Уроборос

Угодья Дома Реддлов

7 августа 1952 года

Она шла за мной тихо и аккуратно, словно змея, хотя сама, наверное, не отдавала себе в этом отчёта. В каждом её шаге ощущалась нечто такое, что всегда появляется у людей, которые вынуждены слишком долго находиться вблизи того, кто сильнее их по определению. Это притяжение и инстинктивное сопротивление, которые смешиваются в особую, ни на что не похожую насторожённость. И всё же она шла следом, не задавая лишних вопросов больше. Дом Гонтов, или скорее хижина, давно превратился в полуразвалившийся сарай среди зарослей тиса и крыжовника, что стоял недалеко от пруда вниз по холму. Последний раз я был здесь слишком давно, переносил магию, книги, хранил остатки родовой силы в дом на вершине холма. С тех пор хижина не изменилась. Я не ждал, что найду что-то новое, но шёл туда намеренно. Она слишком многое себе позволила и теперь должна понять, каковы на самом деле границы. Её поведение, эта легкая, почти бесшабашная игра с платьем, песнями, попытками вызвать во мне что-то человеческое… всё это раздражало. Я знал, что она не читала дневник полностью, иначе её реакция была бы совсем другой, когда я в лоб рассказал о родстве со Слизерином. И всё же она была опасно близка к тому, чтобы нарушить очередную границу. Ещё шаг и пришлось бы принимать куда более жёсткие меры, но этой ночью вмешалась молодая змея. Неожиданный гость и именно он спас её от новой волны моей злости. А она просила убить свою спасительницу. Удивительно. Мы добрались до самой хижины, и даже в полумраке можно было разглядеть на дверях высушенную шкуру змеи, закреплённую так, что она складывалась в идеальную букву «S». Я остановился на пороге, ощущая её дыхание где-то у плеча, и в этот момент она спросила: — Слушай, твой медальон… Он ведь тоже как-то связан со Слизерином? Я почувствовал лёгкий холод по коже, за этот вечер её близость вызывала во мне не только раздражение, но и странное удовольствие. Я резко повернулся к ней, с лёгкой усмешкой и подчеркнутой опасностью: — Кажется, ты начинаешь соображать, — произнёс я, вспоминая, как три года назад она глупо ляпнула, что буква «S» на медальоне означает сатану. — Жутковато тут, — пробормотала она, слегка отступив назад. Пусть лучше боится, чем продолжает безнаказанно бросать мне в лицо язвительные замечания или упрёки по поводу моего «порозовевшего лица». Пусть чувствует, что здесь всё принадлежит мне. Я повернулся к двери, провёл пальцами по выбеленной коже змеи и открыл её. В этот момент я твёрдо решил, что ей нужно напомнить, что любые её попытки узнать больше всегда будут упираться в меня, во всё, что я сам решу ей показать. И записи, и близость, и даже возможность видеть моё прошлое она может получить только тогда, когда я сам этого захочу. В нос ударил знакомый запах сырости, плесени, старых книг и змеиной кожи. Жизнь исчезла отсюда много лет назад, и разве что в последние месяцы иногда приходили маглы, искатели адреналина, чтобы сунуть нос в то, что не должно быть открыто для чужих глаз. Я вызвал Люмос и свет отразился от стен, на которых всё ещё висели высушенные шкуры змей. На полу валялась битая посуда, ржавое ведро, кое-где виднелись небольшие, ещё живые змеиные гнёзда. Эти твари, в отличие от людей, всегда возвращались туда, где хоть когда-то чувствовали покой. Я слышал, как она замерла на пороге, не решаясь идти дальше, и в её дыхании сквозил тот самый страх, который был мне особенно дорог. Дверь за ней захлопнулась со скрипом, отрезая нас от внешнего мира. — Какой кошмар… — выдохнула она шёпотом, почти теряясь в тени. Я не ответил сразу, стоял посреди собственного прошлого, среди разложившихся символов рода, который когда-то владел и этим домом, и этими полями, и половиной магической Британии. Я медленно повернулся к ней, позволяя себе насладиться этим моментом тишины, моментом абсолютной власти. — Не нравится? — спросил я негромко, лениво наведя палочку на неё. Свет Люмоса выхватывал из тьмы линии её лица, тени на груди и напряжённые пальцы на подоле платья. — Чистая кровь, конечно, может и была в Слизерине, — сказала она тихо, глядя не на меня, а куда-то вглубь комнаты, — но что-то… как-то грустновато здесь. — Она едва заметно поёжилась, как будто только сейчас осознала, что стоит в самом сердце забытой, проклятой магией, дыре. Я медленно провёл палочкой по воздуху, пока свечение не усилилось, высвечивая древние письмена и змеиную чешую в тёмных углах. В этот момент в хижине резко что-то щёлкнуло, и из глубины комнаты, словно из могилы, разнёсся голос, похожий на отголосок давно минувших столетий: — Грязнокровка! Слово прозвучало как проклятие, от которого стены, казалось, затряслись, а пол под ногами стал холоднее. Голос был наполнен не просто презрением, но и каким-то вечным застарелым отвращением, перед которым бессильны любые современные привычки и защитные заклинания. Софи замерла, на её лице появилась выражение ужаса, в котором мгновенно смешались стыд, бессилие и первобытный страх. Она побледнела ещё сильнее обычного, пальцы сжались в кулак, а по губам пробежала лёгкая дрожь. Несколько мгновений она не могла вымолвить ни слова, только переводила взгляд с тёмного угла к закрытой двери, потом снова на меня, как будто искала у меня защиты или объяснения, что происходит. Я молчал, позволяя ей прочувствовать атмосферу места, ту тяжесть прошлого, которую я привык воспринимать как часть себя. Мне не нужно было объяснять ей, что голос этот был не случайным, что здесь даже воздух помнил свою кровь и её недостатки. — Кто это? — наконец выдохнула она, голос был хриплым. Я медленно облизал уголок губы, чувствуя, как внутри поднимается волна ледяного спокойствия. Подошёл к камину, провёл свободной рукой по шершавой, закопчённой кладке. В этот момент палочка едва заметно дрогнула, и в тусклом свете на стене обозначился контур дубовой рамы, изящно инкрустированной серебром, которую я сам когда-то спас от окончательного разрушения, усилив защитными чарами от любопытных маглов. Она подошла к картине, встав рядом со мной. Я поднял палочку, и в свете полотно заиграло живыми красками. Перед нами, в кресле из тёмного дерева, восседал сам Салазар Слизерин. Волосы у него были чёрные, вьющиеся, слегка растрёпанные, а глаза, цвета лесного мха, будто бы светились изнутри. В его чертах читалось и презрение, и гордость, и некая холодная отстранённость, которая всегда отличала великих магов прошлого. Он осуждающе смотрел прямо на нас, будто только что проснулся от многовекового сна и вновь готов судить непрошеных гостей. Я чувствовал, как в этот момент пространство между мной и Софи стало плотнее, тяжелее. Портрет хранил не только магическую память рода, но и часть той силы, которой теперь владела и она. Голос из портрета раздался вновь, медленно, с особой интонацией, будто человек с того берега времени изучал нас через призму своей непоколебимой идеологии: — Каждый, кто переступает порог моего дома, обязан помнить, что кровь — это ключ к силе, а смешение путь к забвению. Софи невольно попятилась, но взгляд её зацепился за мои глаза, и я увидел в ней ту внутреннюю борьбу, которую она вела с самого нашего знакомства. Здесь, перед лицом моей родовой магии, любой вызов терял свою дерзость. — Он… он слышит нас? — прошептала она, не решаясь больше приближаться к портрету. — В каком-то смысле, да. Память его рода живёт дольше, чем его собственная плоть. Прошлое всегда ближе, чем кажется. Я почувствовал, как внутри меня разгорается то ледяное спокойствие, которое всегда приходило в моменты абсолютного контроля. Сегодня её любопытство, её страхи и даже её ревность больше не будут вне моей власти. И если она захочет вновь узнать хоть что-то о медальоне, о магии и крови, обо мне, она сможет получить это только через меня, только так, как я сам решу ей показать. — Твой медальон… — снова произнесла она, голос дрожал, — он тоже был у него? Я медленно провёл пальцем по инкрустации рамы. — Это — наследие, — ответил я спокойно, — и наследие не выбирают. Его можно только принять или навсегда остаться чужим. Свет Люмоса угасал, оставляя в комнате только дыхание прошлого, только запах сырости и тяжесть родовой магии. Она едва слышно выдохнула. — Том, — прошептала она, — давай выйдем? Мне… мне не хорошо... Пожалуйста. Я не сдвинулся с места. Мы только пришли, и я не собирался позволять ей так легко ускользнуть от того, что должно было быть сказано. В её голосе была не просто тревога, что-то в ней сломалось, вся её вечерняя бравада рассыпалась в прах. — Мы ведь только пришли, — сказал я, и в темноте мой голос прозвучал куда строже, чем я рассчитывал. — Том, правда… стены давят… — промямлила она, и я уловил, как в темноте её плечи поникли. Она была на грани, её дыхание участилось, и даже в тусклом свете, что пробивался сквозь грязное окно, я видел, что её становилось плохо. — Стены? Вряд ли, — отозвался я и медленно сделал к ней шаг, отложив палочку, оставив нас во мраке, где тьма стала ощутимой, почти вязкой. — Ты читала мой дневник, — сказал я глухо, и на эти слова она вздрогнула всем телом. Её дыхание стало быстрым и не было больше ни вызова, ни бравады. Теперь передо мной стояла Софи, сброшенная до самой своей уязвимости, до страха, который был честнее любой лжи. — Я… я только последнюю страницу прочла… — выдохнула она, и голос предательски дрогнул. — Ты две недели жил так, будто меня нет… — Что же ты искала в моих записях? — спросил я тихо, чувствуя, как раздражение и желание смешиваются внутри меня с мучительной жаждой контроля. Вчера я мог позволить себе потерять над ней власть, сегодня же наслаждался тем, что у неё не осталось иного пути, кроме как признаться, как отдаться мне даже в своих слабостях. — Хоть что-то… хоть какой-то ответ, — пропищала она, почти срываясь на плач. Её пальцы вцепились в мой локоть, она смотрела на меня снизу вверх, и в лунном свете от окна я ясно увидел на её лице беспомощную мольбу, которую так хотел вызвать. Внезапно пространство сотряс крик портрета, голос Салазара вновь разнёсся по хижине, как удар хлыста: — ГРЯЗНОКРОВКА! Софи вцепилась в меня обеими руками, сжалась, будто этот старинный призрак мог раздавить её одной только ненавистью. Она зажмурилась, и я услышал шёпот, полный ужаса: — Идём… прошу, идём… — голос её дрожал, но я не сдвинулся. Она сама нарушила правила, сама пошла за мной и теперь получает по заслугам. Я медленно провёл рукой по её плечу, давая понять, что никакой выход отсюда не будет лёгким, и вообще не будет возможен до тех пор, пока она не усвоит то, что я хочу вложить в её память навсегда. — И что же? — спросил я, наклоняясь к её уху, — ты нашла то, что искала? Она попыталась взять себя в руки, глотнула воздух, но голос всё равно дрожал. — Да… точнее, нет. Я искала записи о других и… мне не стало яснее, что это всё значит, — пробормотала она. Я видел, как признание давалось ей трудно, но она не могла больше врать, даже самой себе. Я молчал, прислушиваясь к этой исповеди. В её голосе не было лжи, только растерянность перед огромным и чужим миром, в который она пришла сама. — Том… я ведь не могу это контролировать… — её голос сломался. — Я всё время думаю, что вот ещё шаг, и… что-то внутри меня взорвётся. Даже сегодня, когда ты вернулся, я… Я знаю, ты считаешь, что ревность — это только чувства, а между нами их быть не может… Но я клянусь… я… — она сбилась, голос стал прерывистым, наполненным отчаянием и, возможно, впервые за всё это время, надеждой, что я услышу её. Но я не дал ей договорить. Мне не нужны были оправдания. — Назови моё имя, Софи, — тихо приказал я. — Том… — выдохнула она, почти беззвучно, но этого было достаточно. — Не верно, София, — проговорил я негромко, подчёркнуто холодно, наблюдая за тем, как на её лице сменяются слёзы, попыткой взять себя в руки. Она боялась не только змей и пауков, я знал это с первого дня, когда она появилась в моём доме. Тьма вызывала у неё ужас, которым пугает детей, как древние сказки. Сейчас это был не просто страх за себя — это был страх потерять контроль передо мной, перед прошлым, перед домом, где каждая тень хранила воспоминания о боли. — Лорд… Волдеморт, — наконец выдавила она, и в этих двух словах была покорность, страх, желание уйти из этой ловушки, и вместе с тем, осознание, что выбора у неё вновь не осталось. Я зажёг Люмос, возвращая в помещение немного света. Свет лег на её лицо, и я увидел, как широко раскрыты её глаза, как она обхватила себя за плечи, пытаясь сдержать дрожь. Именно так она и должна выглядеть. Не вызывающе, не дерзко, а сломлено, смиренно, в том состоянии, где уже невозможно строить из себя хищницу. — Чем схожи Лорд Волдеморт и Салазар Слизерин? — спросил я холодно, понизив голос до опасного шёпота, заглядывая ей в глаза, не давая ни малейшей передышки. Она сложила брови домиком, будто искала выход, искала в моих словах хоть какую-то подсказку. — Кровью… вы оба сильны… — проговорила она, едва слышно, с затаённой надеждой, что правильный ответ даст ей свободу. Но в этот момент её слова, вместо того чтобы удовлетворить, вызвали во мне едва сдерживаемый всплеск желания показать, что никакая покорность не избавит её от того, что я задумал. — А различия? — спросил я медленно, не отрывая взгляда. — Знаешь, чем я отличаюсь от него? София отступила на шаг, будто ища опору у стола позади неё, но не посмела отвести взгляда. Я видел, как мысли скачут у неё в голове, как она отчаянно ищет правильные слова. — В легендах, София… — я вложил в голос всю ледяную волю, — Разница в легендах. Моя легенда отлична от его. И признаюсь, чем больше ты таскаешься со мной, тем больше я убеждаюсь, что твой обет был верным решением. Ни одна душа не вправе говорить обо мне так, как я бы не хотел. Ни одна тварь не смеет рассуждать, не имеет права осуждать меня или даже пытаться объяснить мою сущность словами, заимствованными из чужих глупых голов. — Я сделал паузу, позволив ей прочувствовать весь вес того, что говорю. — Я сейчас упаду, клянусь, мне плохо, — прошептала она, оседая на стол, будто хотела исчезнуть из этого места, где все дышит прошлым, страхом, ненавистью и властью, с которыми невозможно справиться одними только словами или чувствами. — Упадёшь и змеи сожрут тебя, — сказал я безо всякого сочувствия, даже без обычной насмешки, глядя на неё с холодной отстранённостью. — Здесь всё в их гнёздах. Твоя ревность, твои попытки выставить меня глупым идиотом, которого можно обмануть дешёвой бравадой, выдумками, ложью о зелье или сыворотке — всё это ты должна оставить здесь, в этих стенах. — Я говорил негромко, но каждое слово было для неё приговором, чётким, словно высеченным на этих сырых камнях, где мои предки переживали и больший ужас, и куда более опасные игры. Она начала плакать, подбородок дрожал, плечи обмякли, словно сама она стала ещё меньше, ещё беспомощнее в полумраке гнилой хижины, где каждый скрип, каждый её взгляд на змеиные шкуры на стенах только усиливал ощущение безысходности. Я закрыл глаза, позволяя себе короткую паузу, чтобы сдержать собственный жар, который поднимался внутри, не столько от её слёз, сколько от той непримиримости, с которой она сопротивлялась очевидному. — Раз уж мы здесь, — сказал я наконец, медленно открывая глаза и снова возвращаясь в эту ночь, в этот проклятый дом, где всё подчинено памяти о Салазаре, — я расскажу тебе легенду о Салазаре Слизерине. Но я расскажу её так, как вправе делать только тот, кто носит его наследие. — Я резко взмахнул палочкой и весь хлам на столе за её спиной исчез в одно мгновение. — Садись на стол, — указал я на стол. — И прекрати так вызывающе плакать. Иначе ничего не услышишь, а тогда не стоит вообще быть здесь. Она зажмурилась и почти запрыгнула на стол, стараясь поднять ноги как можно выше, чтобы не соприкасаться с полом, где могло притаиться всё, что страшило её с детства. — Величие порождает зависть, зависть возбуждает злобу, злоба плодит ложь. — Я говорил медленно, чётко, наблюдая, как она всматривается в меня, как в её взгляде отражаются и страх, и отчаяние, и острое желание понять, что происходит вокруг, найти хоть что-то устойчивое в потоке моей речи. — Но я не завидовал ему, не пытался стать новым Салазаром. Я искал смыслы, и я их нашёл. Он жаждал не просто власти или поклонения. Его одержимость была иной, он искал чистоту крови в волшебном мире, стремился создать круг избранных, где магия была бы не привилегией случая, а наследием, дарованным самым достойным. — Я сделал паузу, подходя к окну, и в лунном свете казалось, будто стены позади нас стали ещё уже и мрачнее. — Когда его взгляды стали слишком громкими, слишком неудобными, его решили убрать. Но знаешь, что стало последней каплей для остальных основателей и великих магов того времени, Софи? — Я обернулся, задержав на ней взгляд, чувствуя, как напряжение между нами становится почти осязаемым. — Он считал, что своей силой нужно делиться. Не слепо, не с любым, а только с теми, кто выживает, кто проходит испытание. Вот что довело до бешенства других: его щедрость, его абсолютная уверенность в собственной правоте. — Делиться? — переспросила она дрожащим голосом, глаза её были полны ужаса и одновременно затянуты какой-то обречённой увлечённостью, которую невозможно было не заметить. Я чувствовал, как магия между нами накалилась до предела. — Например, он использовал змей для поиска сильных волшебниц, — сказал я, глядя ей прямо в глаза, чтобы не оставлять сомнений ни в одном слове. — Змеи кусали женщин, и если они выживали, Салазар давал им своё семя. Так к закату своей жизни он оставил сотни детей, София. Сотни. Но я не уверен, что из всей этой сотни остался кто-то ещё, кроме ветки Гонтов. — Я говорил спокойно, будто рассказывая исторический факт, но видел, как она съёжилась, как её ладони сжались на висках, а лицо спряталось за пальцами. — И именно благодаря этой идее о сильных, я спустя века стою на этой земле. Я сильнее всех магов, что бродят на этой проклятой земле, тратя свою силу на суету и дрязги, не понимая, для чего они рождены. Его идеи были настолько сильны, что даже если выжил один, то этого достаточно, чтобы оправдать его путь, — продолжил я, голос стал тише, в нём появилась металлическая жёсткость. — Но этот путь не мой, я понял это ещё в школе. Мне не нужно наследие для моей цели. Я не ищу в этом ни смысла, ни удовольствия, ни спасения. Всё это для меня всегда было лишь химерами, удобной ложью. Я сделал шаг ближе, надавив на неё не физически, а магически, ощущая, как страх и покорность перекатываются внутри неё волной. — Ты неправильно ответила на мой вопрос, — продолжил я медленно. — Кровь у нас с ним уже разная, София. Но мы с ним похожи в одном. Мы верим в свои идеи и готовы сделать всё, чтобы добиться цели, какой бы не была цена. В этом и есть суть истинного пути. В силе воли и решимости идти до конца. Я ждал, чтобы она услышала это, не перебивал её больше и не позволял себе ни тени смягчения. Сейчас ей нужно было понять, что ни страх, ни жалость, ни даже любовь не спасут её. Она облизнула пересохшие губы, взгляд её метался между мной и тяжёлой, вязкой тьмой комнаты. Голос её был тихим, едва различимым: — Мне плохо… Она снова обняла себя за плечи, сжалась, словно собиралась исчезнуть в собственной коже, и на мгновение замерла в нерешительности, не зная, как спрятаться от давящего воздуха хижины, от портрета Салазара и, главное, от меня самого. — Развернись, — сказал я твёрдо, не повышая голоса, но вкладывая в эту команду всю неоспоримую власть, которую она знала за мной. Она сжала губы, мотнула головой: — Нет, я не могу, я боюсь, я… — Немедленно. — Я перебил её, уже почти прошептав, наклоняясь вперёд, чтобы встретиться с её зрачками, в которых отражалась паника. — На столе нет змей. Развернись, Софи. Это был не вопрос и не просьба, её тело понимало это прежде разума, и дрожащими руками она медленно развернулась на коленях, оказываясь лицом к портрету Салазара. Я видел, как она пыталась сдерживать слёзы, как грудь поднималась судорожно. Я подошёл вплотную, положил ладонь на её талию, почувствовав хрупкость её костей под пальцами, и медленно притянул к себе, чтобы каждая мышца её тела ощущала неотвратимость моей воли. Из‑под рубашки я вынул цепочку с медальоном и перебросил её через голову Софи, чтобы медальон лег ей на шею, соединяя нас и магически, и физически. Я почувствовал, как её тело напряглось, как ноги в туфлях повисли в воздухе, а зад прижался ко мне так плотно, что даже через ткань одежды она могла почувствовать моё возбуждение. Я поставил руки на стол перед ней, создавая для неё замкнутое пространство, и подался корпусом вперёд, прижимая её всё крепче к себе. Она вынужденно прогнулась, чтобы выдержать мой напор. И каждый её вдох, каждый беспомощный жест руками, когда она пыталась найти опору рядом с моими ладонями, только усиливал ощущение контроля, зависимости и близости. — Почувствуй магию, София, — произнёс я ей на ухо, дыхание обожгло её кожу. — Она между нами. Нет никакой любви, никакой ревности, никакой слабости. Здесь только сила и магия. Только она. И она в нас, и между нами. Я провёл пальцем по кольцу на её руке, что связывало её со мной не только через магию, но и через ритуал, и историю. Я видел, как она сжала губы, как цепочка оставляет красную борозду на её шее, как её пальцы, белые от напряжения, цепляются за гладкую поверхность стола. Она пыталась справиться с потоком, который исходил от меня, с магической волной, с давлением тела, с твердостью в паху, с той смесью страха и желания, которую я так искусно умел вызывать и усиливать. В этот момент запах её кожи, влажный, с нотками магии, пота, следа от моей страсти и чего‑то ещё, почти безумного, ударил в голову сильнее любой смеси зелий. В памяти вспыхнули картины прошедшей ночи и вечера: её вскрики, её беспомощная покорность, её сумасшедшая дерзость, с которой она бросала мне вызов и тут же сдавалась, становясь частью моей магии. Я медленно поднял ладонь к её лицу, остановился у губ, задержавшись на мгновение. Голос был спокоен, ледяной, и именно от этого она содрогнулась ещё сильнее: — Плюнь. Я почувствовал, как в ней снова зашевелилось внутреннее сопротивление, с которым я сталкивался раз за разом. Она сжала губы, тянула время, и не сделала того, что я велел. Я не стал повторять приказ, а безмолвно поднял руку, нащупав холодную цепочку медальона между нашими шеями, и начал медленно, но настойчиво поднимать её вверх, заставляя выпрямиться, пока её спина вновь не стала ровной, а плечи не напряглись. Она коротко вскрикнула, инстинктивно ухватившись за медальон на своей шее, чтобы ослабить болезненное давление, но я не позволил ей сбежать. Я усилил натяжение, и через пару секунд она уже сидела передо мной с прямой спиной, полностью упираясь в мою грудь и пах. Я отстранился на шаг, убирая свои бёдра от её тела, и, не спеша, расстегнул ремень и брюки. Короткий металлический звук, ткань подалась под пальцами, я вытащил член, чувствуя нарастающее возбуждение не только от плотского желания, но и от абсолютной, безоговорочной связи между нами. — Ты хотела знать, где я был. — Я произнёс эти слова низким голосом, наклоняясь к ней ближе, чтобы дыхание касалось её шеи, чтобы каждый слог врезался ей в память. — Полезла в дневник, чтобы выяснить, нарушила границы, которые я выстроил между нами. Я двинулся вперёд, снова прижимаясь к ней, ощущая, как через тонкую ткань её нового, нарочито вызывающего платья, мой член упирается ей в зад, достаточно резко, чтобы она невольно вздрогнула, почти дернулась всем телом, словно в попытке сбежать, и тут же замерла, затаив дыхание. — Ты заявляла, — продолжил я ей в чувствительный изгиб шеи, где кожа тоньше и всегда пахнет смесью нашей магии, — что я вернулся порозовевший, будто вылез из чьих-то рук, будто был с другой, будто позволил себе слабость, которую сам же в тебе не терплю. Я намеренно говорил медленно, позволяя каждому слову впитаться в неё, разъедая привычные оправдания и гордость. Она осторожно убрала руки с цепочки медальона, отпуская его и он вновь начал впиваться ей в кожу, давить, оставляя след. Я отметил, как покорно она склонилась вперёд, опустив руки на свои бёдра, ладони были сжаты, будто в мольбе или готовности принять любое моё решение. Я провёл ладонью по её животу, медленно, с нажимом, чувствуя, как под кожей ходят мышцы, как учащается дыхание. Моя рука скользнула вверх, вдоль рёбер, едва коснулась её груди через платье и остановилась у её шеи, обвив её пальцами, сдавливая, чтобы она чувствовала и контроль, и власть, и моё терпение, что было на исходе. — Но правда в том, — тихо проговорил я, склоняясь к её уху, — что ни одна женщина, ни одна их глупая попытка соблазна, ни один фальшивый жест страсти не вызывали во мне ничего подобного, что я ощущаю сейчас, когда держу тебя здесь, в этом платье, в этой грязной хижине, наедине с моей магией. Я почувствовал, как она резко и судорожно выдохнула, её тело подалось назад. Она чуть повела бёдрами, будто неосознанно отвечая, впуская меня ближе, принимая не только мой приказ, но и саму суть того, кем она была в этот момент: объектом моей воли, носительницей части моей магии, тем, кто рискует собой ради одного взгляда, одного слова, одного прикосновения, которое делало всю её жизнь до этого ничтожной. Медальон холодил ей кожу, кольцо на пальце давило жаром, а мои пальцы на её горле говорили ей то, что сейчас, в этой тьме, она принадлежала мне больше, чем когда‑либо прежде. Я протянул руку от её шеи к губам, медленно и настойчиво, не давая ей ни шанса увернуться или перевести дыхание. Тепло моей ладони на её лице подчёркивало разницу в положении, а мой голос прозвучал почти мягко: — Давай, Софи. Ты ведь умеешь плеваться, как никто другой. Сейчас тебе это понадобится. Её губы были плотно сжаты, но я спокойно подождал, а затем поднёс пальцы ближе, позволяя ей почувствовать мой запах, мою власть, ту связь, что держала нас вместе в этом мрачном мире. Она чуть приоткрыла рот и плюнула в мою ладонь, по‑детски резко, но я почувствовал влагу, которую просил, и прикрыл глаза, впитывая это как ритуал, где её покорность была не только телесной, но и глубоко символичной. Я медленно сдвинулся ближе, второй рукой перехватил её за волосы у затылка, потянул их вниз и чуть в сторону, заставляя её голову запрокинуться мне на плечо, а лицо развернуться ко мне, так чтобы наши взгляды встретились. В этой позе цепочка медальона туго тянулась между нашими шеями, обводя нас и фиксируя оба тела в одной неразрывной окружности, как замкнутое магическое поле, в котором ни одна чужая сила не могла вторгнуться между нами. Я внимательно смотрел в её глаза, и в этот момент, чуть приглушая дыхание, плюнул на свою ладонь, добавляя свою слюну к её. Я видел, как она завороженно следит за каждым моим движением, как губы подрагивают от предвкушения или страха. Вторая рука играла с её волосами, перебирала их прядь за прядью, как будто я мог на ощупь выстроить новый ритуал, в котором она станет не просто женщиной рядом, а той, что всегда примет мои правила, мои привычки, мои границы. — Фините, — произнёс я и в тот же миг почувствовал, как её тело дернулось от магического отката. Заколдованное платье, в которое она вложила столько усилий, растворилось в воздухе, и на её теле осталась лишь плотная, чуть растянутая водолазка, и чёрные трусики, которые, кажется, тоже едва держались на бёдрах. Её ноги остались совершенно голыми, бедра, согнутые жесте мольбы, были обнажёнными, а всё, что ещё минуту назад отделяло меня от её тела, исчезло, оставив между нами лишь призрачную, хрупкую грань. Я ощутил, как мой член, освобождённый от последних преград, плотно упёрся в мягкую плоть её ягодиц, ощущая жар её кожи даже через тонкую ткань нижнего белья. Мгновение мы оба замерли в этой странной, интимной, почти ритуальной паузе, когда она, не выдержав взгляда, облизнула пересохшие губы, а в её глазах мелькнуло смущение, которое я искал. Она впервые за эту ночь по-настоящему покраснела, её щеки вспыхнули алым, её дыхание было дрожащим. — Ну и кто теперь покраснел, Софи? — прошипел я ей в ухо. Она отвела взгляд, но вместо того чтобы отпрянуть или начать оправдываться, лишь глубже вдохнула. Я склонился к её лицу, жадно впился в губы, на мгновение вкусив её дыхание, её тревогу, её пульсирующую в венах магию, и этот поцелуй был совсем не тем, что я позволял себе раньше. В нём не было осторожности или театральности, только сырой, почти животный голод, который я пытался глушить долгие месяцы. Сухой рукой я раздвинул её ягодицы рукой, плотно прижимая к себе, так чтобы она ощутила всю силу и твёрдость моего возбуждения. Затем зацепил пальцем край трусиков и, без всякой спешки, сдвинул их в сторону. Мой взгляд скользил по её обнажённой коже, по напряжённым мышцам, по изгибу спины, где всё было для меня подтверждением её готовности принимать меня так, как я требовал. Другой рукой, на которую она плюнула и на которой уже смешались наши слюни, я провёл по члену, растирая влагу по головке, чтобы не допустить ни малейшего сопротивления. И слегка отстранился, чтобы посмотреть на неё со стороны: волосы растрёпаны, глаза распахнуты, в губах дрожит полустон, а поза была уязвимой и в то же время вызывающей, как у женщины, готовой принять любой удар, но не уступить ни на миг. Я убрал руку с члена и поднял палочку, произнеся чистящее заклинание. Магия прошла по её телу тонкой волной, она вздрогнула, испуганно взвизгнула и чуть отпрянула, но цепочка между нами удержала её, не давая уклониться. Я зажёг Люмос и положил палочку на стол. — Мерлин… — прошептала она, всхлипывая, в её голосе смешались и испуг, и удивление, и предчувствие боли. Я схватил её бедро рукой, прижимая к себе крепче, и опустил голову на её плечо, вдыхая смесь пота, магии и остаточного страха. Я знал, что этот момент для неё значил больше, чем просто новая сцена. Он был про признание, про власть, про ту неизбежную цену, которую она готова заплатить, чтобы остаться здесь, со мной, в этом мрачном, затхлом доме, где даже легенды превращались в ритуалы. В этот миг между нами не было ни одной лишней детали. Только кожа, жар, слёзы, и моё право, завоёванное не просьбами, а волей, силой и неумолимой связью, которая держала её в этом мире даже тогда, когда страхи казались сильнее любого заклинания. — Посмотри на меня, — проговорил я низко, приближая своё лицо к ней так, чтобы не осталось ни тени, ни тумана между нашими взглядами. Мой медальон всё ещё касался её шеи, фиксируя нас в единой магической связке, и я ощущал, как её дыхание становится всё более хриплым и частым, каждый раз ударяя мне в скулу, напоминая, насколько всё сейчас реально, насколько остро и неотвратимо мы зажаты в этом круге. Я начал надавливать своим членом на её задний проход, медленно, но неумолимо, чувствуя, как сопротивление её тела вызывает у меня ещё больший прилив желания. Она напряглась, но я не дал ей отпрянуть. Я чувствовал, как её спина выгибается, как грудь поднимается навстречу моей ладони, когда я положил руку на её сосок, перекатывая его между пальцами, чередуя ласку с требовательной хваткой, и ощутил, как по её телу прокатывается волна мурашек. Её ноги дрожали, пальцы цеплялись за стол, и вся она балансировала на грани, не зная, куда отступить, чтобы не потерять себя. Чтобы проникнуть внутрь, мне пришлось чуть согнуть ноги в коленях, подстроиться под её рост и позицию. — Расслабься, Софи, иначе будет только хуже, только больнее. Она стиснула зубы, судорожно вдохнула, и я почувствовал, как мышцы её тела борются с желанием уступить, позволить себе стать мягче, податливее. Но страх и стыд не уступали так легко. — Знаю, что будет. Чёртова Мерлинова борода, какого дьявола?! — прохрипела она, и в голосе прозвучала ярость. Я чуть облизал уголок губы, не отводя взгляда от её затылка, чувствуя, как внутри меня всё сжимается в плотный, раскалённый ком. Моё желание сливалось с её страхом. — Ты ослушалась меня, и хотела просто «переспать и уснуть»? — спросил я, специально выдерживая паузу, чтобы каждое слово проникло в неё как приказ, как вызов. Она попыталась повернуться, бросить на меня взгляд. — О, таком заранее предупреждают, и женщину готовят, как индюшатину на День благодарения, а не просто чистят изнутри бытовыми заклинаниями! — выпалила она, и в глазах её блеснула молния возмущения, смешанная с паникой, желанием и уязвимостью. Я чуть усмехнулся, наклоняясь ближе к её волосам, ощущая, как они щекочут мои губы. — Ты не индейка, Софи, — тихо прошептал я, — и здесь нет ни одного гостя, ради которого стоило бы притворяться. Ты знаешь, чего хочешь и я тоже. Я провёл ладонью вдоль её спины, мягко поглаживая, чувствуя, как её тело постепенно сдаётся моему ритму, как напряжение уступает место осторожному, тревожному предвкушению. Я отпустил её грудь и скользнул ладонью по животу, чуть ниже, чтобы дать ей опору и уверенность, а другой рукой продолжал держать член. Медальон не позволял ей вырваться из этой сцены. — Я хочу ощутить, как ты принимаешь это. Здесь и сейчас. — проговорил я, настойчиво, не давая ей ни единого шанса сбежать в свой страх или шутку. Её дыхание стало прерывистым и более шумным, когда я медленно вошёл в неё головкой члена, продолжая гладить живот, чтобы сбить волну боли, помочь ей расслабиться и впустить меня глубже. — Расслабь мышцы, — тихо, но твёрдо произнёс я ей прямо в затылок, позволяя своему дыханию смешаться с её запахом. Моё тело находилось так близко, что каждый мой вздох отдавался горячим движением у неё в затылке, на плечах, вдоль позвоночника. — Научись брать ответственность за то, что ты делаешь, когда решаешь играть не по моим правилам, — добавил я, не повышая голоса. Она едва слышно всхлипнула, будто в груди застряла не только тревога, но и злость, бессилие, напряжённое желание доказать мне, что она способна справиться и с этим испытанием. Я чувствовал, как её тело вновь напрягается, мышцы будто каменеют, и даже мой выдох, что вырывался у меня изо рта, не мог растопить этот панцирь. Я провёл пальцами по её талии, медленно, терпеливо, чуть расслабляя хватку, чтобы не спровоцировать новый приступ страха, а наоборот, дать ей пространство для дыхания. — Мерлин, откуда ты только знаешь, как нужно… — выдохнула она едва слышно, сквозь напряжённые зубы, будто это признание давалось ей с трудом. В её голосе скользнуло что‑то, напоминающее почти благоговейный ужас перед тем, как далеко я могу зайти. — Ты думаешь, я просто наблюдаю за тем, как ты ведёшь себя назло мне? Ты ошибаешься, Софи, — произнёс я низко, чуть наклонившись к её уху, чтобы каждое слово звучало, как заклятие. — Ты сама, своими словами и поступками, вызываешь во мне то, что потом не можешь контролировать. Но именно так я и учился. Именно через таких, как ты, упрямых, наглых, тех, кто вечно проверяет пределы дозволенного. Я медленно надавил на её ягодицы, чуть раздвигая их шире, чтобы было удобнее войти в неё глубже. Ощущение её тесноты, неподатливости только раззадоривало меня сильнее, и я продолжал двигаться осторожно, не отпуская, но и не напирая с силой. — Ты больше не можешь притворяться, не можешь отшучиваться. Здесь между нами нет ничего лишнего, только сила и уязвимость, желание и контроль. Я медленно продолжал входить в неё, наблюдая за каждым её изменением, за тем, как её дыхание становится рваным, как губы дрожат, и увидел в ней доверие, с которым она ещё не умеет справляться, но которое, несмотря на всю свою упрямую натуру, всё равно отдаёт мне. Я провёл ладонью по её щеке, мягко повернул её голову, чтобы она смотрела только на меня, а не на собственные страхи. Её стенки сжимали меня крепко, и всякий раз, когда я продвигался вперёд, её дыхание становилось чуть более сбивчивым, а пальцы белели, цепляясь за край стола. Во мне бурлило нетерпение после бесконечного дня, наполненного чужими вопросами, женскими интригами, изматывающими разговорами, я хотел не просто утешения, не простого разрядочного слияния, а финала, в котором я один диктовал бы ритм, устанавливал бы законы, разрушал и создавал заново, пока не останется ничего, кроме меня. На миг я встретился взглядом с портретом Салазара. Он, как всегда, смотрел с неизменной печатью презрения на лице. Десятки раз за прошедшие годы я приходил сюда, слушал его ледяные слова, его обвинения в «грязной крови», его упрямую веру в чистоту рода и магии. Но сейчас всё изменилось, впервые весь этот дом, вся эта сила принадлежит только мне. Не будет детей, не будет идеального магического мира, очищенного от смешения, будет лишь моя воля, моя магия, мой выбор. В этом мгновении мне показалось, что даже его взгляд, обычно колючий, холодный, вдруг стал внимательнее, как будто он впервые увидел не просто очередного потомка, а кого-то, кто сумел подчинить себе все страхи, всё наследие, всех предков. Я снова вернулся к Софи, её голос, затерянный в полуприглушённом шёпоте, донёсся до меня с явной просьбой: — Давай помедленнее. Её тело дрожало от напряжения, и я замедлил ритм, не потому что подчинился, а потому что я был близок к разрядке. Но я продолжал двигаться, позволяя себе не только физическую близость, но и то, что редко делал с кем-либо вот так. Я вошёл в её разум. То, ради чего я привёл её сюда. В это мгновение стены хижины растворились, в них больше не было прошлого и настоящего, только я и память, страхи, мысли Софи. Она сжалась, и я почувствовал, как внутри у неё все скручивается в плотный узел, как внутри меня стремительно нарастает ощущение желания, которое едва удерживалось гранями разума. Я не был осторожен, не выбирал деликатные маршруты в её сознании, я проник туда резко, точно так же, как сейчас входил в неё физически, смело и не оставляя ей пространства для сопротивления. Я видел, как она стоит перед моим дневником, держит его так, будто это её собственная вещь, читает строчки о Миллисент и ревнует, злится, чувствует себя обманутой и уязвимой. Я видел, как она подготавливается ко лжи, чтобы обмануть сыворотку правды и меня, своего мага, своего врага и спасителя одновременно. С каждым новым кадром, который я выхватывал из её памяти, я ощущал волны ярости и возбуждения. Я видел, как она с утра долго рассматривала на себе засосы, что я оставил прошлой ночью, как трогала их пальцами и вспоминала, как воевала сама с собой, пытаясь превратить водолазку в платье, что у неё получилось. Даже Дамблдор вряд ли смог бы пройти мимо, не похвалив бы её за такую уверенную трансфигурацию. Она могла бы быть выдающейся ведьмой, если бы не упрямство, не эта одержимость свободой, которая приводила её раз за разом ко мне. Между тем, я не прекращал движения и продолжал входить в неё, ощущая, как её тело сопротивляется, а потом поддаётся, как каждая новая уступка пробуждает во мне только больше желания сломать остатки её обороны. Я решился на шаг, который не совершал никогда прежде, и остался в её сознании, когда достигал пика. Это оказалось куда сильнее, чем я ожидал. Я знал, что это опасно для меня, но меня захлестнуло на границе боли и дикого, животного наслаждения. Я одновременно ощущал, как её тело изнутри сжимает меня, и как её разум колотится, словно раненая птица, наполняя меня шквалом чувств, в которых смешались любовь, страх, восторг и нестерпимая боль. Мои пальцы оставляли на её груди новые следы, а другая рука сжимала её за бедро, не позволяя двинуться ни на дюйм. Я начал двигаться быстрее, грубее, сжимая её так, словно хотел раствориться в ней, раздавить всё, что мешало нам быть единым существом. Я сливался с ней, чувствуя не только свой оргазм, но и панический восторг, который захлёстывал её. Кульминация накрыла меня и я кончил в неё, всё ещё удерживая сознание внутри её мыслей. Она начала задыхаться, и я резко осознал, что медальон на её шее душит её и она теряет сознание. Я выскочил из неё, быстро вытащил её голову из цепочки, медальон ударился о мою грудь. Я схватил её лицо рукой, и смотря прямо в остекленевшие глаза, ударил её по щеке. — Сентвен, очнись! — произнёс я, всматриваясь в её зрачки. Я осторожно провёл пальцами по её алой щеке, заставляя её дышать глубже, подталкивая к реальности.