, влажный, чудовищный звук удара ножа в плоть. Один. Другой. Третий. Баттерс не мог отвести взгляда от искажённого маской невыразимого ужаса и боли лица матери. Её глаза, широко раскрытые, смотрели прямо на него, словно спрашивая: «Почему?» Её тело обмякло и рухнуло на стол, голова с глухим стуком упала в тарелку с недоеденным «примирительным» пирогом. Стивен медленно повернулся к сыну. Его глаза были пусты, как у акулы. И в этот миг что-то щёлкнуло в замороженном сознании Баттерса. ОН ДОЛЖЕН БЕЖАТЬ. Одним резким движением он рванулся к выходу из гостиной. Но Стивен, движимый звериной силой и яростью, был быстрее. Он с силой толкнул Баттерса, тот ударился о край стола, с грохотом опрокинув на пол кружки и тарелки. Осколки фарфора и стекла разлетелись по полу, как предвестники конца. Стивен навалился на него сверху, придавив своим весом. Запах крови и безумия ударил в ноздри. Баттерс увидел, как нож поднимается в воздухе. Острая, разрывающая боль в животе. Ещё один удар. И ещё. Шок сковал тело, но инстинкт самосохранения оказался сильнее. Его рука, шария по полу, наткнулась на тяжёлый, холодный предмет — пустую бутылку из-под вина. Баттерс, собрав последние силы, с диким криком замахнулся и со всей мочи ударил ею по голове отца. Глухой звук удара. Бутылка разбилась. Стивен замер на мгновение, его глаза остекленели, и он тяжёлым мешком рухнул на сына. Схватившись за живот, Баттерс сбросил с себя обмякшее тело. Он поднял окровавленную ладонь перед лицом. В полумраке комнаты, в свете мерцающего теливизора, алая жидкость казалась чёрной. Его взгляд скользнул вниз, и он увидел, что его футболка быстро пропитывается тёмным, липким пятном, растекающимся по всей области живота. Паника, холодная и безжалостная, накрыла его с головой, вытесняя боль. Он судорожно, дрожащими пальцами, полез в карман за телефоном. Экран был заляпан кровью.