Стеклянный мальчик

Ожидание чуда — вот что должно быть в день рождения. Я проснулся и замер, прислушиваясь к себе. Ничего. Ни единой искорки. Только знакомая пустота, приправленная лёгкой тоской. Мне исполнилось восемнадцать. Всё, что изменилось — это цифра в паспорте, которую мне, скорее всего, даже не покажут. За завтраком царила привычная ледяная тишина, нарушаемая лишь стуком приборов. Отец отложил вилку, и его взгляд тяжело опустился на меня. — Наш подарок — это поездка в Денвер с твоей... командой, — произнёс он, словно пробуя это слово на вкус и находя его неприятным. — Дам тебе немного денег. На большее не рассчитывай. Я закивал так быстро и рьяно, с такой искусственной благодарной улыбкой, что почувствовал себя клоуном. Но это был билет на свободу. Пусть и на несколько дней. Я уже доедал овсянку, безвкусную, как картон, когда снаружи раздался оглушительный рёв мотора и заиграла дурацкая, слащавая поп-рок композиция о любви и свободе, сопровождаемая бесконечным пиликаньем клаксона. Отец поднял на меня взгляд, в котором читалось не столько злость, сколько глубочайшее раздражение. — Друзья... шутят, — пробормотал я, хватая рюкзак и выскальзывая за дверь. На улице меня ждал не седан Крэйга, а потрёпанный пикап Кенни. И эта жуткая музыка лилась именно оттуда. Я застыл в недоумении. Кенни высунулся из окна, ухмыляясь, но в его глазах читалась лёгкая неуверенность, будто он проверял границы. — Садись, именинник! — крикнул он, слишком громко, слишком бодро. Я послушно забрался на пассажирское сиденье, и тут он, не глядя, наклонился и быстрым, почти невесомым движением чмокнул меня в щёку. — С днём рождения. Прикосновение его губ было мимолётным, как дуновение ветра, но оно оставило на моей коже жгучий след. Меня будто током ударило. Это сон? Галлюцинация? Но тут Кенни вдавил газ, и меня откинуло в кресло с такой силой, что реальность происходящего стала неоспоримой. Он смотрел на дорогу, но в уголке его рта играла та самая, знакомая ухмылка. Я отвернулся к окну, чтобы скрыть заливающее щёки тепло, и поймал его быстрый, украдкой взгляд на себе. Он следил за моей реакцией. На школьной парковке нас уже ждали. Из-за угла выскочил Твик с хлопушкой. Оглушительный хлопок заставил меня вздрогнуть и инстинктивно пригнуться. Резкие звуки всё ещё ввергали меня в панику. Но я быстро выпрямился, пытаясь изобразить радость. Кайл снимал всё на телефон, а Крэйг стоял в дурацком колпаке, с мрачным видом пытаясь его стянуть. Было неловко, странно и... безумно приятно. Я не помнил, чтобы кто-то когда-либо так меня встречал. Эрик, с притворной неохотой, сунул мне в руки коробочку. — Держи. Ты же пялился на такие в магазине. Внутри лежали стильные чёрные часы. Я присмотрелся и увидел крошечное, почти невидимое тиснение — Hello Kitty. Глупое, детское, моё. Ком встал в горле. Кайл вручил мне новинку от любимого автора хорроров, а Твик и Крэйг загадочно объявили, что их подарок ждёт меня вечером. По дороге в школу я, запинаясь, сообщил, что отец разрешил поездку в Денвер. Началось бурное обсуждение дат, перекрытое комедийными стонами Кенни о работе. Эрик тут же ввернул колкость, и началась весёлая погоня по коридору. А я... я улыбался. Широко и по-настоящему. И всё это время я чувствовал на себе чей-то взгляд. Взгляд, от которого по спине бежали мурашки. Взгляд Кенни. Он был тяжёлым, задумчивым, полным какого-то невысказанного вопроса. Учёба пролетела незаметно. Дома я буркнул матери, что иду к друзьям, и та, не отрываясь от телевизора, лишь махнула рукой. Отец был на ночной. Я надел новую пару карго, купленную с Кайлом в прошлый четверг, и бледно-розовую футболку — намёк на ту самую кошку, которую никто, кроме Эрика, не заметил бы. Впервые за долгое время я чувствовал не тягостное ожидание конца дня, а щемящее предвкушение. Меня подобрал Крэйг, но вместо кофейни мы поехали к дому Маккормиков. Гараж был открыт настежь, оттуда лился свет и музыка. Крэйг загадочно ухмыльнулся и вышел из машины. Внутри царил хаос — кресла-мешки, гирлянды, мангал, у которого Эрик жарил свои любимые сосиски с видом повелителя огня. Твик налетел на меня с визгом «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!», и моё лицо расплылось в самой глупой, самой счастливой улыбке на свете. Праздник набрал обороты. Музыка, танцы, сидр, который делал всех раскованнее и искреннее. Мы играли в Уно, и Эрик с дьявольской ухмылкой обрушивал на Твика град карт, вызывая всеобщий хохот. Я вышел из игры одним из первых и заметил, как Кенни вышел за угол дома. Сердце ёкнуло. Предвкушение сменилось лёгким нервным трепетом. Всё время, пока длилась игра, я чувствовал его взгляд на себе. Каждый раз, поднимая глаза, я ловил его — тёплый, притягивающий, но тут же отводящийся. Это была странная игра, полная намёков и невысказанных слов. Когда он вышел, что-то внутри натянулось, как струна. Я дал ему пару минут форы, пытаясь успокоить собственное бешено колотящееся сердце, а потом пошёл следом. Я нашёл его там. Он стоял, прислонившись к стене, и курил, нервно теребя зажигалку. Услышав мои шаги, он обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на панику. Он швырнул окурок и взглянул на меня, обречённо ожидая разговора. Воздух между нами сгустился, наполнившись всем несказанным за эту неделю. Тишина висела тяжелым грузом, давя на барабанные перепонки. Я сделал шаг вперёд, и подошва кроссовка громко скрипнула по гравию. — Кенни... — Лео, — он перебил меня, голос был сдавленным и напряжённым. Он отвёл взгляд. — Не надо. Не сейчас. Я знаю, о чём ты. — Но я — нет! — вырвалось у меня, и голос дрогнул, выдав всё моё смятение. — Я не знаю, что происходит! Ты сводишь меня с ума. То, что было на той вечеринке... Я помню каждую секунду. А потом... потом эта стена. Ты смотришь сквозь меня. Что это было, Кенни? Что я сделал не так? Скажи мне, пожалуйста. Я заслуживаю правды. Он сжал кулаки, его плечи напряглись. Он выглядел как загнанный зверь. — Ты ничего не сделал, — сквозь зубы проговорил он. — Всё нормально. Забудь. — Не нормально! — моё терпение лопнуло. — Для меня это не нормально! Ты целуешь меня, а наутро делаешь вид, что я не существую? Это какая-та игра? Кенни резко повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул настоящий, животный страх. — Какая нахрен игра, Лео?! — его голос сорвался, став громким и хриплым. — Ты думаешь, это для меня игра? Ты думаешь, мне легко было смотреть, как ты мучаешься, и знать, что это я во всём виноват?! — А что мне думать?! — Думай, что я мудак! — почти крикнул он, отчаянно проводя рукой по волосам. — Думай, что я использую тебя и выкидываю! Так будет проще! — Проще для кого? — прошептал я, чувствуя, как по щекам уже текут предательские слёзы. — Для тебя? Он замер, увидев слёзы, и вся его злость мгновенно испарилась, сменившись отчаянием. Он бессильно прислонился к стене, закрыв глаза. — Боже... — выдохнул он. — Лео, прости. Я... Я не знаю, как это назвать. Ты... Ты мне нравишься. Сильно. Настолько, что аж страшно. Он открыл глаза, и в них читалась такая бездонная боль, что у меня заныло внутри. — Я испугался, понял? Не тебя. Я испугался этого... этого всего. — Он размашисто жестом показал на пространство между нами. — Люди уходят, Лео. Все, кого я... Все, кому я небезразличен. Они обещают остаться, а потом находят кого-то получше. Или им надоедает возиться с чужими проблемами. Мой брат... — голос Кенни сорвался. — Он сказал, что я справлюсь. Что я сильный. И ушёл. Оставил мне Карен, родителей, этот дом... всю эту хрень на моей шее. И знаешь что? Он был прав. Я справился. Я всегда справляюсь один. Я привык к этому. А потом появился ты. Он посмотрел на меня, и в его взгляде была такая незащищённость, что я застыл. — Ты смотришь на меня так, будто я могу... будто я могу всё исправить. Будто я не просто Кенни Маккормик, неудачник с Промокарзоны. Ты видишь во мне кого-то другого. И я... я не знаю, кто этот человек. Я не знаю, как ему быть. Я не знаю, как не облажать это. И я подумал... — он сглотнул, — я подумал, что будет лучше для тебя, если я уйду первым. Пока ты не понял, что я — пустышка. Пока ты не разочаровался и не ушёл сам. Я видел, как ты смотрел на меня в понедельник. Я видел боль в твоих глазах. И знаешь что? В этот момент я возненавидел себя сильнее, чем когда-либо. Потому что я причинил тебе ту самую боль, от которой хотел тебя защитить. Я стал тем, кого боюсь больше всего — человеком, который бросает. Что-то во мне оборвалось. Вся боль, вся обида этой недели поднялась комом к горлу, и рыдания вырвались наружу, без спроса, громкие и неконтролируемые. — Я не заслужил этого! — мой голос сорвался на крик, в котором смешались боль и облегчение от услышанного. — Ты обещал быть рядом! Ты сказал, что я могу тебе доверять! А потом... твой взгляд, твоё безразличие... это было в тысячу раз хуже любых слов! Это было похоже на предательство! Я закрыл лицо руками, сгорая от стыда за эти слёзы, за эту дурацкую, детскую слабость. Но тут его руки, вначале неуверенные, осторожно легли на мои плечи, а потом обняли меня. Он прижал меня к себе так сильно, будто пытался защитить от всего мира, и я почувствовал, как дико и часто бьётся его сердце. — Тш-ш-ш, — он гладил меня по спине, его голос был глухим и тёплым у самого уха. — Тш-ш-ш, всё, тише... Прости. Прости меня, я полное дерьмо. Я испугался. Я испугался, что всё это — ненастоящее. Что ты — ненастоящий. Что ты исчезнешь, как все. Истерика постепенно отступила, оставив после себя опустошение и странную, хрупкую лёгкость. Я отстранился, потирая покрасневшие, мокрые глаза, и глупо, по-детски всхлипнул. Кенни смотрел на меня, и в его глазах не было насмешки, только понимание, собственная, выстраданная боль и что-то новое — смирение. — Я не думал, что так получится, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я думал, будет проще для тебя. Если я просто... исчезну. Я хотел как лучше, а получилось... как всегда. Полная жопа. А твой вчерашний трюк в магазине... — он снова попытался ухмыльнуться, но получилось жалко. — Он добил меня. Ты посмотрел на меня с таким вызовом. И я понял... ты не дашь просто так сбежать. Ты не испугался меня. Ты испугался моего ухода. И это... это всё перевернуло. Я фыркнул сквозь слёзы, и мы оба неловко рассмеялись. Этот смех был горьким лекарством, смывающим остатки напряжения и боли. Мы смотрели друг на друга — заплаканные, испуганные, уставшие. И в его взгляде, сквозь всю эту боль, пробилась та самая теплота, что была в ту ночь. Он медленно, давая мне время отстраниться, отпрянуть, приблизился. Его взгляд скользнул с моих глаз на губы, спрашивая разрешения без слов, с мольбой и надеждой. Я замер, перестал дышать, а затем кивнул, едва заметно, всем своим существом соглашаясь, прощая, принимая. Этот поцелуй был не таким, как тогда. Не поцелуй-вопрос, рождённый в огне вечеринки и алкоголя, а поцелуй-ответ. Поцелуй после долгой, тяжёлой бури, после всей лжи и боли. Его губы были мягкими и тёплыми, они осторожно, почти с благоговением, двигались в такт моим, вытирая следы солёных слёз. В нём была не только нежность, смешанная с горечью пережитой ссоры, но и обещание. Обещание попытаться. Обещание быть честнее. Он длился вечность и мгновение одновременно, и когда мы наконец разомкнули губы, мир вокруг казался другим — более мягким, более прощающим, и дышать стало намного легче. Мы вернулись к друзьям, и я чувствовал, как по моей руке от его прикосновения бегут мурашки. Он то отпускал мою руку, то снова находил её своими пальцами, будто проверяя, не исчез ли я. Эрик, сидевший рядом, с притворной суровостью стукнул меня по спине. — Неплохо для новичка, — буркнул он, и я от неожиданности икнул. Все снова рассмеялись, но теперь это был смех, который меня обнимал, который принимал всё таким, как есть. Вечер подошёл к концу. Всё было убрано, и гости разошлись. Я собрался уходить, но Кенни взял меня за руку. Его пальцы переплелись с моими, тёплые и уверенные. — Останься, — попросил он, и в его глазах не было ни тени сомнения, только тихая, твёрдая решимость. — Переночуй. Просто... побудем вместе подольше. Я не хочу, чтобы этот день заканчивался. Что-то тёплое и яркое разожглось у меня внутри, разливаясь по венам. Я не нашёл слов, просто позволил себе утонуть в его взгляде и кивнул. Он повёл меня в дом, в свою комнату. Не торопясь, как будто боясь спугнуть хрупкость момента. Дверь закрылась, оставив снаружи весь мир. Мы стояли посреди комнаты, просто глядя друг на друга, и этого взгляда было достаточно, чтобы всё внутри заныло от сладкого предвкушения. Он прикоснулся к моей щеке, провёл большим пальцем по скуле. — Ты плакал из-за меня, — прошептал он, и в его голосе звучала неподдельная жалость и извинение. — Больше никогда. Я даю слово. Настоящее, на этот раз. Потом его губы снова нашли мои. На этот раз поцелуй был другим — нежным, но настойчивым, полным обещаний. Мы целовались медленно, словно изучая форму и вкус губ друг друга заново. Мои руки сами собой обвили его шею, его руки скользнули к моей талии, притягивая меня ближе, пока между нами не осталось ни миллиметра свободного пространства. Мы дышали в унисон, и каждый вздох был похож на признание. — Рядом с тобой... я чувствую себя по-другому, — прошептал он, прерывая поцелуй, чтобы прижаться лбом к моему. — Как будто я наконец-то могу просто быть собой. Не тем, кого все ждут. Не тем, кто должен справляться. Просто... Кенни. И этого достаточно. Мы повалились на кровать, но не в порыве страсти, а в поиске удобства, чтобы продолжить это бесконечное обнятие. Мы лежали, прижавшись друг к другу, и его руки не спеша скользили по моей спине, а мои пальцы водили по его плечам, запоминая каждую мышцу, каждую родинку. Мы снова целовались — лениво, глубоко, без всякой спешки, словно у нас впереди была целая вечность. В этих поцелуях была не просто страсть, а жажда — жажда близости, доверия, того самого тепла, которого нам так не хватало. Мы пили его друг с друга, как умирающие от жажды. Мы разговаривали. Шёпотом, прерываясь на поцелуи. О ерунде, о друзьях, о том, что чувствовали в эти дни разлуки. Стыд и боль окончательно растворились, оставив после себя лишь лёгкость и это всепоглощающее чувство принадлежности. Позже, когда в комнате остались лишь звуки нашего ровного дыхания, мы лежали, сплетённые в тёплом клубке под одеялом. Мы так и не разделись, сбросив только обувь и верхнюю одежду. Нас грело не оно, а тепло наших тел. Голова Кенни лежала на моей груди, и я чувствовал её тяжесть — приятную и успокаивающую. Мои пальцы медленно перебирали его волосы. — Лео, — его голос был хриплым от усталости и нежности. — Я не умею это делать. Быть с кем-то. Я всю жизнь только и делал, что отталкивал людей, чтобы они не успели меня бросить. Но с тобой... я хочу научиться. Давай попробуем. По-настоящему. Будем вместе. Я почувствовал, как заливается краской всё моё лицо. Счастье, острое и безграничное, накатило на меня такой волной, что перехватило дыхание. Я не смог вымолвить ни слова, только приподнял его голову и поцеловал его в ответ — долго, мягко, вкладывая в этот поцелуй всё своё «да». Потом прижался губами к его виску, вдыхая его запах — смесь сигарет, шампуня и чего-то неуловимого, что было просто им. — Да, — наконец выдохнул я. — Давай. Он хрипло рассмеялся, довольный, и обнял меня ещё крепче, почти до хруста в рёбрах, но мне это было нипочём. И в тот момент, прижавшись к его тёплому телу, слушая его ровное дыхание, я не был уверен ни в чём. Ни в завтрашнем дне, ни в том, что всё будет легко. Но я был уверен в нём. В том, что он будет пытаться. И в том, что я буду рядом, чтобы помочь ему, как он помог мне. Наши пальцы были сплетены, и это сплетение казалось прочнее любых слов и клятв. Это было начало. Наше начало.