Уроборос

Косая аллея, Лондон

16 августа 1952 года

От лица Софи Сентвен

Я была настолько воодушевлена после выхода из Гринготтса, что первые минуты вообще не могла нормально идти и почти подпрыгивала на месте. Всё-таки не каждый день оказываешься в самом сердце Лондона, да ещё и держишь в руках сумму, которую прежде могла увидеть разве что на картинке. Когда гоблин молча, с почти театральной паузой, протянул мне кожаный кошелёк, я даже переспросила, не ошибка ли это. — Нет, всё верно, мисс Сентфор, пожалуйста, распишитесь здесь, здесь, и здесь. Мерлин, какие у них перья! На миг я почувствовала себя кем-то вроде английской наследницы фамильного состояния, а не женщиной с чужой фамилией и фальшивым паспортом.

***

Том был впереди, и почти не оборачивался, будто шёл не со мной, а с собственными мыслями. Я вспомнила, как в последний раз, ещё в 49‑м, он словно впитывал в себя аллею, замечал все детали, не стесняясь взглядов. Теперь же держался иначе, ни одного лишнего слова, движения только самые необходимые, будто всё вокруг могло быть ловушкой. Может, и правда могло. Я по инерции замедлила шаг, всматриваясь в вывески, с целью выяснить где мы, святая Изольда, окажемся дальше? Когда он остановился, я подняла глаза и, конечно, не удержалась от саркастичной улыбки. Чайная «Чайный пакетик Розы Ли». Вот и вся его спонтанность. Всё предсказуемо, выверено, британская кровь стучит в висках. Похоже, его представление о празднике ограничивалось хорошим чаем и отсутствием посторонних. Хотя, по-своему, это было даже мило.

Чайная «Чайный пакетик Розы Ли», Косая аллея

16 августа 1952 года

От лица Софи Сентвен

Он исчез за дверью и я, втянув носом сладковатый запах, вошла следом, огляделась по сторонам. Было уютно, не спорю, тусклый свет, стены в спокойных тонах, столики с кружевными салфетками. Ни одного выпившего в хлам волшебника, никакого шума. Только звон чашек, тёплый пар и покой. Такое место, где хочется, чтобы тебя никто не трогал. Том уже сидел в самой глубине, конечно, спиной к стене, лицом к залу. Для себя он выбрал мягкий диван, мне достался деревянный стул напротив. Я на секунду замешкалась, хотелось хмыкнуть, я ведь именинница, а он, как всегда, устроил шахматную позицию. Я села, стараясь не показывать досады, скинула капюшон, провела рукой по волосам. Сразу же к нам подлетел блокнот с Пишущим пером. Официант здесь, по всей видимости, был не нужен. Том, даже не раздумывая, расстегнул пуговицы на пиджаке, чуть наклонился и чётко произнёс: — Эрл Грей, без сахара, без молока. Перо замерло, поджидая мой ответ. — То же самое, — бросила я, не желая давать ему лишнего повода подколоть. Перо черкнуло строчку и исчезло. Я почувствовала себя одновременно взрослой и… немного глупой, если честно. Пока мы ждали чай, я попыталась расслабиться, убрала кошелёк под стол, устроилась поудобнее, провела ладонями по мантии. Было тихо, и эта тишина даже понравилась, она не давила, а скорее обволакивала, будто давала возможность передохнуть после утреннего театра. Всё-таки сегодняшний день уже претендовал на звание «лучший день рождения в чужой жизни». — Ты выпила зелье? — вдруг спросил он, не меняя позы. Я вздохнула, уловив в его взгляде знакомую требовательность. Часть меня хотела ответить правду, просто чтобы не дать ему взбеситься, но другая, упрямая, вредная решила пойти ва-банк. — Нет, решила оставить волю случаю, — ответила я, глядя прямо на него. Он не сразу отреагировал, и эта пауза была для него слишком характерной. Я чувствовала, как внутри вновь нарастает знакомое напряжение, будто между нами не чайный столик, а шахматная доска, где каждый ход это вызов и проверка на прочность. Я склонилась вперёд. — Если это такой сюрприз на день рождения, то, может, стоит добавить хотя бы пирожное? — тихо бросила я. Он не ответил сразу. Глаза его задержались на моём кольце, затем скользнули по столу. — Разве ты не получила своё пирожное утром? — произнёс он, не поднимая глаз от стола. Я замерла, моргнув. Несколько секунд просто смотрела на него, не веря, что услышала правильно. Это было… пошло. Пошло и от него! Том Реддл, человек, который обычно говорит, как выстреливает заклинание, вдруг сказал такое. — Что? — выдохнула я, не удержавшись, чувствуя, как у меня округляются глаза. Он не ответил. Лишь чуть приподнял бровь, как будто проверял, насколько далеко можно зайти в этой странной, почти человеческой игре. Я уже хотела отреагировать, но в этот момент к нашему столику подлетел чайник. Пар вырвался из носика, чай тонкой янтарной струёй полился в чашки и на секунду всё вокруг будто вернулось в норму. Я прикусила язык, стараясь удержаться от улыбки, но не смогла, уж слишком нелепо это всё выглядело. — Утром были только цветы, — пробормотала я, взяв чашку, — пирожного я всё ещё не дождалась. Он отпил чай, и я заметила, как угол его рта чуть дрогнул в улыбке. Мне на миг показалось, что я её придумала, что всё это просто отражение света. — И не дождешься, — произнёс он, опуская чашку на блюдце, — если не перестанешь шутить на тему зелий. Голос был ровный, спокойный, но в нём чувствовалось то самое напряжение, что всегда пряталось за его самообладанием. Он не любил, когда его дразнят тем, чего он не может полностью контролировать ни зельями, ни телом, ни чувствами. Я подперла подбородок рукой, изучая его. Свет падал из-под абажура сбоку, выхватывая линии его лица: скулы, губы, чуть заметный изгиб ресниц. Даже когда он шутил, это было оружие, а не слабость. — Ты сжёг дом, — сказала я после паузы, — вместе с портретом. Но я всё же прониклась его мыслями, — продолжила я, чуть тише, будто признавалась в чём-то запретном. — Салазар был прав, всё будущее в детях. Он не сразу ответил. Только взгляд чуть изменился, стал глубже, как будто под поверхностью его глаз мелькнула тень. Я видела, что он слышит каждое слово, что фраза задела его, хоть он и делает вид, будто просто наблюдает, как я говорю ерунду. — Тебе стоит быть осторожнее с тем, что ты называешь проникновением, — сказал он наконец. Я закашлялась, захлёбываясь чаем так, что чуть не уронила чашку. Всё, что в этот момент можно было сделать, это попытаться сдержать поток смешанных эмоций, которые мгновенно захлестнули меня с головой: смущение, злость, нервный смех и тот самый детский стыд, когда родители ловят тебя на чём‑то запретном. — Мерлин… — прохрипела я. Он посмотрел на меня внимательнее, как если бы наблюдал за каким‑то редким экспериментом в банке с реагентами. Было видно, что он доволен эффектом, когда собеседник сбит с толку, его легче контролировать. — Осторожнее, — повторил он чуть мягче, — я всего лишь отвечаю на твои провокации. Я, всё ещё давясь кашлем, бросила на него раздражённый взгляд, готовая ляпнуть что‑нибудь резкое, но встретилась с этим его прямым холодом и вдруг поняла, что, как бы я ни сопротивлялась, он всегда умеет поставить меня на место одной‑единственной фразой. Слова у него были не хуже палочки. — Очень смешно. Выпила я твоё зелье, — буркнула я наконец, ставя чашку на блюдце с явным стуком. Он не двинулся. Только пальцы слегка ударили по фарфору, как будто он что-то подсчитывал. Потом поднял на меня взгляд. В нём не было ни злости, ни насмешки, только спокойствие человека, который знает, что всё под контролем. — Давай, — произнёс он негромко, почти задумчиво, — скажи ещё что‑нибудь провокационное. Ты же сегодня особенно изобретательна. — Провокационное? — переспросила я тихо, чуть усмехнувшись, чтобы замаскировать собственное волнение. — Боюсь, ты перепутал роли. Сегодня твой день быть смелым. Мой — просто наблюдать, как ты теряешь самообладание. — Ошибаешься, — сказал он. — Я никогда не теряю самообладание. Просто выбираю, кому позволить думать, что я его потерял. Я выдохнула и увидела, как чайник поднялся сам собой, тихо звякнув фарфором, и начал наливать в мою чашку новую порцию. Пар поднимался медленно, ленивыми клубами, пахнущий бергамотом. Я отвела взгляд в сторону. За другими столиками сидели мужчины в тёмных мантиях, женщины со спокойными лицами. Они разговаривали, смеялись, у них была жизнь. У каждого своя, пусть и скучная, но настоящая. А моя жизнь сидела напротив меня, спокойно пила вторую чашку подряд. Я повернулась к нему. — И много у тебя таких? — спросила я, глядя прямо в его глаза. Он чуть задержал движение, не сразу отреагировал. Только поставил чашку обратно на блюдце и, кажется, даже прислушался к тому, как звучит мой вопрос. Его пальцы скользнули по краю фарфора, будто он взвешивал, стоит ли вообще отвечать. — Много? — повторил он тихо, с лёгкой насмешкой в голосе. — Это слово плохо сочетается со мной. — Он откинулся на спинку дивана. — Я не коллекционирую людей, Софи, я их изучаю. Временами использую. Иногда позволяю им думать, что видят меня настоящим. Это экономит силы. Иллюзия близости дешевле, чем доверие. — И всё же, — сказала я, сдерживая раздражение, — тебе ведь нравится, когда они верят? Когда думают, что пробрались под кожу? На секунду его взгляд стал резче. Он посмотрел прямо в глаза, и мне показалось, будто в комнате стало холоднее. — Мне не нравится, скорее мне удобно, — тихо произнёс он. — Это помогает им действовать предсказуемо. Эмоции — лучший способ загнать человека в рамки. Особенно если он думает, что всё делает сам. — Примеры будут? — спросила, нарочито лёгким тоном, склонив голову. — Ну… хотя бы одна какая-нибудь бедная однокурсница из твоей школы? Бегала за тобой, мечтала о великом и ужасном, пока ты шипел на своём змеином языке, списывая у неё домашку? — добавила я, прикусывая губу, но с улыбкой. Он чуть приподнял бровь. Губы едва дрогнули, будто он сдерживал усмешку, но глаза остались прежними. — Однокурсница, — повторил он. — Забавно, что ты выбираешь именно этот образ. Ты думаешь, в Хогвартсе кто-то мог за мной бегать? Я наклонилась вперёд, положив локти на стол. — Не знаю, — сказала я. — Думаю, да. Кому-то ведь ты нравился. Талантливый, умный, красивый. Наверняка кто-то мечтал о прогулках по замку и разговорах о вечности. — Мечтали, — ответил он тихо. — Только тогда я ещё не знал о вечности. Но уже пытался её изучить. Я отодвинулась и посмотрела вбок, стараясь отдышаться, будто воздух мог хоть немного упорядочить всё то, что происходило внутри. Эмоции гудели под кожей, мысли путались, словно кто-то нарочно спутал все нити. — Значит, я тоже отношусь к таким девицам? — сказала я, не поднимая взгляда. — Ты носишь мою магию, — произнёс он. — И всё, что ты делаешь, это результат нашей магической связи. Не будь её, вряд ли бы ты задержалась дольше. Я резко повернула голову. — Не задержалась? — переспросила я, чувствуя, как внутри поднимается злость. — Потому что тебе бы стало скучно со мной? — Потому что ты бы не выдержала, — сказал он. — Ты пьяна от моей магии и не видишь, что я делаю с тобой. Я ещё ни одну женщину в жизни столько не бил, как тебя. Не заставлял делать все эти вещи, от которых мои однокурсницы бежали бы в ужасе. Поэтому, София, — он произнёс моё имя с тем странным оттенком, где не было ни нежности, ни презрения, только констатация, — это не эмоции. И не чувства. Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти врезаются в ладони. — Люди идут на многое во имя любви, — выдохнула я, — ты ведь знаешь на что идут женщины ради мужчин. — Я знаю, на что вы готовы ради эмоций, — тихо ответил он. — Но ты не из тех, кто делает это во имя любви. Ты сама это знаешь, но продолжаешь пытаться вписать себя в рамки общества, которое тебе чуждо. Я говорю тебе — выйди из них. Не сравнивай себя с другими. Я медленно положила руку на его, касаясь осторожно, будто боялась разрушить что-то невидимое между нами. Он не отдёрнул руку, не посмотрел, не сделал ни малейшего движения, и от этого сердце забилось сильнее. Шум чайной, звон чашек, приглушённые разговоры стали размытым фоном, будто время остановилось, оставив только нас двоих и этот стол, за которым происходило что-то гораздо большее, чем простая беседа. — Я хочу, чтобы ты знал, — сказала я чуть громче, — что нет ничего в мире, что сделало бы меня счастливее, чем сидеть здесь сейчас с тобой. Я подняла взгляд. Его глаза встретили мой, и это было как столкновение с чем-то древним. — Ты можешь не верить, — добавила я тихо, чувствуя, как в груди поднимается странное, почти болезненное тепло. — Но я просто хочу, чтобы ты услышал. Он опустил взгляд на наши руки, его пальцы чуть дрогнули под моей ладонью едва заметно, как будто он собирался отнять руку, но передумал. И это крошечное движение значило больше любых слов. Мне даже показалось, что воздух между нами изменился, стал гуще, теплее, как будто сама магия, связавшая нас, притихла, наблюдая, что будет дальше. — И я хочу увидеть Лондон твоими глазами. Не магический Лондон, не очередную витрину лавки зелий или мантий, а весь город, целиком. Можешь даже забрать деньги, мне нужны не галлеоны, а твой Лондон. Он тихо кинул на стол несколько своих монет. Его взгляд стал чуть ироничным. — Признаться, — начал он, медленно вставая, убрав свою руку от моей, — я думал, ты выберешь палочку. Ты так отчаянно пыталась её достать, что был готов поверить — это твоя главная мечта. — Не нужна мне палочка, — ответила я быстро. — Я и без неё колдовать научилась. Сейчас хочу экскурсию, как в Ленинграде. Только теперь не музеи и библиотеки, а твой Лондон. Я склонила голову набок, позволяя улыбке вспыхнуть на лице. — Ты отличный экскурсовод, Том. Наверное, лучший из тех, кто когда-либо водил меня по чужим городам, — сказала я, и на мгновение показалось, что тень улыбки скользнула и по его губам.

***

Когда мы вышли из чайной, солнце уже стояло высоко. Том не сказал, куда именно мы направляемся, просто шёл вперёд, как будто у него был тщательно составленный маршрут, и я, разумеется, пошла за ним. Он не спешил, шаг его был размеренным. Мы прошли мимо старого книжного магазина с облупившейся витриной, потом свернули к улице, где воздух был наполнен пылью и звоном трамваев. За три часа я увидела больше Лондона, чем за всю предыдущую жизнь. Он показывал мне город не как туристу, а как человеку, которому нужно понять суть, ритм, структуру. Он остановился у фасада старого здания с колоннами, затянутыми копотью. Я слушала его голос, он говорил о том, что Лондон никогда не умирает, что его можно сравнить с живым существом, где маглы играют роль капилляров, обеспечивая движение и энергию. Дальше мы прошли через Сити. Там всё дышало серостью, строгими линиями и холодом стекла. Мужчины в серых костюмах, женщины с шелковыми платками. Он говорил о послевоенном восстановлении, о том, как маглы строят свои города на развалинах, не осознавая, что повторяют магические принципы: «Разрушь, чтобы укрепить». Я поймала себя на мысли, что этот Лондон не тот, что я знала по открыткам. Он был грубым, с шрамами от войны, но в нём было что-то чистое, живое, настоящее. Том показывал его как человек, который сам этот город пережил. К вечеру он повёл меня к Темзе. Мы вышли на набережную, где ветер пах водой и чем-то горьким. Небо постепенно темнело, и первые фонари на мосту начали зажигаться один за другим. Он остановился у перил, посмотрел вниз, где вода переливалась слабым отблеском света. Я стояла рядом, слушая, как гулко звучит течение и смотрела на небо, укутанное в серые облака. Пока он говорил, я не могла отделаться от ощущения, что уже жила этот день, может, не в Лондоне, а где-то в другом городе, под другим небом. В Ленинграде, когда мы тоже шли вдвоём, среди старых стен и запаха воды, и он объяснял мне, как работает мир. Тогда я думала, что это просто прогулка. Сегодня понимала, что таких прогулок у него не бывает. Разница была только в одном. Тогда я ещё не знала, что буду прижатая им у стенки, слушать, как он шипит мне в рот «скажи, что любишь меня», и верить, что это и есть любовь. Не знала, что он может целовать, а потом говорить, что я могу называть любовь чем угодно. После утреннего разговора, после ревности из-за цветов и этой прогулки я больше не сомневалась, что Том Реддл верил в то, во что хотел верить. Его логика не позволяла чувствам существовать как чему-то равному разуму. Я чувствовала, что всё, что во мне было живого и любящего, сейчас сосредоточено здесь, в этом мгновении. Он казался воплощением всего, чего я всегда боялась и к чему тянулась. Холодный, сильный, недосягаемый. Всё, что когда-то называлось во мне слабостью, перед ним становилось ясным, почти необходимым. Может, ради этого я и попала в это время? Чтобы увидеть, как любовь и сила могут существовать рядом, но никогда не сливаться. Я обернулась, чтобы что-то сказать, и вдруг услышала музыку. Она шла откуда-то с середины моста. Я пошла на звук, не спрашивая, идёт ли он за мной. Мелодия была странной, печальной, будто сама вода пела. Звуки виолончели перекатывались, словно волны, и я вдруг вспомнила Бостон, вечерние выступления в парке, свою жизнь до всего этого. Девушка сидела прямо на мосту, на старом стуле, играя так, будто разговаривала с рекой. Я остановилась, чувствуя, как сжимается грудь. Сердце билось неровно, а дыхание стало коротким, как после бега. Я знала наверняка, что эта мелодия была о нас. Она играла о невозможности, о силе, что притягивает, и боли, что следует за ней, и я поняла, что это и есть наш язык. Он подошёл ко мне тихо, и я почувствовала его присутствие прежде, чем услышала. Я медленно протянула руку назад, нащупала его пальцы и взяла их в свои. Его кожа была прохладной, гладкой, но под этой внешней неподвижностью я ощутила знакомую силу, которая всегда казалась мне частью самой магии, как будто она шла не от человека, а от чего-то, что живёт внутри него, не поддаваясь ничьей воле. Повернувшись к нему, я подняла его руку к губам и поцеловала. — Спасибо за день, — прошептала я. Он не ответил, но его пальцы чуть сжались, будто отвечая на прикосновение. На миг мне показалось, что он собирается что-то сказать, но вместо этого просто наклонился чуть ближе. Его дыхание коснулось моего виска едва ощутимо, но достаточно, чтобы внутри всё замерло. — Лондон — не город, — произнёс он наконец тихо, почти вполголоса. — Это память. Я закрыла глаза, впитывая его голос, этот холодный, ровный тембр, за которым прятались вечные расчёты и усталость. Он мог говорить о чём угодно: о магии, истории, силе, но я всегда слышала одно и то же. Он не принадлежит этому миру, и, может быть, никогда не принадлежал. — Пойдём, — сказал он тихо. — Здесь холодно. Я кивнула. Мы пошли вдоль перил, не касаясь друг друга, но шаг в шаг, будто время само запоминало нас в этой минуте, пока ещё можно было быть рядом.

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

13 октября 1952 года

От лица Тома Реддла

Если бы мне было свойственно отмечать удачные периоды, я бы назвал последние два месяца образцовыми по своей структуре и результатам. В этот период перед отъездом я жил в ритме строгого распорядка. Я редко выходил из дома, занимался подготовкой зелий, читал письма от Малфоя и Эйвери, проверял маршруты, собирал документы. Эти недели, проведённые в почти полной изоляции, позволили мне не только усовершенствовать дисциплину в доме, но и довести до совершенства все основные программы нашего обучения, а главное почувствовать форму спокойствия. Я видел, как София, всё меньше Сентвен, всё больше часть меня, шаг за шагом врастает в мою среду, становится иной, не теряя себя, но вбирая в себя мои законы, привычки и ограничения, что были выкованы годами труда. Её магия теперь отзывалась на мою команду почти без слов, порой достаточно было взгляда или лёгкого жеста, чтобы она поняла, что делать и это свидетельствовало не только о взаимопонимании, но и о том, как глубоко магическая связь переросла в повседневную. Её щиты держались дольше, бытовые заклинания она выполняла уже без палочки и порой даже без движения губ. То, что мои однокурсники осваивали годами и что большинство взрослых магов считали пределом, для неё за эти три года стало новой нормой. Я наблюдал с растущим удовлетворением, как даже небольшой фрагмент моей магии, оказавшийся в её теле, способен раздвигать рамки возможного. Мы жили почти как в Каире. Режим, работа, минимум отвлечений. Она привыкла к этой структуре так же, как привыкала когда-то к к первым шагам в обучении в Каире или базовым основам быта в Москве. Я вставал первым, шёл на кухню или просто к окну, чтобы оценить погоду, обдумать маршрут на день. Она просыпалась следом, внося в пространство свой живой, острый юмор, который раньше казался мне чуждым, а теперь воспринимался почти органично. В доме всегда было чем заняться: книги, отчёты, свитки с Балкан, мои записи, которые я специально давал ей читать вслух, чтобы контролировать темп её чтения и уровень понимания. Иногда я ловил себя на мысли, что мне приятно наблюдать, как она спорит со мной по поводу трактовки текстов, а затем сдаётся, соглашаясь с моей правотой. Её ум, когда-то разрозненный, сейчас был почти собран. Всё, что касалось защиты разума, оставалось её самой слабой стороной. Окклюменция давалась ей с трудом, хотя она уже научилась держать на замке основные воспоминания и могла отбить вторжение среднестатистического мага, если тот попытается проникнуть в её память. Этого было достаточно, я знал, что с теми противниками, которых нам предстояло встретить, это даст ей хотя бы шанс. В остальном, её уровень владения боевыми заклинаниями вырос до сносного. Мы были готовы к Румынии.

***

Утро, когда нужно было собираться, началось обычно, как и последние три дня. Я проснулся на диване, книги и чертежи были разбросаны на полу, на столе остался недопитый чай, окно в гостиной приоткрыто. София сидела у моих ног, уткнувшись лбом в колени, и, судя по дыханию, спала, забыв обо всём. Я помнил, что накануне мы разбирали записи Мальсибера по Бухаресту, она была необычайно внимательна, спорила о деталях, приводила свои доводы, и, кажется, впервые за долгое время не пыталась уйти первой спать. Я прикрыл глаза, чувствуя, как усталость медленно уходит, уступая место спокойствию. Близость с ней за эти месяцы обрела другое значение. Секс перестал быть способом решения конфликтов — это был инструмент, который снимал магическое напряжение между нами, возвращал контроль, позволял держать баланс между моим холодом и её привязанностью. Скоро мы должны были исчезнуть, впереди были Балканы, новые города, новые риски. — Сентвен, вставай, — прохрипел я, потирая шею. В этот момент я ощутил привычный жар — рутинная реакция, но сегодня для неё не было времени. София облизала губы и медленно открыла глаза. В рассветном свете её зрачки были расширены, а зелёный цвет казался почти чёрным. — Спина болит, — пожаловалась она с хрипотцой. Я посмотрел на неё с лёгкой усмешкой, перекладывая ноги и потягиваясь. — Сама виновата, нужно было сесть рядом, как я и сказал, а не играть в обиды, — напомнил я, выпрямляя спину и сгребая магией в кучу лежащие записи. — В следующий раз будешь думать, прежде чем говорить гадости, — проворчала она, не вставая с пола, и, казалось, даже улыбнулась. За окнами поднимался новый день, и впереди было столько неизвестного, что я даже позволил себе небольшую паузу. Только внутри была ледяная уверенность, что этот дом, этот порядок, эта женщина рядом — всё это было результатом моего выбора, моего труда и моей власти. И всё это я унесу с собой, куда бы ни отправился.

Бухарест, Румыния

13 октября 1952 года

От лица Тома Реддла

Мы стояли в самом сердце старого Бухареста, в районе, где каменные фасады веками впитывали сырость, и голоса тех, кто торговал здесь задолго до того, как маглы научились записывать свою историю. После трёх порт-ключей и почти непрерывного перехода пространство всё ещё колыхалось вокруг нас. Я бросил монету в фонтан у стены и это был мой старый ритуал, чтобы спрятать следы трангрессии. Монета ударилась о воду и исчезла под мутной плёнкой. Софи стояла рядом, опираясь рукой о влажную стену, бледная, но не сломленная. Я отметил про себя, как легко она перенесла двойной переход, сначала через Венгрию, потом через южную границу Румынии. Её тело уже не сотрясалось от магической усталости, как прежде, связь с моей магией сделала её выносливее, и в этом была своя логика — мой дар воспитывал в ней то, чего я не мог бы научить словами. — Я в норме, — прохрипела она, выпрямляясь. Я кивнул, не отвечая. Было туманно и пасмурно, классический октябрь. Румыния встречала нас серым небом, запахом мокрых камней и звоном колоколов где-то вдалеке. До паба, где нас ждал дом на ближайшие месяцы, было идти минут десять. Он находился на старой улице, где за магловскими фасадами скрывались заколдованные двери и тайные проходы в магическую часть города, как в Лондоне. Мы должны были оставить вещи, устроиться, а затем направиться в библиотеку Университета Бухареста, где хранились магловские трактаты о загробной жизни и главное — адреса церквей. Патриаршие холмы на краю старого города была следующей целью после библиотеки. Там, среди старых склепов, можно было найти магические упоминания о ритуалах, связанных с «неумирающими». После Египта и Москвы я уже знал, что народный фольклор всегда прячет под собой что-то большее, чем кажется. Если в Египте смерть была вратами, то в Румынии — коридор, ведущий в тень. И в этой тени я искал ответы. Среди тех, кто эту тень населял, были вампиры. Мальсибер однажды упоминал, что сталкивался с одним из них при разборе старых гробниц. Но его связь с ним длилась недолго, даже Валериус, привыкший к смертельным сделкам, не рискнул связываться с теми, кто жил на стыке жизни и проклятия. Вампиры были особой породой существ. Они не были чудовищами в привычном смысле, скорее побочным эффектом неудачного бессмертия. Я знал, если кто и понимал истинную природу смерти, так это они. Ни одна другая форма жизни не была так близка к границе между телом и душой. Они были изгоями, отринутыми и маглами, и волшебниками, и именно поэтому мне казалось возможным найти с ними общий язык с помощью моего дара убеждения. — Тогда идём, — сказал я наконец, беря Софи за локоть. Мы двинулись в сторону узкой улочки, ведущей магической таверне. Туман становился гуще, сжимался кольцом вокруг нас, будто город сам пытался рассмотреть, кто пришёл на его территорию.

Таверна на улице Габровени, Бухарест, Румыния

13 октября 1952 года

От лица Тома Реддла

Софи знала правила путешествия. Я повторял их перед отъездом: никаких разговоров с незнакомцами, никаких вопросов о Трансильвании, никакого упоминания кого-либо из Лондона. Она шагала рядом, молча, и я чувствовал, как внутри неё кипит воображение. Она снова думала о вампирах. Её романтизированное представление о них я попытался уничтожить ещё в сентябре. — Никакой граф Дракула, — сказал я тогда, — не трагичный соблазнитель. Это не мужчина, а дьявол. И всё, что кажется людям красивым в нём, — просто оболочка проклятия. Она тогда усмехнулась, не споря. Но теперь, когда мы входили в город, где легенда родилась, я чувствовал, что её любопытство не исчезло.

***

Я вошёл первым и густой, насыщенный запах пряных трав, копчения и крепкого вина ударил в нос почти сразу, смывая холодный уличный воздух. Место было забито волшебниками и ведьмами, кто‑то сидел за столиками у печи, кто‑то переговаривался в полутёмном углу, мужчины в широких куртках и женщин с платками, что носились поверх причудливо вышитых сорочек. В их облике угадывались те самые черты, что я отмечал и в цыганских точках Лондона, но здесь эта манера одеваться и держаться была не маргинальной, а самой сутью румынской магии. Я оглядел зал на предмет угроз и обратил внимание, что даже разговоры велись на низких голосах, здесь было меньше показного пьянства и легкости, чем в Косом переулке, и куда больше латентной, едва прикрытой тревоги. На стенах висели тёмные иконы, какие-то амулеты, резные ложки и защитные травы, а в дальнем углу пара стариков играла на скрипке и цимбалах неразличимую, тянущуюся мелодию. Этот паб не был местом праздности, а скорее местом убежища и обмена новостями. Барная стойка была массивная, потемневшая от времени, и за ней стоял мужчина ростом выше меня. Массивные плечи, густые усы, глаза чуть прикрыты, но наблюдательные. Когда я подошёл, он едва заметно кивнул, продолжая вытирать большую кружку тряпкой. — Bună ziua, aveți o cameră cu două paturi? — уточнил я. (Добрый день, у вас есть комната с двуспальной кроватью?) Он вслушался в мой голос, а затем перевёл глаза на Софи, которая стояла чуть в стороне у двери, внимательно рассматривая интерьер и посетителей. Я понимал, как она выглядит со стороны: строгая, в тёмном платье, с тяжёлым взглядом и упрямым подбородком. И мы оба с чемоданами, не вписывались ни в местный пейзаж, ни в текущее настроение улицы. Бармен задержался с ответом, изучая нас. Я чувствовал его напряжение и уловил, что его насторожила не речь. Я не ошибся в интонации и не сделал ни одной фонетической ошибки. — Bună, ai un accent deosebit, — бросил он наконец, но не с подозрением, скорее как приглашение к объяснению. (Добрый, акцент у тебя характерный.) — Suntem ruși, soția mea caută rude care s-au mutat aici în treizeci și nouă, — произнёс я, вплетая в речь лёгкую тягучесть, свойственную среднерусским эмигрантам, и чуть наклоняясь к стойке. (Мы русские, жена ищет родственников, которые перебрались сюда в 39-ом). Легенду о кузине я отбросил сразу. Здесь, в закрытом магическом пространстве, любая неправда вскроется мгновенно. Кольцо на руке Софи, а главное — наша связь и магический след между нами выдавали бы всё с первых же дней. Британский паспорт я заменил на русский не просто так. Он ещё не был полностью отработан, учитывая, сколько денег я за него отдал. В Бухаресте, где почти каждый за последние годы пересекался с агентами Секуритате, легенда должна была быть максимально понятной и не дающей ни одной лишней детали. Бармен покосился на Софи, потом снова на меня. Я знал, что он мгновенно оценил уровень наших вещей: дорогую мантию Софи, мою аккуратность, отсутствие суеты. Мы не были ни крестьянами, ни местными рабочими. — Такие у нас теперь не часто останавливаются, — отозвался он наконец по-русски, будто проверяя меня, но и не враждебно. — Но сейчас всё жёстче, чем год назад. Ваша страна давит на нашу. Слышал, из Москвы зачастили, только теперь Секуритате вопросы задаёт чаще, да и свои, бывает, пропадают. — Он осмотрелся по сторонам, словно проверяя, не слушает ли кто. Я кивнул, медленно, без лишних слов. — Понимаю. Мы не из тех, кто задаёт вопросы, которые не хотят слышать. Мне просто нужна тишина, а всё, что нужно жене — это найти записи в церкви, посмотреть списки, поговорить с теми, кто помнит семью. Никакой политики, только память и бумаги. — Я чуть понизил голос, добавив доверительную интонацию переходя на свободный русский. Он молча протёр ещё одну кружку, взгляд стал чуть мягче, но напряжение не исчезло, скорее, он только решил, что я не представляю опасности здесь и сейчас. — Bine. — Он кивнул в сторону лестницы. —Urcați, camera este chiar sub acoperiș. Plata pentru o lună în avans. Dacă vor fi întrebări de la Securitate, le spun că au venit ruși din Moscova să-și caute rudele. Să nu arătați pașapoartele fără motiv, dar dacă vor veni, nu încercați să vă opuneți. Aici se ține la ordine, dar nu le place când străinii bagă nasul unde nu le fierbe oala. (Хорошо. Поднимайтесь, комната под самой крышей. Деньги вперёд за месяц. Если будут вопросы от Секуритате, скажу, что москвичи к нам приехали искать своих. Паспорта не показывайте без надобности, но если спросят не сопротивляйтесь. Здесь любят порядок, но не любят когда чужие суются не в свои дела.) Я коротко поблагодарил, положил на стол галлеоны и взял ключ, отметив, что его ладонь была натренирована. Он был не только барменом, но и тем, кто приглядывал за порядком. Я повернулся к Софи, и она, мгновенно уловив жест, подхватила свой чемодан и пошла за мной к лестнице. Было ясно, что мы оказались не просто в чужой стране, а в её самом нервном, уязвимом сердце. Но именно это я и искал, здесь я собирался узнать, как смерть становится переходом, а кровь валютой памяти.

***

Я бы солгал, если бы сказал, что привык к здешней жизни. Чужой язык, привычки, скрипящие лестницы, вечный запах чего-то копчёного и пыли, что въедалась в одежду уже к концу первой недели. Местная таврена стала нам временным домом и здесь даже магия звучала иначе, в ней чувствовалась осторожность, вековая память о крови, о кланах, о том, что чужаку доверять опасно. Но днём мы были другими людьми, растворялись в людском потоке улицы Липсани и в пыльных залах румынской библиотеки. Софи посещала библиотеку с видом студентки или молодой преподавательницы, теперь уже одетая по-местному, в юбке, в скромной кофте, волосы собраны в пучок, под мышкой потертая папка с бумагами. Она училась не просто смотреть, она впитывала, заглатывала этот город, выхватывала детали так, как никто из местных не умел. Она знала, как нужно держаться в залах: улыбка для старого библиотекаря, упрямство, когда её не пускают к рукописям, и деланная скромность, когда речь заходила о деньгах. Я удивлялся, насколько ловко она вплеталась в здешнюю реальность. Сама библиотека на улице Рэгеле Кароль стала нашей второй квартирой. Там вечно пахло мышами, воздух был сырой, как в склепе, но мне было там комфортно. Я учил Софи читать документы по‑румынски, иногда поправлял её, раздражался, когда она терялась в незнакомых словах, но всё равно терпеливо объяснял, иногда чередуя пояснения на французском и английском, лишь бы добить до результата. Через месяц она уже бегло читала подписи под фотографиями. Иногда казалось, что она всерьёз увлечена этими вампирами больше, чем я сам. Для неё это была смесь академического интереса и почти подросткового восторга. В каждой найденной статье о румынских нечистых она тут же видела отсылки к своим магловским фильмам. Её рассказы то и дело скатывались в нелепую мешанину имён, местных легенд, выдумок. Она сравнивала Бухарестскую библиотеку с Московской, наш маленький номер в пабе с коммуналкой, а себя саму с героиней какого‑то американского фильма. Я слушал её, не перебивая, лишь отмечая, как легко её сознание подменяет факты чувствами. Для меня же это было время выверенной подготовки. Я изучал отчёты католических миссий, искал документы о церквях, обрывки атеистических дискуссий в журналах, но для румынских маглов всё это было смесью суеверий и беспочвенных легенд. Ночи здесь были другими, чем в Англии. Плотные стены нашего номера в таверне защищали от туманов, а жизнь замедлялась до привычной рутины. По вечерам мы ужинали внизу, среди криков и музыки, а потом поднимались наверх. Я учил её защищаться, заставлял вновь и вновь отрабатывать бытовые заклинания, а ночью мы засыпали в усталости и возбуждении. Иногда, я вновь ловил себя на мысли, что она должна была быть здесь. Её приход в мою жизнь перестал казаться ошибкой. Всё выстраивалось с пугающей логикой. Она стала частью моей биографии, скандальной, беспокойной, но уже не чуждой мне.

***

Утром я проснулся, чувствуя тяжесть её тела, она спала на боку, уткнувшись лбом в моё плечо, и, как всегда, забрасывала ногу мне на бедро. Прошлая ночь оставила после себя болезненное ощущение. Тело отзывалось ломотой, но внутри была иная, более глубокая усталость, словно бы эти дни впитались в кости. В полумраке комнаты я всматривался в неё, отмечая привычным взглядом её синие тени под глазами, растрёпанные волосы, как её губы распухли от поцелуев. Она спала спокойно, будто бы доверяла мне уже даже в бессознательном состоянии, и это доверие не вымоленное, а завоёванное. Сегодняшний день она ждала, как праздник. Предыдущие ночи она почти не спала, крутилась подо мной, писала что-то в свои нелепые тетрадки прямо на кровати, разрисовывала на полях имена, даты, теории, схему вампирской иерархии, вплетая туда же собственные фантазии. Мы должны были отправиться к одной из старейших церквей, где, по сведениям из библиотеки, сохранились записи о первых случаях обращения в нежить. Я знал христианскую религию не понаслышке. Приют в Лондоне не оставлял выбора, Библия была частью моего воспитания, но вера не прижилась, оставив только цинизм и привычку к тексту. Софи же романтизировала всё, что попадалось ей на глаза, и церковь для неё была экзотикой, причудой, которую можно потрогать руками, но не пережить по-настоящему. Она не была верующей, и это было логично, учитывая её чистокровную семью. Я склонился ниже, прижимаясь щекой к её виску, чувствуя её тёплый вдох. В голове вертелись сцены прошедшей ночи и как она, найдя где-то самые грязные и вульгарные подвязки, надела их на голые бёдра и с вызовом уселась на край кровати. Вероятно, она решила, что меня это должно было возбудить. На самом деле, я думал тогда совсем о другом: о её бёдрах в джинсах тем утром в доме Реддлов, когда всё закончилось и началось по новой. Я скользнул ладонью по её спине, по следам от собственных укусов, и тихо выдохнул. Её глаза открылись, мутно‑зелёные на фоне серого рассвета, и я увидел в них ту же жажду, что не отпускала её с первой ночи в Москве. — Ты разбудил меня, — прошептала она. — Сама виновата, — ответил я, выпрямляясь. — В следующий раз подумай, стоит ли меня провоцировать. Она засмеялась, потянулась, вновь устраиваясь ко мне на грудь. — Сама виновата, — проворчала она, зарываясь лицом мне в шею. — Ещё раз так скажешь, устрою тебе скандал на всю таверну. Я сжал её пальцы в своей руке. — Держи язык за зубами, Сентвен. Впереди церковь, — сказал я и, наконец, поднялся, вылезая из её объятий.