Стеклянный мальчик

Дом Кенни Маккормика пах свежей краской и воском для дерева. Баттерс замер на пороге, как будто переступал не через порог, а через невидимую границу между двумя мирами. Последний раз он был здесь три два назад, и тогда дом напоминал скорее убежище после бомбёжки: облупившиеся стены, вечный запах сырости и дешёвого пива, гора пустых банок в углу гостиной.  Теперь же фасад был аккуратно подкрашен, на крыльце стояли два новых пластиковых кресла, выцветших на солнце, но целых. Ни намёка на ту сломанную качалку, что валялась здесь раньше. «Он всё это сделал один?» — промелькнула у Баттерса мысль, и в горле встал комок от необъяснимого стыда за собственное восхищение. Внутри пахло чистой тканью, жареным сыром и чем-то ещё, неуловимо-домашним. В гостиной, где раньше царствовал хлам, теперь стоял скромный, но новый диван и телевизор. И тишина. Не пустая, а какая-то приглушённая, натянутая, как струна. Тишина, в которой не слышно было пьяных криков, лишь изредка — скрип половиц наверху, где, должно быть, была Карен. — Раздевайся, не стесняйся, — голос Кенни прозвучал с кухни, вернув Баттерса к реальности. — Только носки не порви, полы я вчера мыл. Они расселись за кухонным столом, заваленным бумагами с опросами по озеру. Баттерс украдкой осматривался. На стене висел календарь с отмеченными сменами в магазине и датами родительских судов. Рядом — расписание уроков Карен, аккуратно обведённое в рамочку. Этот дом был другим. Не таким тёплым и пахнущим апельсинами, как у Твика, и не таким основательным, как у Крэйга. Он был... собранным. Собранным усилием воли одного человека. И в этой собранности была своя, хрупкая безопасность. Досадная мысль: даже здесь, в этом доме, выстраданном чужой волей, ему было спокойнее, чем в его собственном. — Слушай, вот это шедевр, — Кенни хрипло рассмеялся, протягивая ему анкету. — На вопрос «Что вы думаете об озере Старк-Понд?» некая миссис Крейгер написала: «А, то, где Биби плавает? Пусть город сначала дороги починит!» Баттерс фыркнул, и смех прозвучал неестественно громко в кухонной тишине. Он тут же смутился, но Кенни ухмыльнулся в ответ, и на его лице на мгновение исчезла привычная усталая складка между бровями. Это был тот самый Кенни, с пикника у озера — лёгкий, почти беззаботный. Но за этим смехом Баттерс чувствовал напряжение, висящее в воздухе. Он знал про родителей. Видел, как Кенни вздрогнул, когда за стеной у Карен грохнула дверь. Импульс был сильнее страха. Баттерс, перебирая бумаги, осторожно, будто наступая на тонкий лёд, спросил: — Кенни... а как ты... справляешься? Одни, с Карен... Воздух в кухне застыл. Кенни замер, его плечи напряглись, словно под тяжестью невидимого груза. Он откашлялся, уставившись в окно, за которым медленно садилось солнце. Усмешка, которая тронула уголки его губ, была беззвучной и горькой. — Да нормально, — его голос прозвучал сипло. — Мама... она была в доле с отцом. Сообщница. Так что... сидит тоже. Кевин... — тут на лице Кенни промелькнула быстрая, острая гримаса злобы, которую он тут же погасил, с силой сжав челюсти. — Кевин свалил с Шелли. Бросил нас. Так что да. Теперь я тут главный. Справляюсь. Баттерс почувствовал, как по его спине побежали мурашки. Он влез в чужую боль, в самое святое. — Извини, я не хотел... — Всё нормально, — резко перебил Кенни, наконец поворачиваясь к нему. Его взгляд был серьёзным, почти пронзительным. — Но раз уж мы тут такие откровенные... — он сделал паузу, давая словам нужный вес. — А ты, Баттерс? Что случилось тогда? В классе? У Баттерса перехватило дыхание. Весь хрупкий уют кухни рухнул, сменившись звоном в ушах. Улыбка сползла с его лица, взгляд затуманился, стал пустым и стеклянным, как в первые дни в диспансере. Он снова был тем мальчиком, который решил, что смерть — лучшее решение. — Я просто... больше не мог, — его голос стал плоским, безжизненным. Он уставился в стол, видя не дерево, а белые таблетки на ладони. — Каждый день. Одно и то же. Я чувствовал себя таким ничтожеством, что даже это не смог сделать правильно. Кенни молчал. Секунды растягивались в вечность. Баттерс чувствовал, как стены снова смыкаются вокруг него. Но потом Кенни медленно, давая ему время отпрянуть, положил свою руку поверх его руки, лежавшей на столе. Ладонь была тёплой, шершавой от работы, тяжёлой и невероятно реальной. Это прикосновение было якорем. — Ты знаешь, что ты не один? — тихо, но с железной твёрдостью спросил Кенни. — Что есть люди, которым ты не безразличен? Баттерс не ответил. Он просто сидел, чувствуя, как тепло от руки Кенни растекается по его ледяной коже. — В субботу вечеринка у Толкина, — продолжил Кенни, его пальцы слегка сжали его запястье. — Иди. Пожалуйста. Ты нужен там. Мне важно, чтобы ты пришёл. --- Дорога домой была похожа на возвращение из отпуска в тюрьму. Вечерний воздух был свеж и сладок, но с каждым шагом Баттерс чувствовал, как тяжесть наваливается на плечи. Он строил план. Суббота — день генеральной уборки. Пропустить её — самоубийство. Нужна железная причина. Учёба. Проект. «Собрание у Твика». Он повторял эту ложь про себя, оттачивая её. И тут, как нож в живот, его пронзило воспоминание. Не образ, а ощущение: тяжёлое тело, придавившее его к кровати, резкий запах пота и перегара, сдавленный шепот: «Будь тише..». Его затошнило. Он остановился, опёрся о холодный кирпич забора и, судорожно глотая воздух, пытался вытеснить это из головы, втиснуть обратно в самый тёмный уголок памяти. --- В его доме горел свет только в гостиной. Стивен Стотч сидел в своём кресле, как монолит. Он не читал, не смотрел телевизор. Он ждал. Баттерс замер в дверном проёме, сердце колотилось где-то в горле. Он сделал шаг вперёд, поставив ногу на скрипящую половицу. — Пап, в субботу... срочное собрание по проекту, — голос дрожал, и он ненавидел себя за эту слабость. — У Твика. Мы не успеваем, август на носу... Экологическую экспертизу переносят... Стивен медленно повернул голову. Его взгляд был хищным, рентгеновским, он просвечивал сына насквозь, видя каждую ложную нотку, каждый страх. Баттерсу казалось, что его вот-вот вырвет от напряжения. — Ответственность... — Стивен растянул слово, сделав его сладким и ядовитым. — Наконец-то ты начал её проявлять, сынок. Ради учёбы... можно. — Он встал и подошёл так близко, что Баттерс почувствовал его дыхание. — Не подведи меня. Понял? Это не было разрешением. Это был приговор с отсрочкой. Баттерс кивнул, едва сдерживая дрожь, в которой смешались страх и облегчение. — Спасибо, пап. --- В своей комнате он запер дверь на ключ и прислонился к ней спиной. Его трясло. Он достал телефон. Палец дрожал над чатом с Твиком. Он вспомнил тишину дома Кенни. Тёплое, шершавое прикосновение на своей руке. Голос, который сказал: «Мне важно». Он напечатал: «Твик, я всё же пойду в субботу». Ответ прилетел мгновенно, как спасательный круг: «!!! УРА! БУДЕТ КРУТО! 🐸» Баттерс повалился на кровать и уставился в потолок, где призраком маячил след от старой протечки. Страх сжимал его горло ледяным кольцом, но сквозь него, вопреки всему, пробивался крошечный, упрямый росток надежды. Он засыпал с одним вопросом, на который у него не было ответа, но который грел его изнутри: «Почему кому-то, особенно такому как Кенни, может быть не всё равно на такого как я?»