Уроборос

Патриаршие холмы, Бухарест, Румыния

13 октября 1952 года

От лица Софи Сентвен

Я запомню этот подъём на проклятый холм, пожалуй, до конца жизни, если она у меня будет после церкви и, если смерть не найдёт нас здесь, под этими облаками и острыми куполами. За всю жизнь я ни разу не видела настоящей православной церкви. В Америке храмы были только католические, а в Советах нас это не интересовало. Но здесь вдруг стояла она: белые стены, золотые кресты и влажный камень под ногами. Всё казалось мне странным и притягательным. Внутри церкви было тихо, как в музее. Свет пробивался сквозь окна, оседал на полу, на иконах, на стенах, будто сам Бог смотрел на каждого пришедшего, если бы он существовал. Я подошла ближе, снимая перчатки, и почувствовала холод улицы. Том стоял у стены, возле какой-то древней иконы, в тёмном костюме, без своей вечной мантии, и в нём было что-то от мальчика, забредшего в чужой дом. Я поднялась на цыпочки и прошептала в его ухо, будто это секрет: — Может поженимся здесь? — и, сама не веря своим словам, с трудом сдержала улыбку. Я знала, что этим вопросом я вызываю его на спор. Но также я знала, что Том стал спокойнее, видела это по тому, как он смотрит на меня утром, как задерживает взгляд на моей руке, когда думает, что я не замечаю. Мне казалось, будто бы мы медленно учимся не разрушать, а строить что-то вместе. Не дом, не семью, но хотя бы остров в этом вечно меняющемся мире. Я не знала, как это правильно назвать, но я чувствовала, что чем дольше мы вместе, тем сильнее внутри меня звучит что-то родное. Я смотрела на его плечи, на прямую спину, на то, как он слегка вздрогнул от моего вопроса. Он не сразу повернулся, просто наклонил голову, будто взвешивал слова. — Для этого нужна вера, — сказал он тихо, не глядя на меня, — а не только ритуал. Я чуть склонила голову, улыбаясь в пол, потому что хотела, чтобы он увидел, что я не прошу, а только играю. — У меня есть вера, — тихо бросила я, — в тебя. Том посмотрел на меня, в его глазах мелькнуло что-то тёмное, насторожённое, но он ничего не сказал. — Ты бы смог? — спросила я. — Пожениться здесь не ради бумаги, а чтобы нести это до конца? Он медленно выдохнул, повёл плечом и этот момент в церкви раздался звук шагов, священник проходил по боковому залу. Я вдруг подумала: а что, если мы останемся здесь навсегда? В этой стране, где можно стать никем, где магия смешана с прахом и вечностью, где никто не знает наших имён. Но Том, как всегда, был первым, кто разорвал этот момент: — Оставайся здесь, я пойду к нему. — Его голос был низким, чуть хриплым, и в нём слышалась неуверенность, которую он никогда бы не признал. Я осталась стоять у иконы, которую рассматривал Том. Изображение Богородицы с младенцем притягивало взгляд своей древней тоской, будто в этих чертах отражалась вся печаль матерей этого мира. Почему Том остановился именно здесь? Я знала, он не из тех, кто задерживался возле религиозных символов. Может быть, вновь его тяга к истокам, к истерзанному детству, когда он, брошенный в приюте, не знал ни матери, ни любви, только бесконечное одиночество, с которым теперь всю жизнь сражается и побеждает, и проигрывает заново. Я стояла так, когда он отошёл к алтарю. Священник, пожилой и осунувшийся, с недоверчивым взглядом, вышел навстречу Тому, и между ними начался диалог, вначале осторожный, потом всё более деловой. Я знала, зачем мы здесь. Том ищет приходские книги, поминальные списки, хроники исчезновений, рассказы о чудесах и ночных страшилищах. Ему не нужны чудеса, ему нужны факты. Я оглядела зал. Пахло ладаном, старым деревом и холодом. Воздух, к которому привыкаешь не сразу. Если бы я верила в Бога, сейчас, наверное, просила бы его оставить меня с Томом хотя бы в этой жизни. В следующей меня, может быть, и не будет, а у него её никогда не будет по определению. Его путь всегда был один: отсюда и до конца, и если верить ему, конец — это просто ещё одна дверь. Он вернулся неожиданно быстро. Я даже не заметила, как оказался рядом, взял меня под локоть. Его голос прозвучал прямо в моей голове: Будь здесь, не говори ни с кем, я просмотрю, что у него есть. Если станет скучно, выйди на улицу, но, Софи, помни, ты немая русская. Его рука сжала мою чуть сильнее и я кивнула, не смея перечить. Том и священник ушли вглубь церкви, туда, где, вероятно, хранились старые книги и замшелые рукописи. Я села на скамью, обхватив себя руками. Вокруг собирались местные, кто-то ставил свечку, кто-то торопливо крестился, а кто-то шептал слова на непонятном мне языке. Вся эта религиозная суета казалась мне чужой, почти театральной, но вместе с тем странно уютной. Я смотрела на людей и думала, как же отличается их вера от той, что бывает в мире магии. Здесь всё строится на надежде, на прощение, на чуде, на спасении. В магическом мире спасение есть только в твоей собственной воле. Вампиры… Том был одержим этой темой. Я знала о них только по магловским книгам, и школьному курсу Защиты от тёмных искусств, который всегда казался мне скучным. В Америке, если верить редким слухам, не было и полусотни этих существ, и все они скрывались, как мыши. В Великобритании их было ещё меньше, судя по рассказам Реддла. И только в Восточной Европе можно было встретить настоящие кланы, те, что ушли в подполье. Я не могла не сравнивать их с оборотнями, но всё же между ними была разница: вампиры не превращались в зверя, не теряли себя. Их природа была холоднее, тоньше, как сама смерть. Я тронула шрам от когтей оборотня на боку, невольно вздрогнув. Оборотни были дикие, грязные, а вампиры… что-то в них притягивало, манило к запретному, к знанию, к вечности. Может быть, потому что я и сама чувствовала себя чужой в этом времени. Я вспомнила, как когда-то вычитала, что вампиром становятся, если другой вампир выпьет из тебя всю кровь. В книгах это казалось страшным, но теперь, сидя на скамье, я вдруг подумала: неужели магия тоже может что-то подобное? Иногда мне казалось, что я уже не могу отличить, где я, а где Том. Его голос, его тишина, его власть надо мной и даже боль, которую он причинял, стали частью меня. Я помнила, как он говорил мне, что связь пожирает, что однажды я растворюсь в его магии. Может так оно и было. Я вспомнила вчерашний вечер, себя в нелепых подвязках, и выражение лица Тома со смесью изумления, ужаса и желания. Я сдавленно хихикнула, а потом рассмеялась в голос, настолько звонко, что это разнеслось по храму, как колокольный звон. Старуха в тёмном платке тут же выругалась по-румынски, метнулась к скамье и шипя выгнала меня из церкви, как провинившуюся девчонку. Я вылетела на улицу, вдохнув ледяной воздух. Солнце ещё пробивалось сквозь тучи, хотя почти проиграло, город казался старым, и я вдруг почувствовала, что даже в этом чужом мире я не совсем уж и одна.

Таверна на улице Габровени, Бухарест, Румыния

31 декабря 1952 года

От лица Софи Сентвен

Наши поездки в церкви превратились в привычный ритуал, почти как в какой-то бесконечный обряд очищения. Мы заходили всё дальше, а Том, казалось, всё глубже погружался в свои расчёты и мысли. Я уже перестала понимать, что именно он ищет: истину, доказательства, подтверждение своих теорий о бессмертии или просто очередную ступень к власти. Он двигался с той сосредоточенной яростью, что делает его похожим на охотничью собаку, улавливающую след, выжидающую, терпеливую, но готовую в любой момент сорваться. С каждым днём становилось холоднее. К декабрю дороги обледенели, а в утренние часы над городом стоял такой туман, что невозможно было различить, где кончается земля и начинается небо. В один из таких дней мы добрались до женского монастыря, предпоследней точки на окраине Бухареста. Том остался снаружи, не имея права входить, и стоял во дворе, прислонившись к каменной стене, будто страж у чужих ворот. А я, та самая «русская жена русская, ищущая родственников, ушедших из Советского Союза в 39-ом», вошла внутрь и весь день просидела в архивной комнате, слушая, как где-то в коридоре шуршат монашеские подолы и стучат ключи. Я писала всё подряд: имена, даты, названия мест, непонятные латинские термины. Церковные записи были удивительно точны, румыны не забывали имена умерших. Иногда я видела почерневшие от времени страницы, на которых внизу стояла пометка: non mortuus sed transitus (не умер, но перешёл). Это всегда заставляло меня вздрагивать. По вечерам, возвращаясь в нашу комнату в таверне, мы разбирали записи. Том сидел напротив, сосредоточенный, резкий в движениях, как человек, решающий шахматную задачу, в которой на кону жизнь. Я зачитывала заметки, а он делил их на группы: ложь, искажения, совпадения, возможные следы. Мы часами спорили, пока пламя в камине не догоряло, а в коридоре стихали голоса. Так, по крупицам, мы пришли к выводу, что почти все следы сходились к Карпатам. Вампирские кланы, исчезнувшие люди, старые фамилии, тянущиеся к одному корню, где всё указывало на горы. Проблема была в том, что Карпаты оказались закрыты для трангрессии, барьер, созданный ещё в довоенные годы, держал любую магию на расстоянии. Бармен из нашей таврены сказал об этом с такой уверенностью, будто сам зачаровывал место. Том, конечно, знал это и без него, просто ждал подтверждения. Мы обсуждали пути. Метла была невозможна после того случая в Египте. Магловская машина оставалась моим любимым вариантом, ведь я, в отличие от него, верила в мотор, шум и скорость, но Том был непреклонен, видите ли, зимой было опасно. Хотя я прекрасно знала, он бы не доверил женщине управлять магловской приблудой. Пойти пешком было бы почти самоубийством. И тогда остался последний способ. Драконы. Когда бармен, оперевшись на стойку, мимоходом сказал, что местные маги часто пользуются мелкими румынскими драконами, чтобы перевозить грузы в горы, я поперхнулась чаем. Том, сидевший рядом, стал бледнее снега за окном. Его отвращение к идее летать на метле уже было катастрофой уровня атомного взрыва, а тут идея о том, чтобы отдать контроль чужой воле… Я видела, как он борется с этим. Внутри него всё бунтовало против самого слова «дракон». Вопрос оставался открытым.

***

Утром в таверне стоял особенно оживлённый гул. Кто-то играл на скрипке, кто-то стучал кружками, воздух был плотный от дыма и запаха цуйки и вина. Люди праздновали канун Нового года с самого утра, и в этой суете я чувствовала, как всё вокруг будто выдыхает жизнь. Том сидел напротив, задумчиво, с полуприкрытыми глазами, и казался совершенно отрешённым. Он смотрел в стол, будто видел под ним карту мира. Я знала, о чём он думает. Сегодня был его день рождения. Я уже знала эту дату, знала, что он ненавидит её. В этот день он не позволял говорить о прошлом, не позволял даже намекать на празднование. Он считал день своего рождения слабостью, напоминанием о случайности, о женщине, которая родила его, чтобы умереть. Поэтому я молчала. Я просто смотрела на его руки, на длинные пальцы, сжимающие край чашки чая, на лёгкое движение ресниц, на прядь тёмных волос, падающую на висок. За последние месяцы волосы снова отросли, и он снова собирал их лентой, как когда-то в Москве. С каждым днём он выглядел старше, но в его лице по-прежнему было что-то неотвратимо красивое, холодное и страшное. Я сделала глоток чая и тихо прошептала, чтобы никто не услышал: — Мы идём? Он поднял глаза. Серые, как лёд, спокойные, но в них мелькнуло то, что я видела только в минуты, когда он говорил в моей голове. Да. Нужно поторопиться. Сегодня обещали метель, — услышала я внутри. Он встал, поправил воротник рубашки и накинул мантию. Я проследила, как он направляется к двери, и на секунду задержала взгляд. Его походка была та же: уверенная, точная, без суеты. Я заметила, как он поправил чёрную ленту на волосах, и на мгновение мне показалось, будто мы вернулись в то утро, когда я увидела его впервые после стрижки, и как он стоял холодный и собранный, готовый начать всё заново. Я допила чай, надела перчатки и догнала его уже на улице. Снег хрустел под ногами, ветер бил в лицо, город гудел, как живое существо. Впереди была последняя церковь, потом горы, а за ними тайна, ради которой он готов был пройти полмира. А я… я просто шла за ним, как всегда.

Церковь Святого Георгия, Могошоая, окраины Бухареста, Румыния

31 декабря 1952 года

От лица Софи Сентвен

Мы добрались до церкви ближе к полудню, когда солнце пробивалось сквозь низкое зимнее небо редкими золотыми лучами. Оно било прямо в глаза, отражаясь от снега, и воздух казался колючим и чистым. Церковь стояла внутри дворца Могошоая, за аллеей заснеженных лип и старых крестов, что торчали из земли. Каменные стены были серыми, местами потемневшими от копоти, а иконы у входа на камнях были ободранными, с едва различимыми ликами. Над куполом кривился крест, наклонившийся к западу, словно уставший за века смотреть на людскую суету. Дорога сюда была долгая, и я уже знала её наизусть. Тот же ритм шагов, тот же порядок: прибытие до службы, разговор со священником, несколько вопросов, записи в тетрадь в архиве и обратная дорога в ночи. Том вел себя всё так же сосредоточенно, вымеряя каждый взгляд и каждое движение, будто в храме он не искал информацию, а выискивал улики. Только сегодня всё пошло иначе. Стоило открыть дверь, как нас окутал горячий, тяжёлый воздух, насыщенный ладаном, человеческим дыханием, воском и старым деревом. Людей было столько, что мы едва протиснулись внутрь. Казалось, вся деревня собралось здесь. Женщины в чёрных платках, старики с застывшими лицами, мальчишки с красными от холода ушами, мужчины в серых пальто, они не были похожи на магических румын. Их глаза были внимательные и странно одинаковые. Они не молились, а будто ждали, будто служба была не ритуалом, а последней надеждой. Том остановился на пороге, и я почувствовала, как в нём напряглась внутренняя струна, которая вибрирует от хаоса. Он не любил, когда порядок рушился. Его взгляд метнулся по залу и потом он обратился к мужчине у колонны, заговорив по-румынски. Его голос, ровный, низкий, уверенный, сразу притянул внимание. Даже в чужой стране он умел звучать так, будто здесь главный он. Я уловила только обрывки: — Се se întâmplă astăzi? (Что сегодня происходит?) Мужчина сбивчиво ответил, размахивая руками. Я уловила не всё, но хватило нескольких слов, чтобы понять, что сегодня полный день для Бога. И, значит, провал для нас. Том молча кивнул, губы его едва заметно шевельнулись, почти незаметное движение раздражения. Он не выругался, не сказал ни слова, просто выдохнул коротко через нос, и повернулся к выходу. Я знала, что это его способ скрыть злость. Когда он молчит, значит, злость не ушла, она осела внутри, превращаясь в ледяное решение. Он вышел первым, ступая по узким каменным ступеням, и обернулся, протянув мне руку. Лёд под ногами был тонкий, коварный, затоптанный сотнями подошв. Ветер пах дымом, раздувая подол моей мантии. — Сейчас всё ещё идёт служба, потом отпевание, потом крещение, — сказал он тихо, почти себе, но я уловила в этом раздражение, которое он не скрывал. — Карт-бланш, — шепнула я с усмешкой. Он метнул в мою сторону короткий взгляд, в нём сверкнула холодная искра, то ли насмешка, то ли предупреждение. Я знала, что Том ненавидел ждать. Его сущность не позволяла стоять на месте. Он рождён для действий, решений, приказов, а не для бессмысленного наблюдения за тем, как люди молятся своему богу. — Придётся ждать, — сказал он сухо. Мы отошли к каменной ограде, за которой под снегом угадывались старые могильные плиты. Снег покрывал кресты и имена. Я прижала к лицу шарф, чувствуя, как пальцы немеют от холода. Он стоял рядом, руки в карманах, взгляд направлен на церковь. — Они верят, — сказал он вдруг. Голос был ровный, но в нём чувствовалась едва уловимая смесь презрения и сожаления. — А не должны? — спросила я тихо, глядя на него сбоку. Он не ответил сразу. Из приоткрытых дверей церкви вырывался пар и звуки песнопений доносились будто из-под земли. — Вера — это способ жить, когда не осталось ничего другого, — сказал он наконец. Я замолчала. Потому что знала, что он говорил правду, но не всю. Том не верил в спасение. Его вера всегда была о власти, не о прощении. И всё же, как ни странно, именно в этот миг я почувствовала что-то похожее на сострадание.

***

Из церкви начали выходить люди. Кто-то косился на нас, кто-то смотрел прямо, с подозрением. Том наблюдал за ними, как следователь за свидетелями. — Покойника вынесут через северный вход, — произнёс он тихо, но уверенно, будто диктовал самому себе. — Мы войдём, когда толпа разойдется. У нас будет несколько минут. Я кивнула. Ветер усилился, и где-то вдали ударили колокола. Церковь, снег, звон, лица людей казались частью древней пьесы, в которую нас вписали случайно. — Идём, нужно выловить его, пока есть время, — сказал он коротко. Я шагнула за ним, но в этот момент толпа позади меня двинулась, и меня оттеснили назад. Люди хлынули в двери, мужчины, женщины, дети. Том уже был по другую сторону дверного проёма, а между нами живая стена. — Мерлинова борода, — прошипела я, теряя его из виду и вдруг услышала в голове: Забавно, сразу после отпевания им не терпится пройти обряд крещения. Жди там. Я постараюсь быстро предупредить отца, что мы его ждём. Я не смогла сдержать улыбку. Его ирония, как всегда, появлялась тогда, когда это было неуместно. Я осталась у дверей, вглядываясь в светящиеся блики на стенах внутри церкви, чувствуя, как снег оседает на волосы и тает на губах. Колокола звенели всё громче. Люди входили, выходили, крестились. А я стояла и ждала, как он велел.

***

За прошедший час я успела наложить согревающие чары трижды и каждый раз получалось чуть слабее, чем прежде. Пальцы коченели, нос горел, а дыхание превращалось в облака, будто я выдыхала пар вместе с раздражением. Я уже перестала чувствовать ноги, когда наконец дверь церкви скрипнула, и на пороге появился Том. Щёки у него были покрасневшие, взгляд напряжённый, как у человека, который не услышал нужного ответа. Он спустился по ступеням быстро, не глядя на меня, остановился в стороне и, кажется, пытался стряхнуть с себя воздух этого места. Я заметила, как он провёл рукой по воротнику, будто касание чужого взгляда оставило след. — Ну? — спросила я осторожно, стараясь, чтобы голос прозвучал мягче, чем хотелось. — Идём в деревню. Этот фестиваль не закончится до вечера. — Голос был хриплым, словно он говорил с усилием, сдерживая раздражение. Я прищурилась. — У тебя жар? — тихо спросила я, делая шаг ближе и поднимая руку, чтобы коснуться его лба. Он мгновенно отпрянул, почти резко, как от прикосновения к огню. — А у тебя? — прошипел он в ответ и, не дожидаясь моей реакции, повернулся и зашагал по тропе вниз. Я выдохнула и медленно пошла следом. Поначалу шла осторожно, стараясь не скользить, потом шаг ускорился, злость стала топливом лучше любого заклинания. Он шёл быстро, плечи прямые, пальто слегка распахнуто, шаг, в котором всегда чувствовалось, будто каждый дюйм земли должен был подчиниться его воле. Я смотрела на его спину и пыталась понять, что именно случилось внутри церкви. Он не был тем, кто выходит покрасневшим просто от разговора. Может, священник отказался показать книги? Может, сказал что-то про душу, про искупление? Том не терпел, когда ему указывали на мораль. Ветер бил в лицо, мелкие снежинки цеплялись за ресницы. Вдалеке слышались колокола теперь уже не церковные, а праздничные. В деревне явно начался новогодний шум. Сквозь сосны пробивался огонь факелов или костров и доносились голоса, смех, гул песен. Маглы праздновали Новый год, и даже здесь, среди холода и нищеты, чувствовалось движение и жизнь. Я ускорила шаг и догнала его уже у поворота. Он не обернулся, только бросил через плечо: — Согреешься в таверне. — А ты? — выплюнула я, повторяя его выпад, и он замер на долю секунды, потом двинулся дальше, не ответив. Люди проходили мимо, смеясь, не подозревая, что рядом идут двое, ищущие не праздник, а смерть в её иной форме.

***

Когда мы подошли к таверне, я уже не чувствовала пальцев. Том первым открыл дверь и оттуда ударил запах еды, пряностей, алкоголя, гул голосов, хриплый смех. Тёплый воздух словно обволок меня и отрезал от улицы. Он оглядел зал бегло, привычным взглядом отмечая всё: где чёрный вход, где лестница, кто на кого смотрит. Затем повернулся ко мне. — Поднимайся наверх. Я поговорю с хозяином. Я кивнула, но не двинулась сразу. — Том… — начала я, но он перебил. — Без разговоров, Софи. Просто иди наверх. Я поднялась по лестнице, чувствуя, как под ногами скрипят старые доски, и всё ещё пыталась понять, что произошло в церкви. Внизу шумели голоса, и я уловила отголосок его уверенной речи на румынском. Но где-то под всей этой уверенностью чувствовалась едва заметная тревога. Что-то там, под куполом, напрягло его. Он вошёл в комнату спустя пару минут. На подносе, который он нёс в руках, стояли две кружки с чаем, куски тёмного хлеба и сыр, нарезанный неровно, явно не его рук дело. Воздух комнаты, впитавший запах холодного коридора и дешёвого табака, за мгновение наполнился теплом из-за его появления. Я поднялась навстречу, почти машинально, забрала поднос, чтобы поставить на стол. Том кивнул коротко, как всегда без благодарности, но с тем немым признанием, которое я научилась считывать. Он сел в кресло, потёр ладонями лицо и выдохнул, будто с него наконец-то сняли груз. — Что-то мне подсказывает, — сказал он, потянувшись к первому хлебу с сыром, — что ничего хорошего мы в этой богадельне не найдём. — Говорил он спокойно, но в интонации было напряжение. Он ел быстро, почти без жевания. Я взяла кружку и обхватила её ладонями, стараясь согреть пальцы. — И этот священник слишком молодой и ещё неопытный. Я даже не смог с ним нормально поговорить. Они, вероятно, решили крестить всех детей в этой деревне до конца года, — продолжал он, уже прожёвывая. Я наблюдала, как он за три укуса уничтожает бутерброд. Ещё через секунду рука потянулась к следующему. — А эти дети, Салазар… — сказал он, кивая сам себе и кусая хлеб. — Это маленькие черти. — Ну и зачем тогда тратить сегодняшний день на это? — сказала я тихо. Он не ответил, только скосил глаза на оставшийся хлеб и спросил: — Ты будешь? — Бери, — ответила я, отпивая чай. Горячая жидкость обожгла язык, но внутри стало теплее. — Последняя церковь в Бухаресте, — сказал он, проглатывая. — Нужно проверить всё прежде, чем переходить к Карпатам. Адреса всё ещё не до конца точные. Если придётся идти по горам, мы должны быть готовы. Я поставила чашку на стол и посмотрела на него. — Том, — начала я, — я думала об этом. Много думала. И пришла вот к чему. Он поднял взгляд, в котором мелькнуло что-то настороженное. — Ты ведь сильнейший легилимент, — сказала я. — И змееуст. Я слышала, что некоторые умеют влиять на животных. Некоторые даже превращаются в них. Он закончил жевать, вытер рот салфеткой, медленно, почти педантично. — Предлагаешь стать птичкой и полететь? — произнёс он устало, с лёгкой иронией. — Я не анимаг, София. — Нет, — ответила я тихо, подаваясь вперёд. — Анимагия тут ни при чём. Что если ты сможешь войти в сознание дракона? Управлять им изнутри? Это ведь живое существо, в отличие от метлы. Так ты будешь держать его не только чарами, но и разумом. Он замер. Пальцы, всё ещё лежавшие на салфетке, сжались. Между нами воцарилась тишина. — Дракон, — повторил он наконец, глядя прямо на меня. Голос стал ниже, медленнее. — Ты предлагаешь мне сломать волю существа, которое даже волшебники магическими цепями не в силах удержать. — Не сломать, — сказала я. — Убедить. Ты умеешь это. Ты умеешь говорить так, что тебе верят, даже те, кто сильнее. Он долго молчал. В его взгляде не было привычной насмешки, только оценивающая холодная сосредоточенность. Потом он встал, прошёлся по комнате и остановился у окна. Снаружи валил снег и его свет отражался в глазах Тома серебром. Я видела, как он едва заметно сжал пальцы, будто примерял к себе идею, пробовал её на вкус. Он не любил признавать чужие мысли, но если она оседала в нём, значит, цепляла. Он выдохнул и, не поворачиваясь, сказал: — Завтра утром спрошу у бармена контакты заводчиков. Нужно хотя бы увидеть их, прежде чем рассуждать безрассудно. Его голос звучал ровно, без интонаций, но я знала, что первый шаг пройден. Я улыбнулась. Снаружи ветер усилился, за окном падали снежные хлопья. Том стоял, облокотившись о подоконник, и выглядел так, будто уже видел в голове следующую ступень. А я, глядя на него, подумала, если он сможет подчинить чудовище, то, возможно, когда-нибудь научится подчинять и самого себя.

***

Мы спустились в зал и Том сразу расплатился с барменом, бросив на стойку пару монет. Люди вокруг выглядели запущенными, кто-то полусонно курил, кто-то спорил, и я отметила, как они отличались от посетителей заведений в центре столицы: глаза у всех мутные, лица обветренные. Том бросил взгляд на часы, потом на меня, и молча пошёл к двери. Я поспешила следом, и он, не оборачиваясь, приоткрыл её, придерживая, чтобы я вышла первой. На улице стояла почти кромешная тьма. Фонари горели неуверенно, будто в каждом догорала последняя капля масла. Метель пришла окончательно. Снег валил стеной, ветер бил в лицо, обжигая щёки и уши. Я подняла воротник, но бесполезно, холод лез под мантию, в рукава, в горло. Он подошёл ко мне, поднял руку, и я едва успела заметить, как его пальцы задели мой висок, одним движением он натянул капюшон на мою голову. — Тебе сегодня двадцать шесть, — сказала я, глядя на него снизу вверх, и мой голос почти утонул в шуме ветра. Он не сразу ответил. Мороз легким инеем покрыл его ресницы, и на мгновение он показался мне нереальным. — Для меня эти числа ничего не значат, — сказал он наконец, сухо, спокойно, как будто констатируя погоду. — Идём. Вероятно, этот священник уже всех покрестил, отпел и женил. Я фыркнула, не удержавшись. — Том, сегодня ведь праздник. Думаешь, он откроет? Он повернул ко мне голову, и угол его рта едва заметно дрогнул. — У него есть пару мгновений, чтобы подумать, — ответил он. — Если не откроет, то в следующем году открывать будет некому. Я остановилась на секунду, чувствуя, как снег хрустит под ногами. Только Том Реддл мог говорить о возможном убийстве священника с таким спокойствием, будто обсуждал план лекции. Я выдохнула и пошла за ним, чувствуя, как холод пробирается до костей. Сугробы доходили до колен, и в какой-то момент он взял меня за руку, не глядя, просто чтобы я не упала. Его пальцы были холодными, но хватка крепкой, почти безжалостной. Мы шли вдоль дороги, освещённой редкими огнями, и тьма казалась плотной, как ткань. Когда церковь наконец показалась впереди, её силуэт едва различался в снежной пелене. И всё же фонарь у двери горел, как маленькое жёлтое пятно в бескрайней белизне. — Ждёт, судя по всему, — произнёс Том, и его голос утонул в ветре. Он шёл первым, ступая уверенно, будто снег не существовал вовсе. — У верующих нет праздников, когда на горизонте маячит заработок, — добавил он, не оборачиваясь. Я улыбнулась краешком губ, этот сарказм был как щит, за которым он прятал всё остальное. Но когда я подняла глаза, улыбка застыла. У входа, прямо на ступенях, стояла фигура. Вначале я подумала, что это просто прихожанин. Чёрное одеяние и неподвижная поза. Но чем ближе мы подходили, тем сильнее меня охватывало странное чувство, как будто воздух вокруг него был плотнее, чем должен. Фигура сдвинулась, шагнула под фонарь. Свет ударил в лицо и я замерла. Мужчина был… божественно красив. Не просто привлекательный, в нём было то совершенство, от которого становится неловко дышать. Тёмные прямые волосы, высокий лоб, безупречный профиль, и глаза цвета расплавленного шоколада. Он произнёс что-то и протянул мне руку. Я не расслышала ни слова, но протянула ему руку. Ветер усилился, и снег закружил, скрывая всё вокруг. Том резко обхватил меня за талию и подтолкнул к двери. Мужчина шагнул ближе, помог, удерживая меня за локоть. Его пальцы были ледяными, и от этого прикосновения я вздрогнула.

Церковь Святого Георгия, Могошоая, окраины Бухареста, Румыния

31 декабря 1952 года

От лица Софи Сентвен

Мы втроём почти ворвались внутрь. Дверь за спиной с грохотом захлопнулась, и мгновенно стихли звуки метели. Огонь свечей дрожал в кованых подсвечниках, и тени на стенах казались живыми. Мужчина закрыл дверь на засов, повернулся к нам и улыбнулся. — Добро пожаловать, — сказал незнакомец по-английски. Слова прозвучали так мягко, что я почти улыбнулась.

Церковь Святого Георгия, Могошоая, окраины Бухареста, Румыния

31 декабря 1952 года

От лица Тома Реддла

Согревающие чары перестали действовать уже через несколько минут после входа, и хвала Салазару, этот молодой фанатик оказался не настолько глуп, чтобы гасить печь. Тепло исходило от камина где-то в глубине помещения, и воздух, насыщенный ладаном, воском и древесным дымом, будто висел в комнате тяжёлой завесой. Священник стоял напротив нас в той же рясе, в какой я видел его днём, но теперь свет от свечей выхватывал новые детали: тонкие черты лица, почти мальчишеские, чересчур чистые руки, и слишком внимательные глаза. От него исходило странное сочетание мягкости и напряжённой уверенности, как от человека, который привык верить в собственную миссию и не боится её исполнять. Я успел выяснить немногое, но достаточно. Первое, он знал, кто я или, точнее, откуда. Утром, когда я лишь приблизился, он сразу обратился ко мне по-английски, с лёгким восточноевропейским акцентом, но без колебания. Что было подозрительно, но не смертельно. Я всё ещё мог стереть часть его воспоминаний о нашем посещении. Второе, он был здесь один. Единственный священник, единственный хранитель этой церкви, архива и кладбища вокруг. А значит, выбора у меня не было. — Вы проделали долгий путь, чтобы добраться до нашего скромного прихода, — сказал он, протягивая руку. — Я отец Георге. Я ответил мгновенно. — Том, моя спутница — София. — Я произнёс имена чётко, обдуманно, в английской манере, стирая следы старой легенды. Парочка русских Смирновых умерла в момент, когда он обратился ко мне на моём родном языке. Он повернул голову к Софии. Она стояла, укутанная в мантию до самого подбородка, и я видел, как её пальцы дрожат от холода. Согревать Софи заклинаниями при нём было нельзя, слишком рискованно, слишком близко. Однако я уже ощущал, как его мысли словно зыбкое поле в воздухе. Он был из тех, чьи умы открываются быстро, стоит только подобрать момент. — Истинное удовольствие познакомиться с вами, — сказал он, обращаясь не ко мне, а к ней. Голос его был мягкий, почти певучий. София опустила глаза, коротко кивнула. Я нахмурился. Он позволил себе смотреть на неё слишком долго. — Итак, Том, — продолжил он, снова переводя взгляд на меня. — Чем я могу помочь вам в столь необычное время? Вопрос прозвучал вежливо, но в нём уже чувствовалось то же любопытство, что я видел у Малфоя, Лестрейнджа, да и у любого мужчины, который думает, что контролирует разговор. — Дело в том, — ответил я ровно, — что моя супруга ищет родственников по дальней линии из Москвы. Семья была беженцами в 39-ом. Насколько верна легенда, их след теряется где-то в этой части Румынии. Он слушал внимательно, чуть склонив голову, и когда я закончил, его глаза на мгновение скользнули к Софии. Она стояла неподвижно, словно статуя, но я видел, как она пытается согреть руки, прижимая их к телу. — Если вы не против, — сказал он мягко, — я мог бы предложить вам чай и камин в задней части церкви. Здесь довольно холодно, особенно при таком ветре. — Он смотрел при этом не на меня, а на неё, показывая на то место, о котором говорил. — А после, мы с вами, — добавил он уже мне, — можем пройти в архив. Но думаю, милой девушке будет лучше остаться у огня. Я заметил, как угол его губ при этом чуть приподнялся. Глаза блеснули не от света, а от интереса. Я поборол желание закатить глаза. Неужели каждый мужчина, который сталкивается с Софией, обязан терять к ней самообладание? Было в ней что-то неуловимо раздражающее и я знал, что это моя магия, смешавшаяся с её собственной природой, что действовала на окружающих как яд с примесью сладкого аромата. — Замечательная идея, — ответил я холодно, делая шаг вперёд. — Но, пожалуй, чай подождёт. Время поджимает, и чем скорее мы закончим, тем быстрее София согреется. Он будто не услышал предупреждения в моих словах. — Всё же вы прошли метель, — сказал он мягко. — Вы оба заслуживаете передышки. Я чуть улыбнулся коротко, безрадостно. — Поверьте, отец, мы умеем выдерживать холод. Он замолчал, и я почувствовал лёгкое напряжение в воздухе. Он хотел выглядеть гостеприимным, но за его словами стояло любопытство, желание знать больше. Такие люди опасны. Их вера делает их храбрыми, а храбрость без ума — идеальная приманка для легилименции. — Если позволите, — сказал я, — я бы хотел взглянуть на записи о семьях, проживавших здесь в 40-ые. Софи, тебе лучше действительно отогреться. Подойдешь позже. Он кивнул. — Конечно. Прошу за мной. Он повернулся и я пошёл следом, замечая как Софи повернула в сторону открытой двери в задней части церкви.

***

Когда мы вошли в помещение, где хранились записи, я непроизвольно притормозил. За три месяца в этой стране я видел многое: пыльные архивы, плесень на старых манускриптах, страницы, рассыпающиеся под пальцами, но здесь всё было иначе. Чисто, выверено, словно каждая книга и каждая папка имели не только хозяина, но и собственную гордость. На полках стояли аккуратно пронумерованные книги, разделённые по десятилетиям, каждая полка имела табличку. Тишина стояла почти идеальная. Только приглушённый свист ветра за окном и редкий хруст фитиля на свечах. Я на мгновение прислушался в это спокойствие. Георге прошёл вперед и обернулся ко мне. — Здесь, — сказал он, указывая рукой на полку, где золотом было выбито «1939». — Если назовёте фамилию или имена, мы сможем ускорить процесс поисков. Голос его звучал уже иначе, без той певучей мягкости, которой он пользовался в присутствии Софи. Теперь он говорил ровно, с едва заметной сухостью, как человек, привыкший командовать в своей вотчине. Я кивнул, делая шаг к полке. — Благодарю, — произнёс я сдержанно. — И всё же, думаю, быстрее будет разобраться самому, чем объяснять. Я протянул руку и взял одну из книг. Она оказалась неожиданно тяжёлой. Георге кивнул в сторону стола у окна. — Там удобнее всего. Сожалею, но здесь нет печей, — сказал он. — Придётся потерпеть холод, хотя, как вы сами отметили, вы к нему привыкли. Я подавил желание приподнять бровь, в его голосе скользнула тень насмешки, почти вызов. — Благодарю, — ответил я холодно, положив книгу на стол. Он не ушёл. Остался у двери, сложив руки за спиной. — Эти книги — наша память, — сказал он после короткой паузы. — Каждая запись — судьба. Я не отрывал взгляда от страницы, но в его словах что-то заставило меня задержать дыхание. — У вас большой приход, учитывая сегодняшний день, — произнёс я спокойно. — Как бы вы ни пытались утверждать обратное. Священник не ответил сразу. Его взгляд соскользнул на дальнюю полку и я проследил за ним. Там, под тяжёлым деревянным каркасом, стояли книги с датами начала XVIII века. — Вы попали в редкое время — Новый год, — сказал он наконец. — Обычно в церкви немного прихожан. Все уезжают в Бухарест. Поэтому я рад видеть свежие лица… Он произнёс последнее слово с лёгкой, но ощутимой паузой. Я поднял взгляд. — Новый год — это какой-то церковный праздник? — спросил я, хотя прекрасно знал, что в каноне христианства нет особенного праздника в этот день. — Нет, — ответил он спокойно, — но люди уже не различают, где Рождество, а где новый праздник. Страна идёт всё дальше от Бога и ближе к дьяволу. Они перестают приходить в храм, зато охотно празднуют с вином и фейерверками. — Вероятно, сегодня должен был быть день рождения антихриста, — сказал я, не поднимая головы. В комнате повисла пауза. Георге тихо рассмеялся с каким-то странным удовольствием. — Возможно. — Он подошёл ближе. — Только вы ошибаетесь, если думаете, что антихрист приходит снаружи. Он рождается внутри. В каждом из нас. Я поднял глаза, встретившись с ним взглядом. — Смелая мысль для священника, — сказал я тихо. — Или слишком честная. — Быть священником — значит не бояться честности, — ответил он с вызовом. — И не бояться дьявола? — Дьявол — это тоже вера, — сказал он, не мигая. — Только в обратную сторону. Я слегка улыбнулся. В этот момент я уже точно знал, что этот человек верит слишком сильно, а значит, его разум будет уязвим. — Благодарю вас за размышления, отец, — произнёс я ровно. — Но я предпочту изучить записи в тишине. — Разумеется, — ответил он и отступил к двери. — Если понадобится помощь, зовите. Он задержался на секунду, словно хотел что-то добавить, но передумал, едва приоткрыв дверь. И в этот момент Софи появилась в проёме. Георге задержался на секунду, словно не желая выпускать её из поля зрения. — Боюсь, вы растеряете здесь всё тепло, моя дорогая, учитывая, как быстро вы покинули тепло, — проговорил он, обращаясь к ней с оттенком заботливой учтивости, которого не было пока мы с ним были вдвоём. Я невольно развернулся, отмечая, с каким выражением лица этот юный священник позволяет себе говорить подобные слова Софи. Она лишь на мгновение замялась, будто оценивая ситуацию, затем собралась. — Всё в порядке, — сказала она, грациозно обходя его и проходя внутрь, — я немного позаимствовала вашего кагора, так что уже согрелась. Да и мужу нужно помочь. Мы ведь здесь из‑за меня. Её взгляд был спокойным, но в этих словах чувствовалась вызывающая независимость, тот самый острый тон, с которым она умела парировать любой выпад. Я почти почувствовал, как у меня внутри на миг отступает то раздражение, что едва не подступило к горлу. Отец Георге чуть улыбнулся, но в улыбке этой промелькнула тень поражения, которую он попытался скрыть, быстро склонив голову в знак уважения. — Приятно видеть, что вы так заботитесь о своём спутнике, — сказал он уже более сдержанно, — если потребуется ещё вина, обращайтесь, — и, бросив на меня короткий взгляд, скрылся в коридоре. Я выдохнул, будто только сейчас смог позволить себе полностью вернуться в привычное русло. Софи подошла ко мне, сдвинув шарф на плечо и чуть склонившись к столу, за которым я работал. — Не смогла я там сидеть, пока ты тут один, — тихо прошептала она, чуть улыбаясь уголками губ. — Вижу, — ответил я низко, — но, если честно, мне кажется, у него слишком много времени для прихожан. Она хмыкнула и, скользнув пальцами по корешкам томов, замерла рядом, внимательно глядя на меня. Я отметил, что вся её бравада не затмила главного. Она была здесь со мной, подчинялась правилам, которые мы выработали за эти годы. Всё, что она делала, было нацелено на то, чтобы поддержать мой авторитет, даже когда позволяла себе дерзость. — Ты всегда умела говорить так, чтобы собеседник почувствовал себя незащищённым, — заметил я. — В тебе говорит Салазар. Острым языком, но всегда по делу. — Лучше язвить, чем позволять мужчинам думать, что они могут читать мои мысли, — сказала она, сдвинув локтем книгу ближе ко мне. — Давай, показывай, что тут у него. Я развернул том, чтобы она видела страницу. — Смотри. Погода здесь мерзкая, но архив безупречный. Такие записи бывают только у тех, кто боится забвения сильнее, чем смерти. Она кивнула, и в этот момент я вдруг остро ощутил, насколько мы с ней срослись за эти месяцы. Даже в чужой стране, под угрозой холода и чужого любопытства, она была моим союзником, отражением моей воли и иногда моим оружием. Даже когда её дерзость выводила меня из себя, именно эта сила делала её незаменимой. Я начал перелистывать страницы, а она, едва заметно касаясь пальцами бумаги, внимательно вчитывалась в строки, подмечая детали, которые я, быть может, упустил бы. Мы работали молча, но между нами не было ни раздражения, ни скуки, только привычная, выверенная до мелочей сосредоточенность двух людей. И где-то за стенами церкви, медленно и неотвратимо приближался Новый год.

***

Свитки и книги были рассортированы настолько тщательно, что я почти испытал раздражение оттого, что кто-то другой оказался столь же педантичен, как я сам. Бумага хранила запах старого дерева и воска, чернила выцвели, но каждая строка была аккуратно выведена, каждая дата была на своём месте. Когда я наткнулся на список за 1941 год, взгляд остановился. Несколько записей выделялись общими формулировками: «ушёл от неизвестной болезни», «тело не найдено». Но это могло быть и об ушедших солдатах войны. — Завтра нужно продолжить, — произнёс я, не отрывая взгляда от книги. — Хочу посмотреть 1700 год. Этот Георге сегодня слишком пристально смотрел туда. Софи сидела рядом, завернувшись в мою мантию, и, как всегда, умудрилась подтянуть ноги на стул, будто была дома. Я знал этот её жест, он значил, что она замёрзла, но притворялась, будто это просто удобство. В уголках губ виднелись мелкие дрожащие складки, а плечи слегка подрагивали. Я совсем перестал следить, тепло ли ей и держат ли согревающие чары, окунаясь в книги. — Д-давай, — выдохнула она, стуча зубами. Я поднялся и подошёл к полке, чтобы вернуть книги на место. Воздух был холодным, почти колючим, и я поймал себя на мысли, что, в отличие от неё, я уже давно привык к подобным условиям. — И всё же я так и не прочёл его, — произнёс я негромко, возвращаясь к столу. — Хотя, Салазар мне свидетель, максимум, что я увижу — это открытки с маленькими мальчиками или девочками и его рука на хозяйстве. Софи сняла мантию, явно собираясь отдать её мне, но я поднял руку, останавливая. — Оставь. — Голос мой прозвучал тише, чем я хотел. — Предлагаю всё-таки посидеть с ним у камина, иначе завтра у тебя будут последствия. А я прочту его. Она криво усмехнулась, в её улыбке сквозила привычная дерзость: — Я бы не от-отказалась от вина. Всё-таки Новый год через д-два часа. Я выдохнул через нос. — Пойдём, посмотрим, что предложит нам этот магл, — сказал я и шагнул к двери. Но Софи вдруг поднялась и взяла меня за руку. — Том, — прошептала она, — ты подумал насчёт д-драконов? Её пальцы были ледяные, но хватка уверенная, как всегда. Я задержал дыхание. Эта идея сидела в глубине сознания последние часы, и теперь, когда она озвучила её вновь, я ощутил то странное ощущение, когда логика сталкивается с безумием, и оба начинают звучать одинаково убедительно. Я прикрыл глаза, позволив себе короткую паузу. — Вернёмся домой, подумаю, — сказал я наконец. — Если это вообще можно продумать. Она кивнула, но не отпустила руку. — Обещай мне д-душ по возвращению, — сказала она, и уголки её губ дрогнули. Я посмотрел на неё внимательно. В свете лампы её лицо казалось почти прозрачным, глаза отражали пламя свечей, и я понял, что она читает меня, как всегда не умом, а инстинктом. Да, я планировал взять её сегодня ночью. После трёх недель воздержания, после десятков часов напряжённой работы, после холода и усталости тело само этого требовало. — Значит, подумаю после душа, — произнёс я спокойно. Она поднялась на цыпочки и приблизилась ко мне, едва касаясь губами моего уха. — После душа т-ты обычно никакой… сразу с-спишь, — прошептала она с лёгкой насмешкой. Я медленно провёл языком по уголку губ, чувствуя, как внутри всё сжимается от нарастающего жара. Её слова, её дыхание, этот дерзкий вызов были слишком живыми, слишком настоящими. Желание обладать ею становилось не просто физическим, а ритуальным. Священник, что позволил себе смотреть на неё, слишком долго задерживая взгляд. Эта память отозвалась во мне вспышкой. Моё тело не нуждалось в мантии, чтобы согреться, жар поднимался изнутри. Я шагнул ближе, и она чуть отступила, чувствуя перемену в воздухе. — А чего ты ожидала? — спросил я тихо, почти шепотом. — Мне ведь уже двадцать шесть. Она улыбнулась едва заметно, глядя прямо в глаза, и в этом взгляде не было страха, только понимание нашей игры. Я опустил взгляд, ощущая, как её дыхание скользит по коже. Сегодня я действительно собирался это вспомнить.

***

Мы вышли из архивного помещения в главный зал, и я сразу ощутил разницу в воздухе. После холодного помещения церковь казалась почти тёплой, наполненной запахом ладана и горящего воска. Стены мерцали отражением свечей, где-то в углу потрескивал огонь, и даже звук шагов становился мягче. Я невольно отметил, как глубоко Софи втянула воздух, будто пытаясь насытиться этим теплом. Я видел, как по её губам прошёлся дрожащий выдох, и на мгновение позволил себе мысль, что магия, которой она пользовалась для согревания, начала сдавать. Я собирался уже наложить свои чары, когда за спиной раздался голос. — Закончили? Мы оба обернулись. Георге стоял у дверей, теперь уже не в рясе, а в строгом чёрном пиджаке с пальто поверх. Теперь он выглядел скорее как профессор университета, чем как служитель церкви. — Да, — ответил я спокойно, чуть повернувшись к нему. — Но, к сожалению, не всё удалось рассмотреть. Полагаю, нам придётся продолжить поиски. Разумеется, если вас это не затруднит. Он остановился у одной из скамеек, прислонился к ней рукой, и пламя ближайшей свечи качнулось, отражаясь в его глазах. — Напротив, — произнёс он мягко. — Я сочту это подарком на грядущее Рождество, если ваши поиски продлятся дольше, чем вы планировали. В наши времена редко встречаются люди, которым интересна история. Софи, стоявшая рядом, решительно шагнула вперёд. — Мы могли бы ненадолго задержаться здесь? — спросила она, глядя прямо на него. — И я всё же не отказалась бы от чая. В архиве холодно как в могиле. Я едва удержался от того, чтобы не усмехнуться. Её слова прозвучали с той смесью наивности и вызова, которую она умела выдавать инстинктивно, не думая о последствиях. — Разумеется, — сказал он, всё тем же мягким голосом. — Признаюсь, я сам предпочёл бы провести этот вечер у огня. Сегодня такая ночь, когда холод будто живёт в стенах. Он обернулся, и жестом пригласил нас следовать. Софи бросила на меня короткий взгляд и в нём было любопытство. Я кивнул. Мы пошли за ним. Свечи стояли в кованых подсвечниках, и их пламя отбрасывало длинные, колеблющиеся тени на стены. Запах ладана становился всё гуще, будто туман, от которого кружилась голова. — Вы давно путешествуете? Удивительно, что дорога привела вас сюда, в окрестности, где редко встретишь странников, — сказал он через плечо, когда мы подошли к двери. — Более двух лет, — ответил я коротко. — В дороге меньше случайностей, чем кажется. — Интересное мнение, — усмехнулся он. — Многие полагают, что дорога — это испытание. — Всё зависит от того, кто идёт, — произнёс я, глядя ему в спину. — И с кем. Георге обернулся. — Тогда, быть может, вы не случайно оказались здесь, — сказал он. — Многие приходят в дом Бога не искать, а быть найденными. Я не ответил. Он открыл дверь, и в лицо хлынуло тепло. Внутри действительно горел камин, пахло травяным чаем, смолой и чем-то едва сладким, тянущим. Софи первой переступила порог, и когда её фигура оказалась в свете огня, Георге будто потерял ко мне всякий интерес. На долю секунды его взгляд прошёлся по спине Софи. Я вошёл следом, медленно, позволив двери закрыться. — Интересно другое, отец, — сказал я спокойно, — вы ведь говорили, что здесь служите один. Но, по-моему, это место слишком большое для одиночества. Он посмотрел на меня с лёгкой, почти извиняющейся улыбкой. — Вы удивитесь, Том, как много живых может скрываться среди мёртвых. Софи села ближе к камину, потирая руки. Отец сразу же налил нам чай в старый чайный сервис. Я же не сводил глаз с его лица. И впервые за всё время паломничества по святым местам, я подумал, что, возможно, именно здесь я наконец найду то, ради чего пересёк полконтинента. Не пей чай, грей руки и подноси чашку к лицу, — произнёс я в голове Софи. Она чуть повела плечом, давая понять, что услышала. Пальцы, едва заметно дрожащие от холода, обхватили чашку. Пар поднимался ровной струйкой, касался её лица, и я видел, как кожа на скулах вновь начала розоветь. Я поболтаю с ним и отвлеку, а ты пока залезь в его голову, — услышал я её мысленно, уже чувствуя, как раздражение скользнуло под кожу. Командный тон, этот её дерзкий полушёпот мысли, будто она снова забыла, кто из нас умеет думать стратегически. Я уже собирался ответить, но она опередила меня, заговорив вслух. — Вы столь юны, а уже имеете приход, — произнесла она, чуть наклонив голову, словно невзначай. — Господь даёт силы каждому в своё время, — ответил он. Уголки губ приподнялись, и на лице отразилась лёгкая тень самодовольства. Софи улыбнулась, склонила голову чуть набок, и в её голосе промелькнул холодный сарказм: — Боюсь, я не сторонница такого подхода, отец. Я атеистка до глубины своей грешной души. Я почувствовал, как его внимание сместилось, как взгляд скользнул по её губам, по линии шеи, по пальцам, что держали чашку. Это длилось всего долю секунды, но этого было достаточно, чтобы я вошёл в его разум, пока он был отвлечён. Привычное ощущение прорыва: холод, будто входишь в воду, отражающую чужие мысли. Только вместо привычного шума была тишина. Я продвинулся глубже, и встретил белое пространство, без теней, без текстуры, как комната, где кто-то недавно вымыл стены, стёр всё до блеска. И чем глубже я нырял, тем отчётливее понимал, что это не отсутствие мыслей. Это идеальный порядок. Я шагнул дальше, сосредотачиваясь, и вдруг вспышка. Церковь. Лица прихожан. Кресты, иконы, воск. Он двигался между ними, как тень, и всё, что было в его разуме — это повторяющиеся ритуалы: служба, разговоры, молитва, ладан, мертвецы в гробах. Без эмоций, без внутреннего сопротивления. Фанатизм, сведённый до механизма. И всё же… в этой ровной бесстрастности появился один живой импульс. Зелёные глаза Софи, что сейчас сидела напротив него. Она мелькала в его сознании вспышками. Я вышел из его головы резко, словно выдернул себя из вязкой воды, и выдохнул сквозь зубы. Вкус ладана стоял во рту, металлический и мерзкий. Он сидел у камина, чуть склонившись к ней, глядя мягким, внимательным, почти жадным выражением. Я понял, что он был очарован. Не просто пленён её красотой, он видел в ней не женщину, а знак. Откровение. — Что-то не так, Том? — спросил он, заметив мой взгляд. Голос его был спокойным. — Напротив, — ответил я, садясь ровнее. — Всё более чем в порядке. Он кивнул, а Софи, не отрывая взгляда от пламени, тихо провела пальцем по краю чашки. Ну? — услышал я её в голове. Он чист, — ответил я мысленно. — Идеально чист. Но ты ему понравилась. Она не двинулась. Только губы её чуть дрогнули. Я посмотрел на Георге. Он всё ещё сидел в своём идеальном спокойствии, но где-то в глубине его глаз мелькнуло нечто… нечеловеческое. Как отблеск огня на мраморе.