Уроборос

Угодья Дома Реддлов

7 августа 1952 года

От лица Софи Сентвен

Я вдохнула резко, пульс стучал в висках и в горле, всё внутри дрожало, а в ушах стоял глухой звон смеси боли, страха, облегчения и чего‑то ещё, слишком дикого и беспощадного, чтобы описать словами. Он всё ещё держал меня за лицо, его пальцы сильные, прохладные, сжимали мою щёку, не давая упасть обратно в темноту. В этот момент я не могла даже вспомнить, как дышать, стараясь смотреть ему в глаза и не отводить взгляд. Том внимательно, почти бесстрастно, изучал меня, будто проверяя, осталась ли я в себе, и только после этого медленно отпустил, чуть коснувшись пальцем моей щеки напоследок, прежде чем выпрямиться. Он отошёл в сторону, не сказав ни слова, поднял палочку и одним жестом очистил себя, будто для него вся эта сцена была лишь этапом на пути к порядку, к привычному контролю, который всегда должен был оставаться на его стороне. Я всё ещё оставалась в той же позе, полуразвалившись на краю стола, босая, в одной водолазке, с дрожащими руками, свисающей с края задницей и голыми ногами, чувствуя, как внутри всё ноет и пульсирует, а по внутренней части бедра медленно стекает что‑то тёплое и липкое. Пульсация и жжение были почти невыносимы, я с трудом подавляла стон. С каждой секундой до меня всё отчётливее доходило, что он сделал со мной то, чего я ни разу не могла себе представить, и уж точно не думала, что когда‑то позволю это сделать с собой. Я молча смотрела на свои руки, сжимая край стола так, что пальцы побелели. — Больше никогда… — прошипела я едва слышно, не решаясь повернуться к нему и не зная, то ли я прошу, то ли угрожаю, то ли просто выдыхаю последние силы в этот вечер. Он мгновенно отозвался, не дав мне ни шанса закончить: — Больше никогда не лги, — произнёс он, и я вынужденно подняла взгляд, встречая его глаза. В его лице не было ни удовлетворения, ни сожаления, только отстраненность с лёгкой тенью триумфа, и странная пустота. Он уже застёгивал брюки, приводил себя в порядок, выглядел собранным и сильным, как будто не только выдержал это испытание, но и вышел из него обновлённым, очистив всё лишнее через мой крик, мою боль, моё тело. В этот момент вновь раздался тяжёлый, хриплый голос с портрета, что я старалась не замечать всё время, пока была в хижине. Его тембр был скрипучий, словно у старого дерева или человека, слишком долго проведшего в тени собственных воспоминаний: — Род — это петля, а не линия, Марволо. Один идёт вперёд, другой вбок, и тот, что вбок, оставляет след тише. Я вздрогнула и машинально подняла взгляд вперёд. Салазар Слизерин сидел в кресле с цепким, безжалостным взглядом, следил за каждым нашим движением. Я вдруг осознала, что он видел всё, видел, как меня брали на этом столе, видел, как я позволяла себя унижать, видел, как его потомок доказывает ему, что наследие — это не про кровь, не про детей, не про бесконечные чистые линии, а про власть, про силу, про тот мрак. Том стоял чуть сбоку, на мгновение задержавшись, чтобы взглянуть на портрет с прищуром, в котором читалось раздражение и, может быть, презрение к старым догмам. Я смотрела то на него, то на Салазара, не зная, куда деваться от этого чувства унижения и странного освобождения, которое приходило следом. Слова портрета эхом отдавались у меня в голове: петля, а не линия, словно напоминание о том, что я просто часть вечного круга, что никто здесь не может идти по прямой, ни он, ни я, ни даже великие предки. Всё снова возвращается к тому, кто сильнее, кто сумеет выжить, кто сможет принять всю боль, всю власть, всю тьму, и не сойти с ума. В этот момент Том повернулся ко мне, и я увидела в его взгляде ту же усталость, которая была во мне. — Это ты так считаешь. Но твой род закончится на мне. И это произойдет громче, чем всё то, что ты шипел когда-то, — произнёс Том, не сводя холодного, непроницаемого взгляда с меня, но обращаясь к Салазару. Его голос звучал глухо, сдержанно, но в этих словах ощущалась какая-то особая, почти жертвенная решимость. В этот момент он словно действительно говорил не столько со мной, сколько с теми тенями, что веками витали над этой землёй, с основателем, с самим понятием чистой крови, с призраком семьи, от которой он, несмотря на все усилия, так и не сумел до конца избавиться. Портрет ожил, краски словно загустели, и лицо Салазара двинулась к переднему краю полотна. Его взгляд стал пронзительным, полным древней усталости и чего-то мрачного, что передаётся только в голосах тех, кто действительно жил веками. — Самонадеянный отрок… — произнёс Салазар медленно, с той ледяной торжественностью, что свойственна людям, пережившим века. — Ты слеп и глуп. Придёт день, когда ты узришь, что путь один и слишком поздно будет оборачиваться, дабы различить тех, кого мог бы спасти, и тех, кого утратил без возврата. Я смотрела на них обоих, затаив дыхание, потому что не могла поверить, что действительно присутствую при разговоре, который разделяет века, имена и цели. В голосе Салазара звучала не только высокомерная грусть, но и странная тревога, и мне стало не по себе, как будто он говорил не только с Томом, но и со мной. С каждым, кто когда-либо пытался жить по своим правилам, вырваться из навязанной петли рода. В этот момент фигура Салазара медленно поднялась со стула, очертания стали чуть менее чёткими, словно он собирался уйти за пределы своей картины, спрятаться в темноте рамки. Его глаза задержались на Томе ещё на мгновение, в них, казалось, отразился весь масштаб одиночества. Фигура исчезла, остался только пустой стул. Я с трудом выдохнула. Тишина после этих слов показалась оглушающей. Я поймала себя на мысли, что впервые за всё время, проведённое с Томом, ощутила его не как неуязвимого мага, а как человека, на которого вдруг навалилась вся тяжесть прожитых им лет. Я перевела взгляд на Тома. Он стоял чуть в стороне, сжав кулак так, что побелели костяшки пальцев, губы плотно сжаты. На его лице застыло то выражение, в котором смешивались злость, раздражение, но в первую очередь упрямство и холодное осознание собственной изоляции, своего выбора. — Нужно будет сжечь этот дом однажды, — глухо проговорил он, будто самому себе, но его голос эхом прошёл по пустому пространству хижины, скользнул по стенам, по старому столу, по портрету, который больше не отвечал. Он развернулся и вышел из дома. Я почувствовала, как меня пробирает дрожь, ощущая, как боль после его прикосновений и вся тяжесть последних минут прокатываются по телу холодной, мутной волной. Ноги дрожали и были затёкшими настолько, что я почти не чувствовала их под собой. В каждом движении отзывались уколы и ломота, будто внутри меня жили все те змеи, что скользили по полу этой хижины. Я оперлась рукой о край стола, стараясь удержать равновесие, и позволила себе коротко рассмеяться, потому что на фоне того, что сейчас происходило между нами, любой, даже самый жестокий, момент был лучше, чем неизвестность. Я аккуратно соскользнула со стола, внутренне сжавшись от того, как внизу разлилась резкая боль в промежности и пояснице. Проклятый стол, проклятая хижина, проклятая кровь — всё казалось чужим и одновременно странно привычным. Я оглянулась на портрет Салазара, всё ещё пустой, тёмный. Его больше не было, но в комнате остался его взгляд, его суд, его проклятие. В комнате было по ночному холодно, сквозняк шевелил пыль на полу, и с каждым шагом я всё больше ощущала себя выброшенной за пределы своего тела. Я медленно добралась до двери, чувствуя, как щиколотки подгибаются, а на локтях остались следы грязи, которой в этой проклятой хижине до чёрта много. Я вцепилась в косяк двери, пару секунд не решаясь сделать шаг дальше, потому что страх начал накатывать с новой силой. Тьма вокруг дома была почти полной, только лунный свет резал землю и деревья серебряными лентами. Том уже ушёл вперёд, я увидела его тёмную фигуру у кустов тиса, где он стоял, сложив руки за спину, с каким-то холодным отрешением глядя на свой дом на холме. Я не знала, о чём он сейчас думает, но чувствовала, что сегодняшняя ночь что-то в нём изменила, как изменила и меня. Я медленно, осторожно прошла по мокрой траве, каждый шаг отдавался болью, но я шла упрямо, потому что не могла позволить себе выглядеть слабой в его глазах. Остановилась рядом, обхватив себя руками и какое-то время просто смотрела, как он молчит, будто не замечая моего появления. — Так ты расскажешь, где был сегодня? — наконец выдохнула я, стараясь вложить в голос больше вызова, чем упрёка, словно не было между нами этих тяжёлых минут. Даже сейчас, даже после всего, что произошло, я не могла отказаться от права знать, где он был, к кому ходил, что делал, как будто этим могла отстоять часть собственного достоинства, сохранить остатки контроля. — Я был у Миллисент, а затем гостил у Мордекая, — произнёс он, не поворачивая головы, не смотря на меня. Голос его был ровным, сухим, будто не говорил он только что мне эти вещи, будто не приказывал ломать себя ради его воли. Я стояла в этой тени, дожидаясь, когда он посмотрит на меня, когда скажет ещё что-то, что разрежет воздух между нами. Сердце стучало слишком громко, хотелось закричать, броситься куда угодно, только не стоять рядом, не быть частью этой холодной, почти обречённой сцены. Но он молчал, и я вдруг почувствовала странное облегчение, пусть хоть так, пусть хоть этими короткими, честными ответами, но он признаёт моё присутствие, не вычёркивает из круга своих вопросов и решений. Я смотрела на него, на эту напряжённую линию плеч, на тёмные, чуть вздёрнутые к вискам волосы, на профиль, в котором читались и отчуждение, и невыносимое упрямство. — Знали бы они на что ты способен, вряд ли бы пустили дальше порога дома, — пробормотала я, не сдержавшись, больше для себя, чем для него. Том медленно повернул голову, посмотрел на меня холодным, проникающим до самой сути взглядом, в котором было признание того, что я всё ещё здесь, что я всё ещё его спутница, даже если мне досталась эта роль ценой всего, что у меня было раньше. Он протянул мне свой пиджак, чтобы я прикрыла голые ноги. — Мир всегда платит свою цену за знание, — тихо сказал он, чуть склонив голову. — Не каждый готов к тому, чтобы встретиться с правдой, Софи. Ты сегодня была ближе к ней, чем все остальные. Это уже больше, чем получают многие. Я почувствовала, как дрожь уходит, как в теле появляется тихая, упрямая сила, и даже боль, которой были полны все мои мышцы, казалась теперь только напоминанием о том, через что я прошла. Я стояла рядом с ним, на мокрой траве, под лунным светом, среди теней его прошлого и своего страха, и знала, что уже не смогу быть прежней, не смогу жить иначе.

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

8 августа 1952 года

От лица Софи Сенвтен

Я сидела на кровати, тяжело дыша, и с трудом приходила в себя после ночи, которую хотелось бы забыть, но не забыть уже никогда не удастся. Тело ныло от кончиков пальцев до затылка, каждая мышца, каждое сухожилие отзывалось тупой и колючей болью. Особенно было больно между ног, будто бы кто-то нарочно всадил туда всю злость мира и оставил её гореть огнём. Я стиснула зубы и попыталась выпрямиться, но всё равно рухнула на подушку, сжав ноги вместе, будто так можно было защитить себя от остаточного жара и унижения. Сквозь шторы в комнату проникал настойчивый солнечный луч, как будто и не было долгой, грязной ночи, как будто солнце здесь светит для обычных людей, а не для таких, как я, чьи грехи и страдания должны навсегда оставаться в затерянной границе мира. Я пробормотала что-то невнятное, одёрнула простыню и вдруг вспомнила про домовика, что живёт здесь, чтобы помогать и мне тоже. — Кнат! Кнат! Немедленно! — прохрипела я, сама пугаясь своего голоса: сиплый, злой, почти безнадёжный. Домовик возник мгновенно, сложив длинные костлявые пальцы за спиной, его глаза блестели недобрым, равнодушным светом. Он поклонился скорее для вида, чем из настоящего уважения. — Мисс? — спросил он ровно, даже не притворяясь заботливым или участливым. В его голосе было то знакомое презрение, с которым он разговаривал всегда, напоминая мне о том, что в этом доме я хоть и хозяйка, но только по праву чужой боли, а не по воле рода. Я ощетинилась, раздражённо сжав пальцы на простыне. — Лучше бы тебе поубавить пыл и тон. Принеси чёртово зелье, пока я не убила кого-то! — зашипела я, в который раз позволяя себе говорить с ним так, как, наверное, не стоило бы ни одной женщине, пусть даже и спутнице Лорда Волдеморта. — Оно у вас на тумбе, — отчеканил он, даже не подумав сдвинуться с места. В его взгляде скользнула тень превосходства, он знал, что я сейчас беспомощна, что без этих проклятых зелий я не смогу даже подняться с кровати. Я резко протянула руку, нашарила на тумбочке два небольших флакончика. Этикетки были подписаны рукой Тома. Почерк был резкий, чёткий. «Противовоспалительное» и «Обезболивающее» прочла я, чувствуя в этом какую-то дополнительную издёвку. Он, конечно, знал, что будет со мной утром. Я откинула голову назад, запрокинула первый флакон и почти закашлялась от резкого, маслянистого вкуса. Второй флакон пошёл легче, и я почувствовала, как по телу медленно разливается тепло, притупляя боль и возвращая способность думать. — Хозяин дома? — спросила я, когда проглотила последнее зелье. — Он скоро уходит, — равнодушно бросил Кнат. Потом задержался на миг, всматриваясь в меня, и добавил: — Ещё что-то? — Ещё уважения и покорности, Кнат! — с трудом пригрозила я ему пальцем, специально выставляя перед его глазами кольцо, что Том надел на меня. Я знала, как оно действует на эльфа, и видела, как его глаза тут же заблестели страхом. — Прошу прощения, — проглотил он слова, мгновенно исчезая, оставив после себя только хлопок воздуха. Я откинулась на подушки, несколько минут просто лежала, прислушиваясь к тому, как постепенно отпускает боль. Но стоило мне попытаться вновь сесть, как всё вернулось с новой силой. В животе защемило, в спине закололо, а между ног вновь зажглось, будто зелья и не было. Я зашипела, прижав ладонь к бедру, и выругалась сквозь зубы. Чёртов Реддл, чёртов дом, чёртовы порядки и законы! Я наконец поднялась, медленно, осторожно, сжимая в руке кольцо и ощущая, как вместе с болью возвращается и упрямая решимость, если я уже прошла сквозь это, то смогу пережить и всё, что ждёт впереди.

***

Я спустилась по лестнице медленно, стараясь ступать осторожно, чтобы не разбудить новую волну боли. На плечах был старый мягкий халат, который еле скрывал следы вчерашней ночи, и не только на коже, но и где-то глубже во мне самой. Пол был холодный, босые ноги зябли, и я ловила себя на мысли, что сегодня этот дом кажется ещё более пустым и неуютным, чем обычно. Я прошла по коридору, задержав дыхание у каждой двери, за которой мог скрываться любой из его секретов, и, наконец, вошла в столовую. В этом месте всё оставалось неизменным. Ровно то же солнце, пробивающееся сквозь тяжёлые шторы, тот же тяжёлый запах кофе, свежего хлеба, чуть обветренного масла, тот же утренний холод в воздухе. Он сидел за длинным столом, как всегда во главе, затерянный среди чашек, блюдец и серебра. Газета, привычно скрывающая лицо, почти растворялась в утреннем свете. Я невольно задержалась, положив пальцы на спинку ближайшего стула, словно это была единственная опора, что могла удержать меня от бури собственных воспоминаний. Молчание было долгим, за эти недели я привыкла к этой тишине. — Доброе утро, милорд, — сказала я, чуть приглушённо, чтобы голос не дрожал, не садясь, а только отмечая своё присутствие. Он слегка опустил газету, задержав на мне холодный взгляд. Взгляд этот был изучающим и в то же время отстранённым, будто он пытался решить: стоит ли уделять внимание тому, что случилось ночью. На миг мне показалось, что кольцо на моём пальце вспыхнуло, магия внутри меня откликалась на его присутствие, на то, как он смотрит, как дышит, как сидит в этом доме. — Утро, — произнёс он спокойно, почти буднично, откидываясь в кресле и возвращаясь к газете, хотя я видела, что его глаза следят за каждым моим движением. Я чуть крепче сжала спинку стула, чтобы не оступиться под собственной тяжестью и не выдать боли. Слова, которые я собиралась сказать, уже горели на языке, но даже сейчас я чувствовала, как легко они могут застрять в горле. Я помедлила, напоминая себе, что теперь должна говорить иначе, не играя больше в тени и намёки. — Кнат сказал, что ты скоро уходишь, — сказала я, стараясь держаться просто, почти равнодушно. Он аккуратно сложил газету и убрал её в сторону. — Дела требуют моего присутствия, — сказал он наконец ровно, не давая ни намёка на подробности, ни права на дальнейшие вопросы. Его лицо оставалось непроницаемым, но я видела, как пальцы сжимают край газеты. — Ты ведь понимаешь, что сорвался вчера? — спросила я, наконец собравшись с силами, позволяя голосу звучать чуть громче, чуть тверже, чем обычно. Мне было важно, чтобы он услышал не только слова, но и тот страх, что я превозмогла, чтобы их произнести. Он медленно поднял на меня глаза, и в этот миг всё вокруг будто исчезло, остались только мы, и эта фраза, которая разрезала воздух как нож. — А ты? — он сделал короткую паузу, позволяя словам осесть, — понимаешь, что перешла черту? Я с трудом сглотнула, чувствуя, как горло пересохло. Он не обвинял, не оправдывался, он констатировал. Как факт. Его глаза, серые и холодные, словно отражали не комнату, а бездну, в которую я сама позволила себе шагнуть. — Какую черту? — выдохнула я наконец, пытаясь выдержать этот взгляд. Голос мой дрогнул, но я заставила себя говорить дальше. — Я… я хотела понять тебя. Хотела узнать, почему ты… — Лезешь туда, куда не звали, — перебил он тихо, но с такой силой, что мне показалось, будто стены вокруг дрогнули. — Тронула то, чего не касаются без разрешения. Взяла то, что не тебе принадлежит. Слова застряли в груди, потому что спорить с ним было бессмысленно, и потому что часть меня действительно понимала, о чём он говорил. Вчерашняя ночь была не просто наказанием. Это был ответ. Грубый, жестокий, но его способ напомнить, кто здесь решает, где границы. Он встал из-за стола, плавно, без лишних движений и подошёл ближе, остановился напротив меня через стол. Его тень легла на скатерть и на мои руки, всё ещё сжимающие спинку стула. Я смотрела на него, не в силах ответить, чувствуя, как по спине пробегает дрожь. — Ты делаешь из меня ту, которой я не должна была быть! — выпалила я, и слова, казалось, отозвались эхом в каменных стенах, заставив даже пламя в камине дрогнуть. — А кем ты должна была быть, Софи? — произнёс он тихо, почти с интересом, и медленно обошёл стол. — Той, что поёт песни о свободе и притворяется сильной, пока кто-то другой убирает за ней последствия? Или той, что лжёт под сывороткой, думая, что сможет перехитрить меня? Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как под ногтями впивается кожа. Всё во мне сопротивлялось, но я знала, что стоит ему поднять голос и я отступлю. — Я была собой, Том, — выдохнула я, уже не пытаясь скрыть слёз. — Пока ты не начал ломать, пока не решил, что можешь перекроить всё под себя. Он чуть склонил голову, разглядывая меня. — Ошибаешься, — произнёс он ровно. — Я просто убираю лишнее, София. Всё, что мешает тебе быть честной. — Ты называешь честностью покорность? — я засмеялась сквозь слёзы. — Когда ты заставляешь меня молчать, когда хочешь, чтобы я чувствовала то, что тебе удобно? Он не ответил сразу. Только тихо провёл пальцем по краю стола, будто стирая невидимую пыль, и посмотрел прямо в глаза. — Нет, — сказал он. — Я называю честностью момент, когда человек перестаёт прятать то, что он скрывает. Я стояла, не в силах ответить, чувствуя, как что-то сжимается внутри груди. — Проваливай отсюда, пока я не взбесилась… — прошипела я, чувствуя, как внутри всё горит от ярости и бессилия. Он слишком далеко зашёл, слишком глубоко влез в мою голову, в моё тело, в то, что я называла собой. Он слегка приподнял бровь, будто мои слова были не угрозой, а любопытной репликой. — Взбесишься? — произнёс он наконец, с тем тихим, почти ласковым оттенком в голосе, от которого у меня по спине прошёл холод. — Покажи мне, София, что это значит. — Ты хочешь, чтобы я кричала? — слова вылетели сами. — Чтобы снова дала тебе повод показать, насколько ты выше, сильнее, умнее? Это твой способ существования, да? Ты питаешься моими слезами, моей болью, всем, что ты сам во мне породил. — Нет, — произнёс он спокойно. — Я питаюсь истиной. — Чушь, — выплюнула я. — Это твой способ оправдать всё, что ты сделал. Ты прячешь свои извращённые желания за словом «истина». Его взгляд остался неподвижным, но в уголках глаз мелькнуло то, что можно было принять за тень раздражения. — Если бы я хотел разрушить тебя, — сказал он тихо, — тебя бы уже не было. Я только показал тебе зеркало. — Зеркало, в котором отражаешься только ты, — выдохнула я. — Всё, что ты трогаешь, становится тобой. Он наклонился, почти касаясь губами моего уха. Его голос стал ещё ниже, ещё спокойнее. — Возможно. Но ты всё ещё здесь, Софи. Я просто дал тебе верную форму. — Ты лжёшь себе, Том, — сказала я наконец, глядя прямо в его глаза. — Ты не созидаешь. Ты не умеешь жить, если рядом кто-то, кто тебе не подчинён. — Тогда тебе стоит решить, кто из нас действительно не умеет жить без другого, — тихо сказал он и повернулся к выходу. — Потому что, как только я уйду, ты начнёшь считать минуты. Дверь за ним закрылась почти бесшумно. И лишь тогда я позволила себе упасть на стул, задыхаясь от ярости, обиды и той страшной правды, которую он, возможно, всё же сказал. Я выдохнула, чувствуя, как грудь тяжело поднимается и опадает, словно воздух внутри стал густым и вязким. Всё было как всегда. Началось с попытки поговорить, понять, донести что-то человеческое, а закончилось приказами, угрозами и этим его ледяным спокойствием, за которым пряталась воля, не знающая границ. Он не повышал голос, не терял контроль, не позволял себе ни одной эмоции, но именно это и сводило с ума. Я посмотрела в окно. За стеклом серый утренний свет лениво разливался по саду, где трава была мокрой от росы. Воздух казался неподвижным, будто сам дом задержал дыхание, не зная, в каком направлении теперь будет жить. Дальше будет работа. И дорога рядом с ним, с этим его холодным вниманием, с этими взглядами, что прожигают кожу. Я знала, что он не может не думать о том, что произошло между нами. Так же, как и я не могла вытравить это из своей памяти. Всё переплелось и всё это будет идти с нами, пока мы не достигнем конца. Какого, я даже представить боялась. — Кнат! — мой голос прорезал тишину, гулко ударяясь в стены. — Подготовь мои вещи. Я хочу пройтись до деревни. Домовик появился почти мгновенно, как всегда, тихо, но со своей непоколебимой невозмутимостью. Его глаза-пуговицы блеснули в тени, а морщинистые руки сложились на животе. — Мисс собирается выйти одна? — спросил он с той вежливой строгостью. — Да, — я отрезала, не глядя на него. — Мне нужно пройтись. Подышать. — Хозяин не будет доволен, — произнёс он. — Хозяин никогда не бывает доволен, Кнат, — ответила я сухо, затягивая ремень халата. Он исчез, оставив за собой короткий всполох воздуха, и я осталась одна. Я посмотрела на кольцо на пальце. Внутри него таилась его магия, и, кажется, даже теперь, когда его не было рядом, она будто шептала, предупреждала, держала на поводке.

***

Сад уже погрузился в густую синюю тень, а дом словно растворился в этой нерешительной тишине, которая бывает только в провинциальных селах перед рассветом или после слишком длинного дня. Всё это время я ходила словно во сне, почти не чувствуя собственных ног. Я ушла в деревню, мне хотелось хотя бы на мгновение забыть всё, что произошло, вдохнуть другой воздух, услышать чужие голоса, не похожие на его тон и дикцию. Но даже там, среди простых разговоров и чужого смеха, мне не удавалось отвлечься. Один из местных парней, высокий, с румяным лицом, предложил прийти на танцы в субботу, говорил что-то про ярмарку, улыбался открыто. Я едва улыбнулась в ответ, чувствуя себя кем-то совершенно другой, не той девушкой, что когда-то могла бы флиртовать и смеяться, а той, у которой все мысли зациклены на Томе и той боли, что он приносил мне вместе с наслаждением. Вернувшись домой, я долго лежала на кровати, не желая ни есть, ни читать, ни даже думать. Было странное оцепенение, как будто вся прошлая ночь не отпустила меня и продолжалась в моем теле тяжестью и ломотой. Меня снова и снова преследовала одна мысль, что я позволяю это, позволяю всё, потому что иначе не могу. Его жестокость и его грубость стали моим единственным дыханием. Я привыкла к боли, которую он приносил, и уже не представляла себя вне его власти. Он нужен мне так, как никто прежде не был нужен и это пугало больше, чем любые его слова или поступки. Он пропустил обед и ужин, вероятно, специально, зная, что я всё равно буду ждать, что моя обида выдохнется раньше, чем наступит утро. Я бродила по дому, прислушивалась к каждому шороху и в конце концов не выдержала. Я знала, что если не поговорю с ним сейчас, ночью не усну. Я прошла по коридору и остановилась перед его дверью. Постучала, не давая себе времени на сомнения. — Входи, — услышала я за дверью его спокойный голос. В комнате было темно, только у кровати горела лампа, отбрасывая длинные тени на пол и стены. Его самого не было видно, только дверь в ванную закрылась и послышался плеск воды. Я прошла к его кровати, села, поправила сорочку и положила руки на колени. В воздухе ещё держался слабый запах его парфюма, смешанный с нотами чего-то травяного. Я вспомнила, как в Москве Том говорил о правилах, о том, что всё должно быть чётко и понятно. Тогда я считала это унижением, теперь, что для него это способ сохранять внутренний покой. Он вышел из ванной с полотенцем на бёдрах, плечи блестели от влаги, волосы растрёпанны. Он прошёл к шкафу, бросил полотенце, не заботясь о приличиях. Его тело было сильным, сухим, будто статуя, в которой мало от живого человека, только выверенные линии мускулов и острые лопатки. Я смотрела на него, ощущая странное волнение. — У тебя есть своя комната, — бросил он, даже не оборачиваясь. — Я пришла договариваться. Как ты когда-то в Москве, — ответила я, вытягивая ноги и устраиваясь поудобнее на его кровати. — У меня есть условия. — Не о чем нам договариваться. Всё уже обговорено, — ответил он устало, повернувшись ко мне в одних трусах, с руками на боках. Я посмотрела на него в упор, не отводя взгляда. Я почувствовала, как дрожит голос, но всё же сказала: — Я не спрашиваю, где ты и что ты делаешь. Я не устраиваю допросы по ночам. Я не запрещаю тебе исчезать по ночам, не прошу отчётов, но хочу знать, что завтраки со мной всё ещё в твоих обязанностях. Это моя граница, и я не отступлю, — я скрестила руки на груди, переплела ноги и ждала его реакции, чувствуя, как в груди начинает оттаивать застывшее за весь день напряжение. Он долго молчал, смотря на меня так, будто впервые видит. Его взгляд был холоден, но я знала за этой ледяной стеной всегда пряталось нечто. Он стоял напротив меня, сложив руки на груди, плечи напряжённые. Некоторое время он молчал, словно прикидывая, насколько далеко может зайти разговор. Я не отводила взгляд, сжимая в кулаке сорочку на груди, стараясь не выдать дрожь, которая постепенно завоёвывала тела. — Ты придумываешь все эти правила, — тихо сказал он. — А потом нарушаешь их, как только тебе вздумается. Какой смысл в в твоих границах, если ты раздвигаешь их под себя? Он чуть прищурился, уголки губ дрогнули. — Завтраки, — повторил он почти шепотом, — ты решила превратить дисциплину в семейную рутину? — Мы жили так целый год в Советах. Почему именно сейчас ты называешь это семейной рутиной? — ответила я. Он подошёл ближе, и теперь между нами оставалось не больше пары шагов. Свет от лампы касался его лица, делая черты резче. В его глазах мелькнуло что-то вроде усмешки, но она не дошла до губ. — Потому что тогда ты ещё не пыталась говорить со мной как с равным, — произнёс он тихо. — А теперь, Софи, ты всё время на грани между вызовом и просьбой. И каждый раз выбираешь не ту сторону. Сердце билось быстро, но я знала, что отступить сейчас значило бы снова стать тем, кем я была год назад. — Возможно, — ответила я, — но кто-то должен хотя бы пытаться. Ты слишком привык, что тебя слушают, а не слышат. Он не ответил сразу. Только опёрся рукой о спинку кровати и склонил голову чуть набок, наблюдая за мной. Я не сдвинулась с места, только сильнее скрестила руки на груди, будто так можно было защитить себя от его взгляда. — Я привык как раз к обратному, — тихо произнёс он. — Ничего не случится, если мы будем завтракать вместе, — выдавила я, глядя на свои руки. До смерти хотелось вернуть хоть тень былого спокойствия, но я сама не верила в это до конца. — Ты воспринимаешь это именно как семейную рутину, — сказал он, не повышая голоса. — Ты уже упрекнула меня в моих «извращенных желаниях», я видел, что было в твоей голове вчера ночью. Ты хочешь обозначить меня в своей жизни. В Египте и Советах мы были вынуждены делить пространство, завтракать вместе, потому что иначе было нельзя. Здесь такой необходимости нет. Здесь ты вольна уходить в свою комнату, как и я. Это твой выбор, а не условие выживания. — Какая разница, как это вижу я, как видишь ты? — сказала я чуть громче, чем хотела. — Ты знаешь, что я люблю тебя. Не твою магию, не власть, а тебя. Потому и позволяю всё, что ты творишь, Том. Его голос стал тише, ровный и пугающий своей уверенностью. — Ты хочешь, чтобы я был мужчиной, а не смыслом. Чтобы я принадлежал тебе так, как тело, как слово. Но я не принадлежу никому, Софи. И ты знала это с самого начала. Я не отводила взгляда, хотя в груди горело от отчаянья. — Я завишу от тебя, — тихо сказала я, глотая слёзы, которые так и не вышли наружу. — Да, я завишу от тебя, чёрт бы тебя побрал. Но разве ты сам не зависишь от меня? Он коротко выдохнул, что-то вроде усмешки, но там не было ни веселья, ни настоящей злости. — От тебя? — переспросил он, чуть сдвинув брови. — Я строю свои маршруты, системы и войны. Если я однажды остановлюсь, то не ради тебя. — Лжёшь, — перебила я, зная, что сейчас снова разозлю его, но не могла остановиться. — Если бы я не была тебе нужна, ты бы убил меня ещё в Малфо Меноре, или бросил, когда могла умереть от оборотня, от собственных рук, под тем столом. Но ты не сделал ни того, ни другого, Том. Он оказался совсем близк, наши лица разделяло всего ничего. Его глаза были тёмными, но в их глубине мелькала жёсткая, упрямая искра. — Если бы я действительно зависел, я бы уничтожил тебя, чтобы вернуть себе свободу, — глухо сказал он. — Но ты не сделал этого, — прошептала я, — значит, не можешь. — Осторожно, — произнёс он так тихо, что от этого стало страшнее. — Ты снова подходишь к грани, Софи. — Я давно за ней, — ответила я ему с вызовом, не отступая ни на шаг. В комнате стало тесно от этой близости, от слов, от недосказанности. Его голос прозвучал ниже и мрачнее: — Ты любишь не меня. Ты зависима от борьбы со мной. Тебе нужна стена, в которую можно биться, чтобы помнить, что ты жива. — Обманывай себя, как хочешь, милорд, — сказала я. — Но я знаю, что чувствую, и знаю, чего хочу. Я замолчала. Слова, что только что сорвались с губ, показались мне невыносимо простыми, ничтожными по сравнению с тем ворохом, что таился в груди. Они касались лишь поверхности раны, не проникая в самую её суть, туда, где всё ещё горело от вчерашнего, от медальона, от его рук, от его тела, что входило в меня не только членом, но и мыслями. Я чувствовала, как он, словно змея, пролезал в самые закоулки моей души, оставляя за собой след. Это было унизительно, пугающе и, что хуже всего, нестерпимо живо. Я вспоминала кольцо на пальце, как символ подчинения, и медальон под рубашкой, как осколок власти, его власти. Он привязывал и владел методично. — Знаешь ли ты, что каждое твоё бессмысленное «люблю» я могу превратить в цепь? То, что ты зовёшь чувствами, для меня инструмент. Я не делаю ничего напрасно, Софи. Я не делаю ошибок в этих вещах. — Ты думаешь слишком много, — выдохнула я, не сдержавшись. — Что с тобой, милорд? Почему завтракать со мной вдруг стало предметом философии? Может, тебе страшно признать, что тебе нравится, когда тебя любят? Не боятся, не подчиняются, не служат, а именно любят. Со всем твоим дерьмом, со всей тьмой внутри, с этим извращённым желанием быть совершенством. — Любовь, — произнёс он, словно пробуя само слово на вкус. — Ты произносишь это слово, будто понимаешь его смысл. Я не могу быть твоим милордом и твоим любимым одновременно. Я подняла голову. — Тогда выбери, — сказала я. Он застыл. И впервые за всё время, что я знала его, я увидела не контроль, не холод, а пустоту. — Я не выбираю, — глухо сказал он. — Я создаю. Он выпрямился, шагнул назад, и свет от лампы лег на его лицо, делая его нереальным, как будто передо мной стоял не человек, а отражение того, кем он сам себя сделал. — Но если ты настаиваешь, — продолжил он, — завтракать ты будешь одна, заодно и посмотришь, насколько тебе хватит твоей любви без моей структуры в закрытом доме. — А ты? — спросила я тихо, с усилием. — Посмотришь, долго ли продлится твой порядок без меня? Он резко обернулся. — София, выйди отсюда, — сказал он ровно. — И больше сюда не возвращайся. Ты ворвалась в кабинет, теперь сюда. Достаточно. Больше это не повторится. За окном начинался дождь. Первая капля ударила в стекло, расплылась, и я поняла, что ночь только начинается.

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

8 августа 1952 года

От лица Тома Реддла

Она кричала голосом зверя, охваченного собственным отчаянием. Слова летели острыми осколками, рвали воздух, будто заклинания, вывернутые изнутри, несдержанные, без формулы, без меры. — Чёртов завтрак со мной! Всё, что я требую! Я требую! Я стоял неподвижно, и в этом крике слышал не гнев, а страх за хрупкую грань, что она всеми силами пыталась удержать. — Ты требуешь, — произнёс я тихо, почти мягко, и сам удивился ровности собственного голоса. — Любопытное слово. Оно принадлежит тем, кто не умеет брать. Она подскочила с кровати мгновенно. Её глаза расширились, зелёные, как стекло, наполненное ядом, отражали свет лампы. Она шагнула вперёд, схватила меня за грудки. Ткань рубашки натянулась, пуговицы едва не вылетели. Её пальцы дрожали, всё тело дрожало. Она толкнула меня в грудь и. прижалась ближе. Колени упёрлись в мои. На мгновение всё, что происходило, перестало быть разговором. — Убери руки, — сказал я, стараясь сохранить ровный тон. Она не послушала. Магия уже дрожала под её кожей, как ток. Я почувствовал, как воздух уплотнился, стал электрическим. Всё вокруг затрепетало, и даже свет качнулся, реагируя на её силу. Я потянулся к палочке, но было поздно. — Инкарцеро! Затмись! — выкрикнула она. Тьма упала, как занавес, когда на мои глаза легла плотная повязка из магии, точно сотканная из темноты и воли. Верёвки сомкнулись на запястьях, груди, коленях, как живые. Они не просто связали тело, они давили на меня, как сама её ярость. Я не стал говорить. Привычка молчать в момент потери контроля осталась со мной ещё с юности. Я слушал как она быстро дышит, будто после заклятия, требующего всех сил. Слышал, как скрипят половицы под её ногами. Она отошла, но всё ещё была рядом, всего в шаге. — Ты вновь перешла черту, — сказал я тихо. — Но, похоже, впервые осознанно. — Надеялся, что я забыла, как давать отпор? — прошептала она. Я почувствовал, как уголки губ чуть дрогнули, почти улыбка или рефлекс. — Забавно, — произнёс я после паузы. — Твое первое беспалочковое заклинание против меня. Верёвки дрогнули, будто почувствовали, что момент меняется. Магия комнаты сгустилась, насыщая воздух ещё сильнее. Даже стены казались живыми. Я ощущал, как в ней что-то ломается и как во мне отзывается то же. — Развяжи, — произнёс я спокойно. — Нет, — ответила она. Это «нет» прозвучало иначе, чем раньше. Без вызова, без страха. Это было её решение. Впервые самостоятельное, необратимое. Я медленно выдохнул и сосредоточился. Магия легко нашла путь и я почувствовал, как сила возвращается в мышцы, в кожу, в пульс. Верёвки поддались мгновенно, когда я прошептал про себя Релашио и заклятие рассыпалось. Повязка исчезла, я вновь видел. Передо мной стояла Софи. Её волосы растрепаны, щеки горят, на шее пульсирует вена. Она выглядела почти дикой, но взгляд был осознанный, трезвый. — Сентвен, ты хотела, чтобы я наказывал тебя второй вечер подряд? Поздравляю. Сейчас ты это получишь. Она не шевельнулась. Только выпрямилась, будто готовилась к удару. Я достал палочку. Мгновение и пространство между нами дрогнуло. — Мимбл Вимбл! — произнёс я резко. Заклинание полоснуло воздух, и её рот тут же сомкнулся, губы слиплись. Но я уже почувствовал, как пространство под ногами стало упругим и мягким одновременно. Пол подо мной смягчился. Я начал вязнуть в поверхности, чувствуя, как магия тянет вниз. Пол под ногами дрожал, как батут. Я не двигался. Она тоже. Между нами стояла тишина. Она без палочки, без слов создала заклинание Спонгифай. Моей магией. — Фините Инкантатем. — Сказал я и все заклинания исчезли. Пол стал устойчивым, а её наглый рот распахнулся для дыхания, для этого проклятого голоса. Я видел, как по её щеке скользнула прядь волос, как в глазах отражается свет лампы. — Софи, — произнёс я, почти шёпотом, — перестань смотреть на меня так. — Так — это как? Я чувствовал, как между нами пульсирует магия, что вибрировала в воздухе, как натянутая струна, гудела, стучала в висках, будто живая. Это был резонанс магической связи, которую я пытался контролировать с тех пор, как понял, что часть моего ядра перешла в неё. Я знал, что если сейчас поддамся, позволю ей прикоснуться, то всё рухнет. — Почему ты не отводишь взгляд? — спросил я наконец, не ответив на её вопрос. — Потому что если отвожу, ты исчезаешь, — ответила она тихо. — А я… я не знаю, что делать, когда тебя нет. — Ты путаешь зависимость с присутствием, — произнёс я, глядя на неё сверху вниз. — Это не одно и то же. — Нет, — прошептала она, — это ты путаешь власть с жизнью. Ты думаешь, что дышишь ею, но она просто выедает тебя изнутри. Я смотрел на неё долго, изучая каждую черту, каждое движение, каждую дрожь. В этом лице, упрямом и испуганном, я видел то, чего избегал всю жизнь: человеческое, несовершенное, живое отражение себя. Я поднял руку, коснулся её подбородка, заставил поднять голову выше. Её кожа была горячей, пульс стучал прямо под пальцами. Она не отстранилась, не отвернулась. — Посмотри на себя, — сказал я медленно, почти шепотом. — Ты всё ещё думаешь, что можешь победить? — Нет, — ответила она. — Я думаю, что могу выдержать. Эти слова пробили меня, как лезвие. Никто никогда не говорил мне этого. Люди либо ломались, либо кланялись, либо умирали. Только она говорила мне эти вещи. Уже который раз. Я убрал руку, но не отошёл. — Выдержать значит принять, — сказал я. — И ты принимаешь больше, чем понимаешь. Она чуть качнула головой. — Я просто живу, пока могу. Я медленно выдохнул, и вдруг понял, что злюсь не на неё, а на себя. За то, что не убил, когда мог. За то, что снова дал ей право говорить, смотреть, дышать в одном со мной пространстве. За то, что всё ещё хотел её. Я наклонился ближе, так что наше дыхание смешалось, и заговорил почти у самого её уха: — Знаешь, что происходит, когда два мага связываются магией? Когда их силы соприкасаются не в дуэли, не в заклятии, а вот так? В теле, в сознании? Один из них всегда выгорает. Второй получает всё. Я взял её за запястье, медленно, без силы, просто чтобы почувствовать пульс. Его биение совпадало с моим. Это было неправильно. Невозможно. Но я чувствовал это ясно, будто часть моей магии действительно текла по её венам. Я мог закрыть глаза и ощутить, как она проходит по артериям, возвращается ко мне через кожу, дыхание, взгляд. Я отпустил её руку, шагнул назад, словно этот контакт обжёг. Молчание длилось долго, пока в комнате не остался только хриплый звук дыхания. Слова в голове складывались медленно, будто из осколков, одно неверное, и всё рухнет. — Ты всё ещё не понимаешь, Софи, — сказал я наконец. — Я результат, созданный волей, памятью и кровью. Ты пытаешься обращаться со мной как с живым, а я мёртв. — Мёртвые не любят, Том. Но ты… ты говоришь, что когда маги связываются, они начинают поглощать друг друга. Разве это не любовь? Разве не то же самое, что впитывать, дышать другим, хотеть забрать всё, не делясь ни с кем? Я не ответил. Она продолжала, и с каждым словом я чувствовал, как вибрация в воздухе усиливается. — Ты читаешь мои мысли, запираешь меня, следишь, контролируешь, касаешься, как будто я часть тебя. Это и есть любовь, Том. Такая, какой ты её понимаешь. Я не знала, что это такое, пока не встретила тебя. И, может быть, это не то, о чём пишут в книгах, но всё, что мы чувствуем, — это и есть магия любви. Просто она имеет иную форму, когда один горит, а другой живёт в этом пламени. Воздух между нами пульсировал. Её слова были ложью, но в этой лжи была пугающая сила. — Ты называешь этим словом то, что не умеешь объяснить, Софи, — произнёс я медленно. — Это последняя попытка придать смысл зависимости. Она не отвела взгляда. В её глазах стояла отчаянная убеждённость, такая, что почти пугала. Её губы дрожали, но голос оставался ровным и упрямо спокойным, почти молящим. Любовь для неё была оправданием, последней формой веры, тем, во что она всё ещё цеплялась. — Но я вижу разницу, — продолжил я. — Любовь — это стремление удержать живое, защитить, продлить. А я не защищаю. Я выжигаю. Я не держу, я подчиняю. Я не продлеваю твою жизнь, я беру из неё всё, что нужно. Это не любовь, Софи. Это власть, обнажённая до сути, без прикрас, без самообмана. Она вновь медленно качнула головой, так, будто каждое движение давалось ей усилием. Волосы упали на лицо, дыхание сбилось, плечи дрожали, но голос всё ещё держался: — Нет. Любовь — это тоже власть, только не односторонняя. Ведь чувства делают равными даже тех, кто не должен быть равен. И именно поэтому ты ненавидишь её. Я усмехнулся коротко, без радости, без тепла. — Равенства не существует, — сказал я. — Ни в магии, ни в жизни. Кто-то всегда отдаёт больше, кто-то забирает. Мир держится не на равенстве, а на балансе между силой и покорностью. И когда я читаю тебя, дышу тобой, забираю, я просто выполняю свою природу. Она вскинула голову, и я заметил, как кожа на её шее дрожит, как поднимается грудь. В уголках её губ мелькнула тень упрямства, того самого, что всегда раздражало меня и притягивало. — Может быть, — прошептала она, — но ты не бог, Том. Ты просто человек, который слишком рано понял, что может уничтожать других. Я молчал. Не потому, что не нашёл, что ответить, а потому, что слушал. Слушал, как звучит её голос. — Человек, — повторил я тихо, почти с нажимом. — Люди нуждаются, ждут, цепляются за тех, кто их разрушает, и зовут это чувствами. Но я вышел за эти рамки. Я перестал быть человеком в тот день, когда понял, что могу разделить душу и не умереть. С тех пор всё остальное лишь следствие. И если бы я был человеком, ты бы не выжила. Я видел, как магия вокруг неё колышется, как воздух между нами начал светиться, принимая форму тонкой нити энергии, что протягивалась от её груди к моей. — Значит, такова моя любовь, — произнесла она почти шепотом. — Дать себя целиком, чтобы доказать, что в тебе ещё есть жизнь. Но если ты прав, и ты и в правду мёртв, а я связана с тобой так, что часть тебя живёт во мне… тогда твоя смерть уже не полна. Я замер. Эти слова упали тяжело, как заклятие, и в ту же секунду пространство между нами изменилось. Магия зазвенела, как дыхание самой сути того, что между нами. Я ощущал, как ядро моей магии резонирует с ней. Это не было совпадением. Она была связана со мной. — Это и есть магия крестражей, — произнёс я медленно. — Связь, что питается жизнью одного и силой другого. Ни смерть, ни жизнь, ни любовь. — Значит, по утрам ты просыпаешься со стояком и на свои крестражи тоже? — прошипела она. — Кончаешь в них? Шипишь, что ни одна другая не вызывала в тебе того, что сделала я? Её слова разрезали воздух, как нож. Я не двинулся. Только чуть склонил голову, глядя на неё внимательно, как на редкий артефакт, опасный и прекрасный. — Осторожнее, — сказал я тихо. — Иногда слова живут дольше, чем их смысл. — Ты обманываешь себя, знай это, — произнесла она, голос дрогнул, но в нём не было слабости, только сдержанное отчаяние. — Ведь когда я с тобой, мной движет не магия, а моя душа и чувства. А значит, связь не магическая. Она выше, она не объясняется формулами и догмами. Знай это, когда в следующий раз будешь объяснять себе, почему ты хочешь взять меня. Ведь я даюсь, потому что желаю, а не из-за магии. Я стоял неподвижно, только глаза следили за каждым движением её губ. — Это то, о чём я предупреждал тебя в самом начале, — произнёс я спокойно, хотя внутри всё сжималось. — Чтобы ты не перепутала чувства и магию. Но ты сделала это. Я отвернулся, подошёл к окну, провёл рукой по раме и открыл створку, впуская в комнату ночной воздух. Он был влажным после дождя, с запахом трав и земли, и мне показалось, что даже воздух теперь кажется живым, тяжёлым, как её дыхание. Магии между нами уже не было. Она стояла за спиной, и я чувствовал её взгляд. — Мне наплевать, — сказала она наконец. Голос её стал ниже, глуше, в нём исчезла прежняя дрожь. — Я сказала, и ты услышал. Завтра я жду тебя за завтраком. Она шагнула к двери, рука уже легла на ручку. — И я хочу потренироваться с тобой беспалочковой магией в ближайшее время. Ты сам видишь, что даже невербальные у меня получаются. Моя магия растёт, а знания крепнут. Я молчал, но почувствовал, как волна раздражения прокатилась по телу. — Это моя магия, — сказал я, не поворачиваясь к ней. Голос прозвучал глухо, будто из глубины комнаты, как приговор. — Всё, что ты сделала сегодня вечером, всё, чему учишься, всё, что у тебя получается, не твоё. Это рост эхо моего ядра, моей воли. Без меня ты бы не произнесла и половины заклинаний, не почувствовала бы силу, не удержала бы магию в руках. Молчание после этих слов было почти физическим. Несколько секунд она стояла неподвижно. — Доброй ночи, милорд, — сказала она тихо, почти холодно. Ни почтения, ни утреннего подчинения в этом обращении не осталось. Она вышла из комнаты, не глядя на меня. Дверь закрылась мягко, но эхо этого движения осталось. Я ещё долго стоял у окна, слушая, как стихает её шаг по каменным плитам, как где-то в коридоре хлопнула дверь, как тишина дома вновь стала вязкой и плотной. Луна отражалась в стекле, размытая, серебристая, и я смотрел в неё, словно пытаясь увидеть, что будет дальше. Я должен был приказать ей не спорить, не перечить, стереть этот тон, этот взгляд, эту дерзость. Но внутри было другое. Странное, почти неуловимое ощущение. Она слишком живая для того мира, в котором я существую. Воздух за окном стал холоднее, где-то далеко кричал филин. Я провёл рукой по подоконнику, чувствуя под пальцами неровности старого дерева.

***

Я лег в кровать, ощущая, как матрас подо мной проваливается, впитывая усталость, накопившуюся за день. Закрыл глаза, стараясь заставить дыхание выровняться, но в комнате всё ещё стоял её запах, тёплый, чуть сладкий, едва уловимый, будто от духов, впитавшихся в подушку и воздух. Он был повсюду и сколько бы я ни отстранялся, он всё равно оставался. День выдался насыщенным, и не потому, что события имели особое значение, а потому, что каждый разговор, каждый взгляд был как попытка удержать собственное равновесие. Прошлая ночь продолжала гудеть в голове, будто гул, не отпускавший даже сейчас. Слова Салазара, сказанные сквозь века, всё ещё звенели в ушах: «Один идёт вперёд, другой вбок, и тот, что вбок, оставляет след тише». Его голос был не просто предупреждением, а насмешкой. Мой след действительно будет тише его, потому что я выбрал не продолжение, а разрыв. Но разрыв не означает слабость. Он означает новую форму, которую Салазар не мог предвидеть. Я выдохнул. Повторный обед в Остерли прошёл лучше, чем ожидалось, и, как ни странно, даже приятнее. Юная Шарлотта Лестрейндж оказалась на редкость уравновешенной, почти интуитивно чувствующей, когда нужно говорить, а когда молчать. В ней было то, чего не хватало Софи: гибкости. Она знала, когда улыбнуться, когда согласиться, когда промолчать. Удивительно, что в доме Лестрейнджей всё же будет такая женщина. Хотя я бы на такое не поставил, после смерти Виолетты. И всё же этот день закончился тем же, чем и многие другие — ссорой с Софи, вспышкой, шумом, остротой, после которых оставалось лишь глухое раздражение. Я перевернулся на спину, глядя в потолок, и позволил себе мысль, которую отгонял. Может, стоит уступить? Сделать ход, который она посчитает победой. Пусть думает, что выиграла завтрак со мной, присутствие, внимание. Пожертвовать фигурой ради партии. В этом есть логика. Иногда уступка лучший способ усилить контроль. Завтрак — это не слабость, это стратегия. Я мог бы дать ей эту иллюзию. Пусть верит, что добилась своего. В конце концов, спокойствие в доме стоит любой мелкой уступки. Пусть пьёт свой зелёный чай и думает, что это привычка, а не рассчитанный шаг. Но стоило мне на миг закрыть глаза, как память, словно ядовитое заклинание, возвращала картину: её взгляд, её слова, её голос. Когда я с тобой, мной движет не магия, а моя душа и чувства. Ни одно заклинание, ни одно древнее правило магической природы не могли дать мне ответа, почему именно эта фраза оставила след. Она не обладала силой, не несла угрозы, но застряла в памяти, как шип. Сам виноват. Сам дал ей возможность упасть в это болото и оказался рядом. Я перевернулся на бок, надавил пальцами на глаза, чтобы разогнать усталость. Слизерин был прав, когда говорил, что я слеп. Но ошибался, думая, что я слеп к истине. Я просто видел дальше. Он шептал, что сила в чистоте крови, в наследии, в сохранении линии. Что я осознаю свои ошибки, когда рядом больше не будет кого спасать. Но кого я должен был спасать? Может быть, весь этот гниющий магический мир, который боится перемен и держится за прошлое, как за проклятие? Я давно понял, что никто никого не спасёт. Каждый выживает. А спасение — это иллюзия, красивая, как попытка Софи убедить меня, что это любовь, а не магия. Я сжал кулаки, вспомнив выражение её лица, то, как она смотрела, будто могла разглядеть за мной что-то человеческое. Глупость. Если она ищет человека, то она ошиблась временем и телом. Я оставил человечность в Лондоне, в приюте, на тех улицах, где научился выживать, не чувствуя ничего. Я открыл глаза и посмотрел в сторону окна. Небо за стеклом было серо-синим, как чернила, тучи тянулись над садом. Я думал о Шарлотте. Она, в отличие от Софи, знала, как слушать. В ней не было глупой сентиментальности, только врождённое понимание происходящего. Возможно, из неё получится то, чего мне сейчас не хватает — точка опоры в женском чистокровном обществе, стабильность, необходимая для укрепления моей позиции. Лестрейнджи… да, их род ещё не исчерпал себя. Если Шарлотта продолжит вести себя осмотрительно, если сумеет удержать этот баланс между почтением и пользой, то, возможно, фамилия Лестрейндж останется в моём окружении. Её умение обращаться с пасынком — редкость. Рабастан тянулся ко мне с какой-то наивной уверенностью, будто чувствовал, кто перед ним. Магия ребёнка откликается на силу, она чувствует, не видя. Было любопытно, что мальчик уже теперь тянется не к отцу, а ко мне. Символично. Сила тянется к силе. И если я продолжу поддерживать это, из него вырастет то, что мне нужно. Не просто наследник чужой фамилии, а инструмент. Мир чистокровных постепенно выстраивается вокруг меня, как круг из змей. Каждая скользит по своему пути, но все возвращаются к одному центру. Я чувствовал это. Семьи, что ещё вчера спорили, теперь прислушиваются. Так, как и должно быть на ранних этапах власти. Сначала шёпот, потом имя, потом страх. А Сентвен словно теперь уже назло пытается расшатать эту идею во мне. Школьник с порозовевшим лицом. Она не видит, что этот «школьник» уже сейчас плетёт сеть, которая однажды накроет их всех. Я провёл ладонью по простыне. Она всё ещё тёплая, пахнет ею. И всё же… странно. Даже зная, что она опасна, раздражает, выводит из равновесия, я не мог полностью избавиться от мысли, что именно она единственная, кто показывает мне что-то живое. И вчерашняя близость это хорошо продемонстрировала. Слизерин ошибся. Его путь не мой. Его род замкнулся на страхе и чистоте, а я строю не линию, а сеть. Мой след будет не громче, но глубже. И тише, да, но это будет тишина, перед которой склонят головы. Я закрыл глаза, позволив себе несколько мгновений покоя. Луна уже поднялась высоко, заливая комнату бледным светом. Где-то в саду зашуршали ветви, и я поймал себя на мысли, что всё ещё думаю о ней.