Стеклянный мальчик

Вечеринка у Толкина оглушила Баттерса, едва он переступил порог. Не просто громкая, а физически ощутимая — басы пробивались сквозь пол, заставляя вибрировать кости. Воздух был густым коктейлем из запаха хлора из бассейна, жареного мяса с мангала и сладковатого дыма от костра в саду. Всё это сливалось в один оглушительный, хаотичный гул. Он инстинктивно прижался к стене, чувствуя себя зайцем, забредшим на лисью охоту. Его взгляд зацепился за Твика, который жестикулировал у стола с закусками, и Баттерс поспешил к нему, как к единственному знакомому маяку в этом море чужих лиц и громкой музыки. — Видишь? Полный абсурд, — Твик нервно указал пальцем в сторону импровизированного бара, где столкнулись лбами Клайд и Крэйг. — Они уже двадцать минут меряются, кто больше выпьет этого дешёвого виски. Это же самоубийство! — Твик протянул бутылку сидра Баттерсу.  — Слабак! — кричал Клайд, его лицо уже было багровым. — Три рюмки — и ты уже зелёный, как твоя дурацкая футболка! Я же как огурчик! Крэйг, бледный, но абсолютно невозмутимый, опрокинул очередной шот, не моргнув глазом. Он медленно поставил стакан на стол и холодно парировал, чуть запинаясь: — Говоришь тому, кто в восьмом классе пил моторную жидкость, спасая твою задницу от гнева твоего же отца. Не забывай, чья это душа. Эта фраза явно задела Клайда за живое. Его наглая ухмылка сползла, сменившись обидой. Баттерс почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это была не просто пьяная перепалка; сквозь неё проглядывала старая, глубокая рана. Внезапно Баттерс почувствовал лёгкий, но уверенный толчок в плечо. Мимо него, не извиняясь, прошли Кенни и Стэн. Они не обменялись ни словом, но пространство между ними искривилось от напряжения. Стэн сжал кулаки, его лицо исказила гримаса отвращения. Кенни же лишь бросил на него короткий, тяжёлый взгляд, полный такой ледяной презрительности, что стало холодно. Воздух затрещал от невысказанных обид, и Баттерс инстинктивно отпрянул. — Не обращай внимания, — прошептал Твик, отводя его подальше. — У них своя, давняя война. Из-за Шелли, из-за Кайла... Куча всего. Мы тут ни при чём. Но вскоре сквозь толпу к ним вернулся Кенни. Он шёл уверенно, с лёгкой ухмылкой. От него пахло дымом и пивом, а в глазах плескалось что-то тёплое, настойчивое и живое, чего Баттерс раньше не замечал. — Баттерс, а ну пошли, — сказал Кенни, его голос перекрывал музыку. Он взял Баттерса за локоть — крепко, но не грубо. — Я тебе кое-что покажу. Скучно тут тебе одному. Твик встретил это предложение странной, знающей улыбкой и тут же замахал руками, как дирижёр, провожающий оркестр: — Идите, идите! Я тут... э-э-э... изучу состав этих сомнительных сосисок!  Кенни, не отпуская руки Баттерса, поволок его через всю вечеринку к сияющему огнями бассейну, где с визгом ныряли и плескались незнакомые старшеклассники. — Смотри, — сказал Кенни, и в его голосе прозвучал озорной вызов. И прежде чем Баттерс успел сообразить, что происходит, сильные руки обхватили его сзади и подняли в воздух. Мир перевернулся, и он с оглушительным всплеском рухнул в прохладную, объёмную воду. На секунду его накрыло тишиной и паникой. Но тут же рядом, подняв фонтан брызг, в воду прыгнул Кенни. Это стало сигналом. С дикими воплями в бассейн посыпались почти все — кто окружал бассейн. Вода вскипела от криков, смеха и брызг. И Баттерс, который уже несколько недель не пил отравляющих таблеток отца, впервые за долгие-долгие месяцы почувствовал не просто облегчение, а чистую, детскую, безудержную радость. Он смеялся, захлёбываясь водой, пытаясь отбиться от нападавшего на него с брызгами какого чувака в очках, и в этот момент поймал на себе взгляд Кенни. Тот смотрел на него не как на друга — его взгляд был слишком пристальным, слишком тёплым, и в нём читалось что-то, от чего по всему телу Баттерса пробежали электрические мурашки. Он ответил ему робкой, но сияющей улыбкой, которую не мог сдержать. Внезапно из распахнутых дверей дома донёсся оглушительный рёв, перекрывший на мгновение даже музыку. На террасу вылетел Клайд, шатаясь. Его лицо было искажено яростью. — Крэйг! Ты конченый ублюдок! Я тебя в гробу видал! — проревел он, едва стоя на ногах, и, спотыкаясь, скрылся в тёмной глубине сада. Музыка затихла лишь на секунду и снова заиграла. Баттерс мысленно отметил пронзительную боль в голосе Клайда. «Надо будет спросить Твика, что между ними случилось», — подумал он. — Пошли, высохнем, — предложил Кенни, и в его голосе не было вопроса. Это был мягкий, но не терпящий возражений приказ. Они выбрались из бассейна. Голова у Баттерса приятно кружилась от выпитого купленного Твиком сидра, и мир казался мягким, размытым и удивительно лёгким. Он шёл за Кенни по мокрому, скользкому полу, чувствуя, как тяжёлые капли воды стекают с его волос по спине. Эта свобода, эта лёгкость сознания были опьяняющи сильнее любого алкоголя. Кенни завёл его в небольшую комнату на втором этаже — вероятно, гостевую или кабинет Толкина. На кровати аккуратной стопкой лежали чистые полотенца. Щёлкнула щеколда, запирая дверь, и мир с его оглушительным шумом остался снаружи, превратившись в приглушённый гул. — Вот, переоденешься, — Кенни протянул ему сложенную простую серую футболку. — Толкина, но чистая. Они стали стягивать с себя мокрую одежду. Баттерс, снимая липнувшую к телу футболку, задержал взгляд на торсе Кенни. Тот не был качком из журнала, но в его теле чувствовалась жилистая, рабочая сила — упругие мышцы пресса, шрам на ребре, сильные плечи. Каждая деталь казалась частью истории выживания, которую Баттерсу вдруг страстно захотелось прочитать. Он поймал себя на желании прикоснуться, провести пальцами по этой тёплой, живой коже, и этот порыв был так нов и так силён, что он покраснел и отвёл глаза. Кенни заметил этот взгляд. На его губах играла лёгкая, понимающая ухмылка. Он медленно подошёл и взял руку Баттерса — нежно, но уверенно. — Не бойся, — прошептал он, его дыхание коснулось щеки Баттерса. Он приложил ладонь Баттерса к своей груди, к тому самому шраму. Баттерс не отдернул руку. Под пальцами он чувствовал ровный, учащённый стук сердца. Это прикосновение не было пугающим или отталкивающим. Оно было... целительным. После месяцев, когда любое прикосновение ассоциировалось с болью и унижением, эта простая, доверительная ласка казалась бальзамом на израненную душу. «Это не похоже на то... что было тогда..» — пронеслось в голове у Баттерса сломанной, обрывочной мыслью. Сейчас всё по-другому. Сейчас я не боюсь. Кенни наклонился ближе. Он взял Баттерса за подбородок, заставив посмотреть ему в глаза. Взгляд Кенни был серьёзным, почти нежным, но в его глубине плясали озорные искорки. — Всё в порядке? — тихо спросил он, и его большой палец провёл по мокрой щеке Баттерса. Баттерс мог только кивнуть, потеряв дар речи. Тогда Кенни закрыл глаза и медленно, бесконечно осторожно прикоснулся к его губам своим. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй вопроса, обещания. Лёгкий, как дуновение ветра. Он отстранился, вопросительно глядя на Баттерса, ища в его глазах разрешения или отказа. И тогда Баттерс, ведомый внезапной смелостью, рождённой доверием, сидром и атмосферой этой сумасшедшей ночи, сам потянулся к нему. Их губы встретились снова, уже увереннее, мягко и нежно двигаясь в унисон, словно боясь спугнуть хрупкость момента. Воздух в комнате стал густым и сладким, как переспелый персик. Приглушённые звуки басов за дверью слились в единый, далёкий гул, отступая перед звенящей тишиной, что возникла между ними. Всё началось с дыхания — сбившегося, общего, ставшего единым ритмом. Пальцы Кенни, скользя по мокрой коже Баттерса, выписывали незнакомые узоры, не требуя, а спрашивая. Каждое прикосновение было шёпотом: «Можно?» И каждое крошечное, робкое движение Баттерса в ответ было едва слышным: «Да...» Это была не борьба и не захват. Это было таяние. Границы их тел расплывались в полумраке комнаты, освещённой только уличным фонарём из окна. Тепло, исходившее от Кенни, было не жгучим, а обволакивающим, как летнее солнце. Баттерс впервые не чувствовал себя скованным своим телом, не пытался от него убежать. Наоборот, он в него возвращался. Каждый нерв, каждая клетка просыпалась и пела от новых, непривычных, но желанных ощущений. Его собственная робость таяла, как лёд под дыханием. Руки сами потянулись навстречу, чтобы ощутить упругость плеч Кенни, провести ладонью по сильной линии его спины. В этом не было натиска, только жажда — жажда познать, почувствовать, убедиться, что это реально, что он может быть желанным. Их движения были медленными, почти ленивыми, будто они боялись расплескать хрупкое сокровище, что нашли в этой тихой комнате, пока за стеной бушевала вечеринка. Не было поспешности, только долгое, внимательное изучение друг друга. Вздохи смешивались с далёким смехом с улицы, создавая свою, сокровенную симфонию. Для Баттерса это было не вторжением, а возвращением домой. В сознании не было места старым призракам — только настоящее, наполненное запахом чужого шампуня, хлора с кожи, вкусом пива и кожи на губах и огнём, что разливался по жилам, согревая изнутри. Это было не похоже ни на что из прежнего опыта. Это было желание, рождённое не из страха, а из доверия. И в этом была его целительная сила. Позже, когда страсть утихла, сменившись томной усталостью, они лежали в полумраке, прижавшись друг к другу под одним одеялом. Голова Баттерса покоилась на груди Кенни, и он слушал ровный, успокаивающий стук его сердца. В доме ещё доносилась музыка и приглушённые крики, но здесь, в этой комнате, царили тишина и покой, нарушаемые только их синхронным дыханием. — Кенни? — тихо позвал Баттерс, его голос был сиплым от пережитых эмоций. — А? — Ты... ты не оставляй меня, ладно? — прошептал Баттерс, и в его голосе слышалась вся его хрупкость, все старые страхи быть брошенным, ненужным. — Не делай вид завтра, что ничего не было. Кенни крепче обнял его за плечи и поцеловал в макушку. Его губы были тёплыми и мягкими. — Я не брошу, — его голос прозвучал твёрдо и спокойно, без тени сомнения. — Обещаю. Всё будет хорошо. И Баттерс, прижавшись щекой к его тёплой, твёрдой груди, впервые за долгое-долгое время поверил в эти слова. Он закрыл глаза, и сон накрыл его тёплой, тяжёлой волной, унося прочь страхи и боль, оставляя лишь тихую, дрожащую, но настоящую уверенность в том, что, возможно, его жизнь только начинается. По-настоящему.