Уроборос

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

6 августа 1952 года

От лица Том Реддла

Я проснулся на ней, ощущая тяжесть собственного тела, навалившегося на живую плоть, которую я только что подчинял и с помощью которой, кажется, пытался доказать что-то не столько ей, сколько себе. Легкий утренний свет едва пробивался сквозь плотные шторы, окрашивая всё вокруг в тусклый, почти металлический оттенок. Простыня под нами была скомкана, влажная и прохладная, на паху ощущалась липкая тёплая влага моей спермы, что впитывалась в её кожу, напоминая, чем завершился этот долгий и напряжённый период. Я задержал дыхание, прислушался к её дыханию. Она не спала, просто лежала без движения, позволяя мне ощущать её сердцебиение. Я уткнулся лицом в её шею, вдохнул запах пота, магии и чего-то животного, что всегда оставалось между нами, когда исчезало всё. Ночью я впервые за полгода позволил себе не контролировать ни себя, ни её, ни даже течение времени, и всё равно остался в этом ощущении обнаженной и неотступной власти. Я медленно откинулся от Софи на спину. Её руки не попытались удержать меня, она лишь подтянула к себе одеяло, не раскрываясь и не пытаясь что-то сказать. Я смотрел в потолок, чувствуя влажность тела и головную боль после столь долгой ночи и внутреннее напряжение, не прошедшее даже после финальной разрядки. Всё, что вчера было значимым, казалось далеким и бессмысленным. Я поднялся, небрежно вытирая одеялом с живота остатки семени, и быстро направился в ванную. Я знал, что если позволю себе остаться ещё на минуту, то не смогу вырваться из этого круга, где желание и магия перемешаны так плотно, что нет ни логики, ни контроля, ни даже злости, только пульсирующая зависимость. Я включил холодную воду, встал под ледяной поток, позволяя ему медленно остужать моё тело, возвращая прежнюю ясность и порядок, к которым я привык за эти долгие месяцы изоляции. Вчерашний вечер был резким, почти жестоким. Я взял её в кабинете, на столе, а потом потащил в спальню, не думая ни о приличиях, ни о структуре дня, ни о правилах, которые сам же установил. Всё это время я ощущал магическую связь, не поддающуюся расчёту, и только теперь, когда страсть утихла, мог позволить себе трезво оценить масштаб случившегося. Мысленно я возвращался к разговору после свадьбы: её признание, что она пришла туда из-за меня, а не ради Мордекая, вызывало странное, острое ощущение собственной власти, но вместе с тем и разочарования. Снова, несмотря на все мои наставления, несмотря на угрозы и наказания, она выбрала непослушание, выбрала риск. Я понимал, что она не способна на жизнь по чужим правилам, и вся наша игра строится не на дисциплине, а на тонкой грани между страхом и привязанностью, между её попытками вырваться и моей потребностью удерживать. Я провёл ладонью по члену, ощущая остаточную сдавленную, почти приятную боль после ночного секса. Последние полгода я избегал этого, заставляя себя работать, анализировать, двигаться только по заранее расписанным траекториям, и только с ней, только с Софи, позволял себе сбросить маску и стать мужчиной, зависимым от её запаха, её магии, её способности снова и снова нарушать границы. Миллисент… я вспомнил о ней, о цветах, которые она любит, о вине, что она пьёт по пятницам. Миллисент, которую я обещал навестить после свадьбы и которая, скорее всего, прождала меня половину ночи в своей пустой квартире, оставаясь верной собственной ледяной манере. Она была для меня союзником, каналом к информации, которую не даст никто другой, и при всём этом, объектом постоянного раздражения и скрытой страсти. Грегори Гойл оказался везде, кроме тех мест, где мне действительно был нужен. Шарлотта, пешка, которую я планировал разыграть через пару часов, чтобы ситуация с её братом начала складываться в нужную мне сторону. Всё это было важно, но не давало того ощущения завершённости, которое я, сам того не желая, нашёл в этой спальне. Я вышел из душа, вытерся, не торопясь, позволил себе пару минут стоять у зеркала и рассматривать собственное отражение. На меня смотрело усталое, с серыми кругами под глазами, с едва заметной усмешкой на губах, лицо. Я знал, что сегодняшний день будет ещё сложнее. Я оделся, выбрал строгий чёрный костюм, чтобы подчеркнуть контроль и порядок, которые хотел вернуть себе после ночи, и, взяв плащ, ещё раз оглянулся на кровать. Она всё ещё лежала там, полуобнажённая, с растрёпанными волосами и следами моего присутствия на коже. Это зрелище будоражило, мешало сосредоточиться, заставляло вспоминать, как легко все планы рушатся под натиском желания. Я знал, что мне предстоит разорваться между несколькими фронтами: сохранить союз с Миллисент, получить нужную информацию через Шарлотту, чтобы разобраться с Гойлом и не позволить Софи снова бросить вызов моей власти. Я выдохнул, собирая в голове план дня, и решительно шагнул к двери комнаты.

***

Я сидел за столом в утренней столовой, разложив перед собой свежий выпуск Пророка. За окном лениво тянулся туман, сад терялся в серых разводах, а в доме стояла удивительная, редкая для августа прохлада. Всё казалось на своих местах, каждая деталь, как будто ночи с разрывами в дыхании, с лихорадочными криками и слезами не было вовсе. Кнат, всегда пунктуальный, поставил передо мной чашу чёрного кофе с крепким горьким ароматом, а рядом чашку с зеленым чаем для Софи. Ещё левее стоял неизменный флакон зелья-контрацептива, его хрустальное горлышко блестело в полутьме. Она вошла в комнату чуть позже, босая, в моём старом халате. Волосы были спутаны и отросли после последней стрижки, тёмные пряди падали ей на шею и щеки, скрывая остатки ссадин и засосов, оставленных мной ночью. Я отметил, как её походка изменилась, она стала мягче, медленнее, будто каждое движение теперь выверено опытом, который за эти годы стал её новой кожей. — Доброе, — произнесла она тихо, почти лениво, голос был хриплый после слишком страстной ночи. Она заняла своё место слева от меня, как будто только здесь и могла быть по утрам, как будто этот дом был действительно её, а не временным пристанищем. Я не оторвался от газеты, лишь перевернул страницу, вглядываясь в заголовки и мельчайшие строчки на полях. На первой полосе красовались новости, касавшиеся вчерашней свадьбы Лестрейнджа и Гойл — общество, разумеется, бурлило подробностями нового союза, обсуждая не только наряды и подарки, но и слухи о беременной невесте, чьи предки якобы имели спорные связи с домом Крэбб. На второй странице шёл материал о недавних дебатах в Визенгамоте по вопросу отмены ограничений на перемещение маглов по окраинам Хогсмида — группа прогрессивных волшебников выступала за сближение с магловским миром, что вызывало волну негодования среди аристократии. Между прочим мелькала заметка о несанкционированных поединках в районе Лютного переулка: пойманы двое подростков с фамилиями Яксли и Селвин, у одного из них нашли экспериментальные зелья. В последнем столбце коротко сообщалось о задержании в Берлине одного из членов бандитской группировки, промышлявшей незаконной торговлей артефактами. Я заметил, как Софи схватила флакон с зельем, выпила всё залпом. Её рука не дрогнула, взгляд остался прямым, как у человека, привыкшего к дисциплине, но всё равно пытающегося сохранить каплю личного бунта. Она потянулась к чашке с чаем, обхватив её пальцами, пытаясь сделать этот утренний ритуал своим, не моим. Я отметил, что у неё слегка дрожат руки, что она всё ещё не вернулась полностью к привычному для меня за эти две прошедшие недели состоянию покоя. Я добрался до последних новостей, где мелькнуло имя Миллисент в очередном заседании комиссии, посвященный позиции Британии в Германии. Статья была сухой, но между строк легко читался скрытый упрёк её политическим соперникам. Я сложил газету, отставил чашку, сделал последний глоток кофе и повернулся голову к Софи, даже не поднимая взгляда на её лицо. Этого мне было не нужно, чтобы понять её состояние. — Я вернусь к обеду. Занятия придётся сдвинуть из-за ночи, — произнёс я чётко, без лишних эмоций, потому что план на день уже был расписан заранее. Софи лишь коротко хмыкнула, держа чай обеими руками. Я скользнул взглядом по её шее, замечая тёмные следы от моих пальцев, и почти машинально прикрыл глаза. В такие моменты меня охватывала странная смесь злости и удовлетворения: я всё ещё контролирую, но и всё ещё способен потерять голову. — Приведи себя в порядок, попроси домовиков убрать следы, и подготовь тетради с записями из Москвы, — скомандовал я ровно, давая ей не только задание, но и способ вернуться к обычному состоянию, выйти из режима любовницы в роль помощницы, ученицы, хозяйки. Я встал, собираясь уходить, и на мгновение задержался, чтобы уловить запах, исходящий от неё: пот, чай, немного сладости и та магия, что всегда витала вокруг её тела, делая атмосферу в комнате чуть плотнее. Она пахла специфически, как после долгой болезни или сильного волшебного ритуала, и это сбивало с толку. В этом запахе было и нечто болезненно-соблазнительное, и след усталости, и мой собственный след, который она не спешила смывать. — Буду ждать, милорд, — тихо проговорила она и медленно облизнула губы. Я ответил ей долгим взглядом, в котором было и предупреждение, и то невысказанное удовольствие, которое понимал только я сам: этот дом, этот порядок, даже следы на её шее принадлежат мне, и только мне решать, как долго она сможет их хранить. Я сжал пальцы в кулак, не позволяя себе улыбнуться или сказать что-то ещё, и, чуть наклонив голову, вышел из комнаты. Впереди меня действительно ждала другая женщина, другие планы, другие вызовы, но всё это уже за пределами нашего круга доверия и власти.

Дом Бэгнолд, Остерли, Лондон

6 августа 1952 года

От лица Том Реддла

Я вошёл в дом Миллисент, и меня первым встретил её дворецкий. Высокий, сухой мужчина в строгом костюме, сдержанный, почти незаметный в своём уважительном присутствии. В отличие от большинства волшебных домов, где хлопотали домовики, у Миллисент всё было по-магловски организовано. Дворецкий чуть склонил голову и спокойно произнёс: — Мистер Реддл, добро пожаловать. Он протянул руку за плащом, пока в моей руке был букет — роскошная охапка белых роз, свежих, с лёгким глянцем на лепестках и тонкой, почти невидимой сеткой заклинаний против увядания. Такие цветы всегда ассоциировались с магической аристократией, с тем светом, к которому принадлежала и сама Миллисент: холодные, совершенные, будто созданные для витрины, а не для жизни. Я неторопливо снял свой чёрный плащ и отдал дворецкому, ощущая в пальцах тяжесть стеблей и лёгкий холод влажных лепестков. Пройдя в холл, я почувствовал, как атмосфера этого дома отличается от любой другой. Никаких мягких ковров, никаких аур домашних чар, только полированные полы, скрип туфель, тонкий налёт благовоний и едва уловимый запах свежести, словно только что проветривали комнаты. Этот аромат когда-то действовал на меня, пробуждая лёгкое влечение, ассоциацию с чем-то запретным и недоступным. Но что-то в ощущениях необратимо переменилось. Я прошёл в гостиную. Здесь всё было по-прежнему: строгие линии мебели, тяжелые шторы, фарфоровая ваза на каминной полке. Миллисент стояла у окна. На ней было изумрудное платье с тугим корсетом и высоким воротом, подчёркивающим правильные плечи. Её волосы, тщательно уложенные в сложную прическу, блистали медью в свете лампы. Даже дома, даже наедине, она не позволяла себе ни малейшей небрежности. Она всегда собрана, выверена, словно находилась под пристальным взглядом комиссии или на заседании Визенгамота. В руке у неё был тонкий чёрный мундштук с сигаретой, от которой поднимался дым. Я отметил про себя, насколько сильно она отличалась от Софи, что даже в самые напряжённые моменты предпочитала сорочки и небрежные причёски, могла ходить босиком по дому, не заботясь о том, кто её увидит. Миллисент же была воплощением порядка и силы воли, и в этом я ощущал не только разницу возраста, но и разницу миров, к которым мы принадлежали. — Миллисент, — сказал я спокойно, не торопясь приближаться. Она обернулась, взгляд её был острым, испытующим. Я уловил едва заметную дрожь губ, когда она затянулась, затем медленно выдохнула дым, внимательно следя за моими движениями. — Какая удача, мистер Реддл, — произнесла она тихо, почти с усмешкой, но в её голосе прозвучала обида. В следующее мгновение она взмахнула палочкой, дверь в гостиную с тихим щелчком закрылась, обрывая все пути для лишних ушей и ненужных свидетелей. Я оказался внутри этого безупречно выстроенного мира, где каждый предмет был на своём месте, где каждое слово и каждый жест имели вес. Только сейчас я почувствовал всю тяжесть этой встречи. За внешним спокойствием скрывались вопросы, требования, старые обязательства и, возможно, новые вызовы. Она подошла ко мне. Шаги были размеренными, выверенными, словно она уже не раз продумывала этот момент в голове. Тонкие пальцы уверенно забрали букет из моих рук, и я отпустил его без лишних движений, отмечая, как даже в этом простом жесте проявлялась её абсолютная контроль и привычка к власти. Розы оказались в вазе в одно движение, она без слов, коротко и резко, взмахнула палочкой. Я прошёл к своему обычному креслу — глубокому, тёмному, с высокой спинкой, где мы когда-то обсуждали самые важные вопросы, где рождались союз и недоверие, где каждый разговор был полем битвы, скрытой за вежливостью и ритуалами аристократического дома. Я опустился в кресло медленно, не сводя с неё взгляда, и в этот момент пространство между нами сразу наполнилось старой знакомой напряжённостью. Миллисент повернулась ко мне. Её глаза заблестели, отражая свет лампы, и я уловил в них смесь негодования и строгости. — Мне стоило бы тебя прогнать, — сказала она тихо, и в этих словах прозвучал не столько упрёк, сколько ледяное напоминание о том, что доверие здесь не вечное, что каждый неверный шаг может обойтись слишком дорого. Я чуть заметно приподнял бровь, и в этот момент ощутил ту разницу, что всегда разделяла меня и Миллисент. Её резкая прямота, проявившаяся сейчас столь недвусмысленно, казалась почти вызовом, но меня это скорее забавляло, чем раздражало. Она никогда не позволяла себе подобных выпадов при других встречах, даже во времена, когда наша связь была теснее, её фразы отличались сдержанной дипломатией, скрытой в слое светской игры, иронии, намёков. Сейчас же между нами стояла не только вазон с розами, но и два года редких писем, молчаливых упрёков. Всё внутри меня было напряжено, я чувствовал, как просыпается усталое раздражение от этих игр. Лондонские переговоры, в которых союзники то превращались в соперников, то вновь примеряли маску союзника ради общего дела, стали вызывали во мне скуку и осторожность. Я знал, что сегодня пришёл не ради удовольствия, а за информацией. Вопрос о пропавших инферналах не ждал, я должен был получить от неё список адресов, первую партию зацепок для работы. Любая заминка, любые лишние эмоции могли помешать делу, но Миллисент словно намеренно растягивала момент. — Мне уйти? — спросил я сухо, усаживаясь поглубже в кресле, вызывающе положив обе ладони на подлокотники, показывая, что не намерен поддаваться на её манеру вести разговор. — С каких пор ты спрашиваешь у меня разрешение? — почти презрительно бросила она, и её голос прозвучал на тон выше обычного, что указывало на нервозность. Она налила себе бренди, и я с едва заметной усмешкой отметил, что мне она не предложила, прекрасно помня о моём отношении к алкоголю. Её движения были привычно выверены, но чуть резки, словно она сама не до конца владела ситуацией. В этот момент я вновь поймал себя на странной мысли, что за эти два года вне Лондона, вне нашей общей орбиты, Миллисент стала взрослой женщиной. Даже старше, чем я привык её видеть. И этот фирменный лоск макияжа уж не скрывал возраста, каждый год теперь подчеркивал дистанцию между нами. Я помнил наш разговор с Софи в Советах о будущем, где Британию будет возглавлять женщина премьер-министр, где власть станет доступна тем, кого в этом мире по-прежнему привыкли считать вторичными. Я прекрасно знал, что Миллисент уже давно пророчили на пост министра, что её амбиции были прозрачны для любого, кто следил за лондонской политикой. Я не раз думал о том, как буду строить с ней отношения, если она действительно станет министром и всегда видел себя не в её тени, а тем, кто будет указывать ей путь в нужный момент. За каждой женщиной, как бы она ни утверждала свою независимость, стоял мужчина. Она помогла мне в поисках инферналов, несмотря на то, что до конца не понимала, зачем я собираю эти сведения, отчасти из интереса к моей персоне, отчасти потому, что хотела быть в числе тех, кто рядом, когда я получу власть. Миллисент была прагматична, но её интерес ко мне никогда не был только профессиональным, и я это видел точно так же, как видел в ней женщину, опасную своим умением договариваться и сдерживать слово, даже если в её голосе сквозило раздражение. Я поднялся из кресла, демонстративно поправил пиджак, чтобы показать, что не собираюсь устраивать скандал или поддаваться на эмоциональные провокации. В отличие от Софи, с которой я позволял себе вспышки страсти, и иногда, откровенной злости, с Миллисент всё было иначе. Наши отношения всегда были строго деловыми, и если в них присутствовала физическая близость, то только как инструмент для достижения целей, не более того. — Когда настроишься на разговор, сообщи. У меня нет времени, — отчеканил я, и уже сделал шаг к двери, когда за спиной прозвучало: — Ты уходишь после двух лет отсутствия? Я задержал дыхание. Да, последняя близость с Миллисент была ещё весной 1950-го, когда Софи категорически отказалась ехать со мной, и я бессознательно искал в других ту плоть, что могла бы отвлечь от постоянного поиска решения проблем. Но даже тогда Миллисент была не единственной. Араминта Мелифлуа Блэк, например, оставила в моей памяти куда более яркий след, хотя и из сугубо деловых, а не чувственных соображений. После этого она связала юную Шарлотту с Мордекаем, подготовила нужную почву для знакомства с Грегори Гойлом и тем самым позволила мне обойтись без лишних манипуляций. Я повернулся к Миллисент. Да, внешне она могла напоминать Софи. Те же каштановые волосы, аристократический профиль. Но глаза у неё были другие, карие, лишённые того бешеного света, что я привык видеть в зелёных глазах девушки, что теперь делила со мной магию. Я отметил это ещё вчера на свадьбе и теперь, после ночи с Софи, знал наверняка, что никакой страсти к Миллисент больше нет, и ради информации, ради власти, ради самого дела. Брать её нужно уже не телом, а исключительно разумом. — Ты не настроена на разговор. У меня есть и другие дела в Лондоне. Я здесь ненадолго, — ответил я ровно. Она быстро подошла к двери, почти бросилась вперёд, пальцы мёртвой хваткой сжали край дерева. — Неужели ты и с этой мадам Лестрейндж спишь? Мои брови едва заметно поползли вверх, но я остался спокоен. Я помню, как назвал Софи своей родственницей ещё в 49-м, и с чего это Миллисент решила иначе? Или всё это очередная проверка, попытка выбить меня из равновесия ревностью? Да и Шарлотта, на которой теперь женился Мордекай, нужна мне исключительно как канал влияния на Гойлов, и никак иначе. Я выдохнул, позволяя себе мгновение молчания, чтобы оценить, насколько далеко Миллисент решила зайти. Слишком многое она знала, слишком многое воображала и в этот момент нарастало ощущение опасной близости к границам. Я внимательно посмотрел на неё. — Что это ещё значит? — спросил я, намеренно понижая голос, чтобы не выдать раздражения. Она бросила взгляд на меня, вздохнула с сухой, почти театральной усталостью, хотя в её глазах уже плясали искры агрессии, тоски и бессилия. — Не нужно этих игр, Том. Я прекрасно знаю, что никакой мадам Лестрейндж или мисс Сентфор нет в Мунго. Я слежу за твоими шахматами давно. Я вижу, что ты делаешь, вижу, как исчезают люди вокруг тебя. Что ты сделал с ней? А новая партия для Мордекая? Ты всегда строишь свои комбинации, думая, что никто не разглядит, но твои игры не такие уж бесследные, — в каждом слове сквозила уверенность, рождённая долгими годами наблюдения за моей работой, но вместе с тем и женская обида, и зависть, которую она уже не пыталась скрыть. Внутри у меня что-то дрогнуло, но лицо осталось спокойным. Я сжал кулак за спиной, медленно проводя большим пальцем по тонкому, теперь уже почти незаметному шраму. Люди вроде Миллисент всегда копают глубже, чем им на самом деле позволено, и если вовремя не ограничить этот доступ, они однажды докопаются до ядра. — Мисс Сентфор, вероятно, сбежала в Америку, — ответил я быстро, не давая себе времени даже на короткое сомнение. — Материнство оказалось для неё слишком тяжёлой ношей. Не все женщины справляются, — я говорил ровно, словно цитировал чужое письмо. В голове мгновенно выстраивался целый ряд легенд и полуправд, которыми можно было прикрыть Софи и любые мои действия за эти несколько лет. Но Миллисент не собиралась отступать. Её взгляд стал тяжёлым, губы дрогнули, голос зазвенел от внутреннего напряжения. — А может быть, она с тобой всё это время? — спросила она с тенью яда, будто это была не просто догадка, а почти уверенность. Я ответил тем же спокойствием, что привык демонстрировать на допросах. — А мисс Гойл, или уже мадам Лестрейндж, искренне влюблена в моего друга детства. Мордекай счастлив, я не вмешиваюсь в эти дела, — я говорил медленно, очень чётко, контролируя каждый оттенок голоса, хотя внутри уже поднималась волна напряжения. Слишком близко она подошла к истине. — Друг детства? Виолетта Лестрейндж умерла, а ты даже на похоронах не был, — сказала она холодно, почти бросая вызов. Я облизал губы, не спуская с неё взгляда, и, оставаясь всё так же возле двери, повторил заученную фразу, которую приготовил ещё несколько месяцев назад для подобных ситуаций: — Я был в закрытой стране, ты ведь получала мои письма. В таких делах я ограничен не по своей воле, — я дал понять, что разговор о личном для меня всегда будет второстепенным. Молчание в комнате стало густым, наполненным едва слышимым хрустом льда в бокале. Я смотрел, как она делает медленный глоток, а затем её лицо резко меняется. Внезапно, будто сдавшись под тяжестью невыносимого груза, она выдавила из себя то, чего не ожидал услышать даже я: — У меня ранний климакс, Том. Еще год и всё, никаких наследников, никакой власти в этом мире, где всё решает семья. Ты таскаешься с этими молодыми кобылками, подкладываешь их под друзей, да и сам их пробуешь, наверное, — голос сорвался, она отвернулась к окну, не желая показывать мне своих слёз. Я ощутил тоску по прошлому, где люди были предсказуемы, а желания просты. Женская природа, магическая или человеческая, оставалась для меня самым загадочным в этом мире, даже при всей моей эрудиции и контроле. В этот момент я мысленно попрощался со списком инферналов и информацией, которую рассчитывал получить от неё сегодня. Стратегия рушилась, а вместо неё оставался только осадок и человек передо мной. Сломленная, упрямая, раненая Миллисент, чья власть всегда опиралась на миф о её недосягаемости. Она медленно повернулась, и я заметил, что ресницы у неё были мокрыми, а глаза покраснели. — Помоги мне зачать, Том. Сделай это и я сделаю для тебя всё. Всё, что в моей власти. В этой просьбе не было ни соблазна, ни игры, ни флирта, только отчаянная попытка остаться хоть немного нужной. Она стояла, ожидая не просто согласия, а чуда, способного вернуть ей смысл. Я смотрел на неё, позволяя себе задержать взгляд чуть дольше, чем обычно. Меня поразила сама природа этой просьбы. Власть, которую она искала, была уже не властью над решениями, не игрой в интриги, а отчаянной попыткой не исчезнуть. Стать матерью, оставить после себя хоть что-то, что могло бы напоминать этому миру о её существовании. Всё, что раньше казалось частью её железной маски вдруг стало лишь оборотной стороной страха потерять значение. Я поймал себя на том, что внутренне готов был рассмеяться, не потому, что это было смешно, а потому, что мне захотелось сбросить груз напряжения, исчезнуть из этой сцены, вернуться к себе, туда, где всё подчинено только моей воле, где никто не просит ничего, кроме абсолютного подчинения. Но я не позволил себе ни тени усмешки. Вместо этого я сохранил маску безразличия, позволив словам звучать медленно и чётко, чтобы не выдать ни малейшей лжи. — Я не могу иметь детей, Миллисент, — сказал я без колебаний, глядя ей прямо в глаза, чтобы пресечь любую надежду на продолжение разговора. Её губы задрожали, она резко отступила на шаг, но тут же, словно хватаясь за последнюю соломинку, бросила: — Но я ведь всегда пила зелья… Я делала всё, чтобы не было случайности… Ты же сам говорил! Я чуть склонил голову, отмечая про себя, как на её лице борются отчаяние и гордость. Её голос дрожал, в нём сквозило и обвинение, и мольба. Но я был непоколебим. — Теперь не могу, — произнёс я твёрдо, окончательно решая для себя этот вопрос. — Так теперь устроено. Не будет ни одного ребёнка ни для тебя, ни для власти, ни для того, чтобы заполнить чью-то пустоту. Я видел, как в ней загорается то самое презрение, которое когда-то так искусно прикрывало её уязвимость. Она поджала губы, стараясь собрать остатки достоинства, и наконец, с хриплым дыханием, спросила, уже почти в полголоса: — Что же ты с собой сделал? Почему? Как ты мог так обойтись со своей судьбой? В этот момент она казалась не политиком, не ведьмой, не соперницей, а просто женщиной, перед которой внезапно распахнулась пропасть невозможности, и в этот миг её сила исчезла. Я молчал, позволяя этому молчанию расти между нами, как стене, потому что в нем содержался весь мой ответ. Я открыл дверь, почувствовав, как холодное равнодушие возвращается на место всякому раздражению и жалости, что мелькали мгновение назад. Каждая деталь дома Миллисент теперь только подчёркивалиа искусственность, ненужную вычурность мира, где всё строится на внешних знаках статуса, а подлинная сила давно ускользнула за кулисы чужих разочарований. Я знал, что больше не вернусь сюда ни ради списков, ни ради редких новостей, ни ради мимолётной близости, которая прежде хоть чем-то компенсировала взаимную холодность. Миллисент больше не была для меня фигурой на доске, а я не был для неё обещанием будущей победы. — Всё, что ты придумала о мадам Лестрейндж, лучше оставить в этой комнате, — произнёс я спокойно, даже не поворачиваясь. Мой голос был ровен, спокоен, но в каждом слове звучал холод. — Не нужно путать личное с тем, что тебя не касается. Не стоит испытывать судьбу, Миллисент. Люди быстро начнут говорить, что у тебя помешательство на почве физиологических особенностей, — продолжил я негромко, давая понять, что могу в любой момент обратить её откровенность против неё самой. Пусть думает, о какой именно мадам я говорю: о Шарлотте, о Софии или о той самой безымянной угрозе, которую она пытается вычислить в моих поступках. Я вышел из гостиной и медленно, без спешки пересёк коридор, сдержанно кивнув дворецкому, который ждал меня у входа, держа в руках мой плащ. Накинул его поверх строгого костюма, позволив себе короткий взгляд на дверную ручку. Последний знак того, что этот этап закрыт навсегда. Выйдя за ворота особняка, я ощутил лёгкость, граничащую с опустошённостью, ту самую пустоту, которая остаётся после разрушения очередной шахматной комбинации, когда одна из фигур теряет смысл, а новая партия требует иной стратегии, новых союзников, иных жертв. Я ускорил шаг, в голове уже выстраивая новый порядок дел: визит к Шарлотте, для необходимого разговора с Грегори, сводки Пророка, подготовка к новым поездкам. Впереди была долгая работа.

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

6 августа 1952 года

От лица Софи Сентвен

Я просидела в ванне больше трёх часов. Тело словно растаяло в тёплой воде, мышцы медленно возвращались в своё привычное состояние после ночи, когда Том впервые за долгое время позволил себе забыть о своих бесконечных правилах и взял меня так, что все остатки холода и одиночества будто бы вытекли из меня вместе с потом. Я долго лежала, почти не двигаясь, глядя на узор плитки, слушая, как капли воды одиноко падают в тишине. Это было похоже на странное освобождение от бесконечного ожидания, когда его рука вновь сомкнётся на моей талии, когда я, наконец, почувствую, что всё ещё нужна ему, пусть только на правах объекта, части его магии, как он сам часто мне говорил. Вчера он почти не разговаривал со мной, просто держал, хватал, шлепал, отдавался и властвовал одновременно, и я знала, что ничего больше не надо. Только быть рядом, чувствовать вес его тела, ту тяжесть, которая иногда кажется единственным якорем в этом мире. Время в ванной текло иначе. Я думала обо всём сразу: о нём, о том, как изменилась я сама за эти месяцы, о странном чувстве, что я принадлежу чему-то большему, чем просто боли и своим страхам. Вода постепенно остывала, кожа покрывалась мурашками, но я всё равно не спешила уходить, медленно вытираясь мягким полотенцем, как будто затягивая этот момент, чтобы задержать остатки счастья внутри. Когда я наконец решилась покинуть ванную, всё ещё ощущая тяжесть его пальцев на шее, я решила, что сегодня хочу выглядеть иначе. Вчера с утра я выбрала пышную юбку, подол которой трепетал, когда я пробегала по дому, но Том, кажется, даже не взглянул на меня. Значит, сегодня он обязательно должен заметить перемены. Я открыла шкаф в своей комнате и с жадностью стала рыться в его содержимом. Одежда из Советов лежала слоями, вещи напоминали мне о другой жизни, теперь хотелось быть собой, хотя бы в этом маленьком, простом выборе. Я вытащила из глубины шкафа водолазку насыщенного вишнёвого цвета, плотную, мягкую, и на секунду замерла у зеркала. Мне всегда нравились длинные платья, скрывающие почти всё, но никогда прежде я не решалась удлинить водолазку до колен, тем более без палочки. Это было вызовом самой себе, как будто если мне удастся сделать это, я смогу справиться и с чем-то большим, чем магическая трансфигурация одежды. Я села на край кровати, закрыла глаза, выдохнула и начала работать. Сначала ничего не получалось, ткань расползалась, швы кривились, магия текла слишком неровно, я злилась и мысленно ругалась на весь свет. Вспомнила, как в Москве зубрила по вечерам толстые учебники по беспалочковой магии, часами записывала в тетрадь формулы и правила, стараясь держаться хоть какого-то порядка. Соберись, Сентвен! Ты не зря эти полгода корпела над книгами! С каждым новым заклинанием водолазка всё больше становилась похожа на платье, и через полтора мучительных часа я, наконец, стояла перед зеркалом, натягивая подол и удивляясь себе. Получилось! Магия легла ровно, швы были аккуратны, ворот остался высоким. Я вертелась перед зеркалом, поймав в отражении сияние глаз. Теперь у меня был повод дождаться его и увидеть, как изменится выражение лица Тома, когда он увидит меня не в дурацких сорочках, а в платье, которое я создала сама. В животе урчало, завтрак давно закончился, и я вдруг вспомнила, что Том обещал быть только к обеду. Я выглянула в окно, солнечные лучи пробивались сквозь занавески, по дому тихо ходили домовики, из кухни доносился запах свежего хлеба. Было удивительно спокойно. Даже тревога перед тренировкой, а сегодня, вероятно, будет окклюменция, не могла испортить этого чувства. Я спустилась по лестнице, ловя себя на том, что не хожу, а почти бегу, перескакивая через две, а иногда и три ступеньки. Сердце билось чаще от волнения. Внизу было прохладно, полы скользили под туфлями. Я мельком взглянула в большое зеркало в холле: щеки горели, волосы спутались, но взгляд был уверенный, азартный. Я даже позволила себе фривольную улыбку. Вбежав в столовую, я увидела, что стол уже накрыт. Кнат всё подготовил, как и всегда. Я остановилась на пороге, вдыхая пряный аромат кухни, и вдруг отчётливо почувствовала, что этот дом, этот обед, это новое платье, даже беспокойство перед встречей с Томом стали частью жизни, где я наконец-то чувствую себя не просто гостьей, а настоящей хозяйкой, пусть даже под его жестким контролем. Я прошла к столу, бросила взгляд в окно, на летний сад, и, улыбаясь, опустилась в кресло.

***

Весь день я ждала, прислушивалась к каждому звуку, надеялась услышать треск камина и его шаги, но он всё не возвращался. Я пыталась читать, готовила, даже разложила все его бумаги по местам и всё равно не могла избавиться от ощущения, что он где-то слишком долго, что он опять был с кем-то, кому позволил то, чего не позволял мне. После обеда я не выдержала. Вошла в его комнату, уверенная, что домовики убираются где-то внизу, и сразу же направилась к письменному столу. Его дневник лежал на краю, как вызов. Это была плохая привычка, я знала. Но любопытство было сильнее. Любопытство и страх. Я открыла последнюю страницу. Его почерк, ровный и уверенный, будто высеченный. Строчка о встрече с Миллисент Бэгнолд была не перечёркнута. Он не был у неё вчера и я знала, где он был. Он был со мной. И всё же я чувствовала тревогу, словно не всё совпадало, словно где-то между строк он всё-таки оставил следы, которые мне пока не удавалось прочитать. Я закрыла дневник с лёгким, но звонким стуком, вздрогнула от эха и замерла. На секунду показалось, что даже стены слушают. Я провела пальцами по обложке, кожа была тёплой, будто впитала остатки его рук, и почувствовала дрожь в пальцах. Да, я вернусь сюда снова. Ещё не раз. Узнаю больше, чем он когда-нибудь решит мне сказать. Может, даже рискну и прочту первые страницы, что он вёл годами, до всего этого. Но пока… пока мне нужно было отдышаться, вернуть себе видимость спокойствия. Я спустилась по лестнице, когда услышала знакомый треск в камине — портал загорелся зеленоватым пламенем. Из огня вышел он. На нём был плащ, лицо пылало лёгким румянцем, волосы взъерошены, и вид у него был вовсе не такой, как у человека, вернувшегося из деловой встречи. Я остановилась на середине пролёта. Его вечно послушные, идеально зачёсанные волосы теперь завивались мягкими прядями, будто кто-то провёл по ним пальцами или, хуже. У него даже кожа выглядела по-другому, будто бы теплее, свежее, будто бы он только что вернулся из постели, где ему было слишком хорошо. Я ощутила, как злость поднимается от груди к горлу. Где он был? Он отряхнул плащ от полтопыли, посмотрел на меня мимоходом как на часть интерьера, и сказал ровным голосом: — Ужин готов? Я почти сжала кулаки, но сдержалась, выпрямившись. — Разумеется, милорд, — произнесла я слишком вежливо, с тем ядом, который он, как правило, замечал мгновенно. Он закончил с плащом, щёлкнул пальцами, и рядом материализовался Кнат, немой, послушный, подхвативший плащ. Том прошёл мимо меня к столовой, даже не взглянув. — Идём, у нас ещё есть время, — сказал он, будто между нами не было ничего, кроме правил, привычек и этих его вечных тренировок, в которых я давно перестала понимать, где заканчивается учёба и начинается наказание. Я пошла за ним, чувствуя, как в груди всё кипит. Он сел на своё место, и тут же на столе появилась тарелка с супом. Он спокойно взял ложку, будто меня не было вовсе. Я стояла рядом, сжимая ткань платья на животе, и в какой-то момент внутри меня что-то щёлкнуло. Не выдержав, я сняла туфли, поставила их на пол и, не думая, взобралась на стол. Прямо на белую скатерть, среди блюд и приборов. Дерево под ногами дрогнуло, ложка в его руке замерла. Он поднял взгляд и одним движением магии он отодвинул тарелку, чтобы суп не полился. Я стояла перед ним в своём вишнёвом платье, в отражении свечей, с горящими глазами. Пусть смотрит. Том чуть приподнял подбородок, взгляд его стал темнее, он чуть склонил голову, будто изучал меня. — Софи, — произнёс он негромко, и от звука собственного имени у меня по спине прошла дрожь. Голос был ровным, сдержанным, но за этой спокойной оболочкой чувствовалась ледяная волна напряжения, которая могла в любую секунду смести всё. — Слезай немедленно. Я усмехнулась, не отводя взгляда. Он не ожидал увидеть меня такой. Внутри меня всё кипело, но снаружи я была собрана, спокойна, и от этого его раздражение росло ещё сильнее. — Милорд, — произнесла я, намеренно растягивая это слово, вкладывая в него всё то, что он сам когда-то требовал от меня, — вы ведь даже не заметили моего нового платья. Вот теперь у вас есть шанс оценить. Посмотрите, сама сделала. Без палочки и чьей-либо помощи. Он медленно провёл кончиками пальцев по столу, как будто считывал с полированной поверхности какую-то формулу. Глаза его остановились на моём лице, и в этот момент я почувствовала, как между нами вновь натянулась невидимая нить, что всегда дрожала между властью и вызовом. В этой тишине было слышно, как тикали часы и как быстро и отчаянно билось моё сердце, будто я стояла на краю обрыва. — Если ты закончила представление, — произнёс он, — слезь со стола и подойди ко мне. — Не закончила! — я воскликнула хрипло, чуть истерично, — нет, ещё нет! Я ведь даже не спела для вас, милорд! Я стояла босиком на белой скатерти, чувствуя пальцами ног хрупкий фарфор, который дрожал от каждого моего движения. Пламя в камине отражалось на хрустальных бокалах, и свет играл на его лице холодном, неподвижном, как мрамор. Я наклонилась вперёд, упираясь коленками в стол, чтобы приблизиться к нему, и почти касаясь губами его волос, прошептала, едва дыша: — Милорд, я ведь старалась. Хотела порадовать вас. Хотела, чтобы вы хоть на минуту перестали думать о своих бумагах… и о своих загадочных встречах. Он не шелохнулся. Только глаза сузились, лицо стало чуть жёстче. — Ты хочешь устроить скандал? — прошипел он, не повышая голоса. Я чуть отпрянула назад, глядя прямо на него, и улыбнулась. — Это не скандал. Ведь я не спрашиваю, почему вы вернулись порозовевшим, как юный школьник, позже на несколько часов. Нет, никаких скандалов, сэр, — сказала я спокойно, почти нежно, и сделала шаг назад по скатерти. Он медленно поднялся из-за стола, будто даже мебель в доме знала, что любое неосторожное движение могло закончиться бурей. В его каждом шаге, в едва заметном наклоне головы, в том, как пальцы на мгновение сжались в кулак, прежде чем он сделал первый шаг ко мне, чувствовалась опасность. Я наблюдала, как он приближается, и чем ближе становился, тем меньше воздуха оставалось в комнате. Когда он подошёл вплотную, его тень накрыла меня, поглотив свет. Огонь в камине будто сжался, всё стало тише. — Софи, — произнёс он, и звук моего имени вновь вырвал из воздуха всё лишнее. — Слезай. Я улыбнулась и вместо ответа начала петь. Голос сорвался на первых нотах, но он был дерзкий, будто бросок камня в неподвижную воду. «Mister, Your eyes are full of hesitation… Sure makes me wonder if you know what you’re looking for…» (Мистер, Твои глаза полны сомнений. Обязательно дай мне знать Если поймёшь, что именно ищешь.) Я начала медленно двигаться, на четвереньках, словно хищница, скользя к нему по столу. Скатерть чуть сдвигалась, серебро звенело под моими ладонями, но я не останавливалась. «Umm, baby, I want to keep my reputation, I’m a sensation…» (Малыш, Я хочу сохранить доброе имя. Я — сенсация) Я шептала, поднимая голову, и наши взгляды встретились. В нём застыло состояние, которое всегда предшествует грому. «You try me once, you’ll beg for more…» (Ты добивался меня однажды, ты можешь попробовать ещё) Я почти добралась до него, чувствуя, как сердце колотится в висках, и с мягкой улыбкой, с вызовом произнесла почти шёпотом: «Ohhh yes, sir, I can boogie…» (Да, сэр, я могу танцевать буги-вуги…) Он не двинулся, не отвёл взгляда. Только когда я, стоя на коленях, вытянула руки и почти коснулась его ремня, он резко схватил меня за запястье. Всё произошло за долю секунды, я потеряла равновесие и с глухим звуком рухнула на стол, чувствуя, как из груди вырывается короткий хрип. — Что ты себе позволяешь? — прошипел он, нависая надо мной. — Что это за гадость?! Я лежала на спине, глядя на него снизу вверх. Свет от камина выхватывал линии его лица. — Святая Изольда, Том, — прошептала я, чувствуя, как сбивается дыхание, — я просто решила выдохнуть. Эта не гадость, а просто песня! Я даже смогла на ней заработать на неделю жизни в Нью-Йорке в 79-м. Он прищурился, медленно выдохнул. — У меня был тяжёлый день, полный разговоров и бессмысленных истерик, — проговорил он глухо. — Моё порозовевшее лицо никак не связано с тем, как ты решила мне отомстить. Я потянулась к нему, к его щеке, медленно, словно проверяя, позволит ли. Кожа была тёплой, и я провела пальцем по скуле, задержавшись у линии губ. — Расскажешь? — спросила я, прикусывая губу. Он резко отстранился, будто отрезая этот жест. — Чёрта с два я ещё раз буду обсуждать что-то серьёзное с женщинами, — бросил он с презрением. — Твой рассказ о женщине-премьере такой же бред, как и песни, которые люди будут петь в твоём вонючем 79-м. Я приподнялась на локтях, улыбнулась, медленно, едва заметно. — Но ведь я не женщины, — прошептала я, глядя ему в глаза и перевернулась на живот, позволяя свету от камина скользнуть по изгибам тела, по ткани алого платья, которое я создала сама. В комнате снова стало тихо. Он выдохнул, коротко, почти беззвучно и вновь схватил меня за запястье, с силой стянув со стола вниз. Воздух вырвался из груди, когда я ударилась о пол, шершавый камень царапнул кожу на локтях. Я зашипела от боли, одновременно от унижения и от неожиданного удовольствия от его грубости. — Реддл! — выкрикнула я, резко поднимая голову. — Лорд, — произнёс он, холодно, отрывисто, не повышая голоса. — Или Волдеморт. Выбирай, что звучит у тебя во рту правильнее. Щелчок пальцев разрезал воздух. В ту же секунду передо мной возник Кнат. Он молча поклонился и, взмахнув длинными пальцами, привёл в порядок стол. Исчезли капли супа, следы от моей босой ступни, смятое полотно скатерти. Всё снова выглядело идеально, как будто ничего не произошло. Реддл сел обратно за стол, совершенно спокойно, словно несколько секунд назад не швырял меня на пол. Я поднялась, отряхнула платье, села на соседний стул. Домовик тихо исчез, и комната снова наполнилась густым запахом еды, магии и его присутствия. — Доедим и наверх, — сказал он спокойно, не поднимая глаз от тарелки. — Я подготовила всё, что ты велел, — произнесла я чуть громче, поправляя ткань специально так, чтобы грудь стала повыше. — Если нужно, могу переодеться во что-то полегче. Хотя, конечно, в этом я выгляжу… благопристойнее. Он не поднял взгляда. Вся его реакция ограничилась лёгким движением века, будто он видел меня краем глаза, но не дал себе ни малейшего удовольствия показать это. Он доел, отложил ложку, сложил пальцы замком, посмотрел на свои руки. Несколько секунд молчал, словно что-то обдумывал. Потом его взгляд медленно скользнул к моей левой руке, к тому самому пальцу, где теперь сияло его кольцо. Он выдохнул. И впервые за весь разговор позволил себе почти человеческую улыбку, едва заметную. — Идём, — произнёс он наконец. — Нужно почистить твои мозги. Там один сплошной хлам. Я медленно поднялась, чувствуя, как страх стягивает внутри всё до боли. Чтение мыслей. Он собирался войти в мою голову. А там его дневник, страницы, которые я читала уже дважды, его планы, его имя, его настоящее. Я попыталась улыбнуться. — Может, лучше как вчера? — спросила я, чуть мягче, чем хотела. — Переспим и уснём? Он посмотрел на меня поверх плеча, останавливаясь у двери. Его голос был холоден, но в нём звучало что-то почти тёплое, как отблеск огня за ледяной стеной. — Сегодня ты не заслужила покоя, Сентвен, — сказал он. И я поняла, что он всё-таки заглянет в мою голову. И если найдёт то, что я скрывала… Эта ночь закончится не в постели.

***

Он поднялся по лестнице первым, не оборачиваясь, и его шаги отдавались тихим гулом в каменном коридоре. Я следовала за ним, чувствуя, как от каждого шага приближается не только момент, когда он вновь возьмёт контроль над всем, но и странное, почти щемящее волнение. Когда он открыл дверь в кабинет, воздух там показался плотным, наполненным ароматом чернил, старых книг и слабым запахом кофе, впитавшимся в дерево. Всё здесь дышало его порядком: идеально ровные стопки свитков, карта на стене, карандаши, разложенные по длине, и кресло у окна, где он, как всегда, держал спину прямо. Я вошла и остановилась посреди комнаты. Он не заговорил сразу. Его глаза скользнули по мне сверху вниз, изучая не столько лицо, сколько само платье, линии кроя, текстуру ткани, то место, где я удлиняла подол. Это длилось дольше, чем я ожидала. Потом он обошёл меня, медленно, внимательно, будто рассматривая заклинание, в котором ищет ошибку. Я повернулась на каблуках, резко, почти театрально, и расправила подол. — Неплохо для сквиба? — спросила я, закусив губу, чувствуя, как лёгкое возбуждение смешивается с отчаянием. Я знала, что должна отвлечь его, сбить, смутить, заставить не копаться в моей голове. Если он решит начать урок по окклюменции прямо сейчас, я пропала. Он медленно приподнял подбородок, глаза чуть сузились, и в них на мгновение мелькнуло нечто похожее на интерес. — Действительно неплохо, — произнёс он негромко, опуская ладонь, чтобы чуть пригладить край подола. — Но долго ли продержится, вот вопрос. Он снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку кресла, закатывая рукава так, будто собирался к операции. Движения были выверенные, спокойные, но с каждым жестом в воздухе становилось всё меньше воздуха. Я опустила взгляд вниз, на ноги, и только тогда до меня дошло. Чёрт, об этом я не подумала. Магия ведь могла сойти и исчезнуть внезапно, как любое временное заклинание. Тогда платье вернётся к исходной форме — короткой, облегающей водолазке. — Закончится, и ты опять порозовеешь, — сказала я с усмешкой, подняв глаза. — Представляю твоё лицо, когда от платья останется только воротник. Он даже не улыбнулся. Только чуть приподнял бровь и достал палочку. — Достаточно на сегодня об этом, — произнёс он. — Подойди. Я не сдвинулась с места. — А если серьёзно, — сказала я мягко, — что случилось? — Ничего, — коротко ответил он, не меняя позы. — Ничего? — я усмехнулась, сделав шаг к нему. — Ты пришёл будто бы после урагана из женских рук. Волосы растрёпаны, лицо… слишком живое. Это не твоё обычное ничего. — Хочешь знать? — спросил он почти шёпотом, в том тоне, который всегда звучал как предупреждение. Я приподняла подбородок, чувствуя, как дыхание становится неровным. — Сдохнуть как хочу, — ответила я, улыбнувшись дерзко, слишком широко, чтобы скрыть дрожь. Он сделал шаг вперёд. Между нами осталась всего пара сантиметров. Его запах: смесь воска, молока, мёда и теперь ещё и чего-то едва металлического, ударил в голову, и я поняла, что ни к чему хорошему это не приведёт. Но отступить было уже невозможно. — Любопытство убивает не только кошек, Сентвен, — сказал он тихо, глядя прямо мне в глаза. — Иногда оно убивает даже тех, кто считает себя умнее всех. Я не отводила взгляда. — А иногда делает их живыми, — парировала я, медленно улыбаясь. — Ты ведь тоже хочешь, чтобы я жила, иначе зачем всё это? Он прищурился, угол его губ дрогнул, но в этой почти улыбке не было тепла, только признание того, что спор перешёл грань. — Ещё одно слово, и я покажу тебе, зачем «всё это», — произнёс он ровно. — Но не так, как ты надеешься. Я резко, почти инстинктивно, развернулась и нырнула под стол, так быстро, что подол платья задел край стула. Момент и я уже сидела, прижав колени к груди, чувствуя запах полировки и старого дерева. — Выйди из-под стола, — произнёс он ровно, но в голосе его проскользнула та интонация, от которой воздух густеет. — Ты зачастила туда забираться. Я выдохнула, сдерживая нервный смешок. — Я думала, ты начнёшь с теории, Том, — ответила я, стараясь сделать голос насмешливым. — Иначе это снова будет потеря доверия. Он обошёл стол, шаги его были тихими, но отчётливыми. Я слышала, как каблук слегка щелкает по паркету. — Окклюменция должна быть наглядной, — ответил он спокойно. — Раз уж ты сумела выполнить трансфигурацию без палочки, значит, и с моим вторжением справишься. Я чуть приподнялась, но ударилась головой о нижнюю кромку стола и зашипела от боли. — Мстишь? — выпалила я, потирая макушку. Он подошёл ближе, и тень от его фигуры легла прямо на моё лицо. — Плачу за твой спектакль, — ответил он с холодной усмешкой. — И это будет намного достойнее, чем то, как тебе платили раньше. — Если не нравится песня, — парировала я, отодвигаясь глубже под стол, — нужно в следующий раз просто сообщить заранее. — Не волнуйся, следующего раза не будет, — произнёс он тихо, и прежде чем я успела открыть рот, я ощутила, как что-то мягкое и тяжёлое скользнуло в моё сознание. Его магия входила в голову не грубо, не как удар, а как волна. Сначала была темнота. Потом вспышки образов. Он увидел то, что видела я. Вечер. Его кудри. Щёки, розовеющие от ветра и, возможно, от чьих-то рук. Моя ревность, сдавленная где-то в груди, и не просто физическое, а почти магическое желание выбить из него эмоции, доказать, что он не мрамор, не бог, а человек. Поставь стену, — его голос зазвучал прямо в голове, не извне, а изнутри. — Представь из чего она состоит. Чем детальнее стена, тем прочнее она будет. Я не давлю, Софи. Даю время. Я судорожно вдохнула. Стена. Как она должна выглядеть? Первое, что пришло в голову — кирпичная, та, возле которой я когда-то пела в Бостоне, ещё до того, как жизнь пошла под откос. Я ухватилась за этот образ, пытаясь удержать форму, запах сырости, холод от металла водосточной трубы. На мгновение показалось, что работает. Но потом удар. Всё разлетелось в щепки. Боль отозвалась в висках, будто кто-то ударил молотком изнутри. Он прошёл сквозь стену легко, как ветер сквозь пыль. Кирпичная слишком хрупкая даже для слабого мага, — услышала я его голос, и в нём была лёгкая насмешка. — Что прочнее глины и песка, Софи? Чёрт, он был прав. Я закусила губу и представила камень. Крупный, холодный, покрытый мхом, такой, каким был забор на полях Литтл-Хэнглтона. Я вспомнила, как проходила мимо, чувствовала под пальцами шероховатость, видела трещины. На секунду стена встала между нами. Но снова толчок. И камни, тяжёлые, увесистые, разлетелись в стороны, словно сделанные из песка. Уже лучше, — произнёс он спокойно. — Но недостаточно. Думай. Его присутствие усилилось. Я почувствовала, как он проникает глубже, и внезапно я уже не в голове, а снова в его комнате. Вижу себя, стоящую у его стола, на котором был дневник. Чёрт. Он видит это. В отчаянии я представила железобетонную стену. Толстую, армированную. И вдруг тишина. Он наткнулся на неё. Его магия отпрянула и он вышел из моей головы, резко, как будто вдохнул слишком глубоко и обжёгся. Я открыла глаза. Свет в комнате стал тусклее, пламя в камине горело ровнее, но воздух всё ещё дрожал. Я сидела под столом, прижимаясь спиной к ножке. Он стоял над столом, опершись обеими руками о край. Его дыхание было частым, коротким. В одной руке он сжимал медальон и я увидела, как его пальцы белеют от напряжения. Он не смотрел на меня. Несколько секунд просто молчал, словно что-то обдумывал. Я вжалась под стол ещё сильнее, будто это жалкое укрытие могло защитить меня не только от Тома, но и от всего, что скрывалось в этом доме. Пол подо мной был холодный, слегка шершавый. Я слышала, как в его голосе раздаётся тот опасный, низкий тембр, который всегда означал, что его терпение на исходе. — Вылезай прямо сейчас. Я замерла, понимая, что вопрос уже не в моей безопасности, а в том, сколько именно он успел вытащить из моей головы, сколько увидел, сколько догадался. Невыносимое ожидание заставляло сердце биться так громко, что я слышала его глухо у себя в ушах. — Сначала скажи, насколько сильно ты зол? — выдохнула я, всё ещё не смея выглянуть из-под стола, и даже мне самой стало стыдно от собственной трусости, но ещё страшнее было смотреть ему сейчас в глаза. Вместо ответа его рука возникла резко и неотвратимо, как удар хлыста. Прохладные пальцы схватили меня за воротник водолазки, и за один рывок я буквально проскользила по полу, оставляя на гладкой поверхности след от пятое и зацепив локтем ножку стула. Ощущение полного бессилия накрыло с головой, он управлял мной как ребёнком, легко, не затрачивая ни усилия, ни лишних эмоций. — Что ты делала в моём кабинете? — прошипел он, не отпуская меня, а наоборот, притягивая ближе, так, что мой подбородок был буквально у его груди. Его глаза смотрели прямо, в упор, и было ощущение, будто легилименция всё ещё продолжается, и мои мысли вот-вот снова окажутся разложены перед ним, как карты на столе. Я сжимала его запястье, словно этот жест мог удержать меня в привычной роли ученицы, а не врага. — Искала зелье. Оборотное. Это было вчера, — выдавила я, поспешно сочиняя и надеясь, что хотя бы такая отговорка заставит его отпустить. Вчера ведь получилось. Его рука сжалась, как напоминание о том, что следующая ошибка будет последней. — Тебе прекрасно известно, что все зелья у нас на чердаке. Ещё одна попытка, и я вновь возьмусь за палочку, София, — произнёс он, теперь поднимая меня за горло. Холод пальцев, давление, легкая дрожь от собственной ярости говорили о том, что это не угроза, а простая констатация факта. Дышать стало труднее. Я захрипела: — Я искала волос или хоть что-то! Чтобы добавить в оборотное! Потом нашла ноготь домовика и всё! — завопила я, неумело и слишком быстро придумывая ложь, понимая, что чем отчаяннее звучит голос, тем меньше у меня шансов. Он наклонился, его тень накрыла меня целиком, дыхание стало ощущаться почти физически, как ледяной поток у самого уха. — Ты провоцируешь? — его шёпот пронзил меня до костей, и в этот момент я осознала всю глубину своей глупости. Я закрыла глаза, чувствуя, как каждый нерв в теле натягивается до предела. Я ждала чего угодно: удара, нового проникновения в мысли, или того, что он просто оставит на мне ещё один шрам. Но вдруг, там, у самой ступни, что-то скользнуло по полу. Сначала это было что-то холодное, обжигающее, затем мокрое, будто невидимая щупальца обвила лодыжку. Я вздрогнула, и ужас, мгновенный и животный, заставил меня заорать: — Том! Том! Змея! — взвизгнула я, начиная судорожно дергаться, даже не замечая, что его хватка на моём горле ослабла. Он резко отпустил меня, и я с грохотом рухнула на пол, перекатилась и тут же отползла к стулу, вскакивая на ноги так, что чуть не опрокинула его. Сердце выскакивало из груди, ладони вспотели, а перед глазами мелькали тёмные круги. — Убей! Убей! Убей! — вопила я, когда увидела, что по полу виляя ползёт тонкая, но удивительно яркая, зелёная змея с крошечными янтарными глазами. Она скользнула к Тому, словно знала, кто здесь настоящий хозяин, и остановилась, подняв голову, в вызывающе спокойной позе. — Не кричи, — спокойно произнёс Том, но голос его был хриплым, напряжённым, как будто и он не до конца ожидал подобного развития событий. Он опустился на корточки, и я впервые увидела, как в нём появляется нечто иное, почти древнее, неотвратимое. Том заговорил… нет, зашипел! Его губы едва шевелились, но в воздухе прозвучало шипение с интонациями, которых не было в английском или любом другом языке. Это было нечто зловещее, и в то же время пугающе завораживающее. Змея немедленно ответила с повиновением, даже уважением, подняв голову выше и уставившись на него так, словно понимала каждое слово. Том медленно протянул руку, и змея, будто домашний питомец, скользнула по руке вверх, обвилась вокруг запястья, затем поднялась до самого плеча, прижимаясь к его телу, как к чему-то знакомому и надёжному. Всё это время он продолжал издавать странные шипящие звуки, а я, забыв, как дышать, наблюдала за этим с ужасом и странным восхищением. — Ты змееуст?! — наконец выдохнула я, дрожащим голосом, в котором смешались ужас, детское изумление и какая-то отчаянная попытка понять, кто же на самом деле стоит передо мной. Он посмотрел на меня долгим взглядом, в уголках его губ дрогнула усмешка. — Разве это не символ твоего факультета? — произнёс он спокойно, но в глазах его плясал огонь. Я судорожно сглотнула, чувствуя, как горло обжигает стыд за свою трусость и смятение. — Как бы тебе сказать… у нас не такая змея, там что-то вроде дракона, только без ног и крыльев… Точно не эта тварь! — выпалила я, отступая всё дальше к стене, не сводя взгляда ни с Тома, ни со змеи. Он выпрямился, змея по-прежнему спокойно обвивала его руку, словно браслет. В его движениях не было ни капли страха, только уверенность, сдержанная власть, которой я не встречала ни в ком другом. — Эти змеи не опасны, — произнёс он, глядя на существо с каким-то непонятным уважением. — Она не ядовитая. — Если есть клыки, то всё одно к одному, нужно убегать, — проворчала я, продолжая пятиться, хотя понимала, что это бессмысленно, ведь в этом доме всё, даже змеи, подчиняется не мне, а только ему. Комната наполнилась напряжённым, электрическим молчанием. Он протянул ко мне руку, на которой змея уже устроилась кольцом, явно рассчитывая на то, что я вдруг, как в сказке, проникнусь доверием, перестану бояться и, может быть, даже сама коснусь этой холодной, скользкой твари. Мне стало не по себе от одного этого жеста, и я попятилась ещё дальше, стукаясь пятками о ножку стула, пока не прижалась к стене, за которой не было ни змей, ни шипения, ни людей вроде него. — Не, не, не. Всё, я ухожу. С меня хватит, — выдохнула я, ещё пытаясь сохранить видимость контроля, но сама слышала, как голос предательски дрожал на высоких нотах. — Доверься мне. Дай руку, — мягко, но с тем стальным нажимом, который не оставлял пространства для споров, произнёс он, чуть наклонившись вперёд. Я вжалась в стену, сцепила руки на груди и покачала головой так решительно, что волосы упали на лицо. — Нет. Ни за что. Лучше отруби мою руку. Но эту тварь я не возьму, — процедила я, глядя исключительно на его запястье, стараясь не встречаться взглядом с рептилией, от одного только движения которой у меня холодели пальцы на ногах. Том чуть усмехнулся, и змея, почуяв это движение, вытянулась и что-то тихо зашипела. Мне казалось, будто между ними давно идёт разговор, куда меня не приглашают и не пустят даже под угрозой смерти. — Ты боишься пауков и змей. В тебе больше магловского, чем в тех маглах, что жили здесь когда-то, — сказал он негромко, убирая руку со змеёй от меня и поднимая её к самому лицу, словно для демонстрации того, как ему чужды мои страхи. Я дернулась. Порыв сбежать стал почти невыносимым. В груди колотилось что-то тревожное, а мысли скакали от одного оправдания к другому. В этот момент он словно забыл обо мне, слушал змею, голова была наклонена в пол-оборота, губы едва заметно двигались, а глаза потемнели, став почти стальными. Он молчал, пропуская каждое слово, каждый шипящий звук сквозь себя. — Идём, отпустим её в сад? — вдруг произнёс он, бросив на меня взгляд . — Да ты чего, оглох что ли, милорд?! Я их не переношу! — чуть не заорала я сквозь стиснутые зубы, лишь бы не сорваться на визг. В его лице не дрогнул ни один мускул, и голос остался спокойным, будто речь шла не о моём ужасе, а о списке дел на день: — Тогда ты не узнаешь, убрал я её из дома или нет. Софи, со своими страхами нужно встречаться лицом к лицу, а не бежать, — медленно и с расстановкой сказал он, пристально глядя мне в глаза. Я судорожно выдохнула, вцепившись пальцами в платье. Горло сдавило злость, уязвимость и бессилие, и всё это выплеснулось наружу прежде, чем я успела себя остановить: — Я смотрю в лицо своему страху каждый день, и сейчас продолжаю это делать, — выпалила я, яростно показывая пальцем то на себя, то на него, будто доказывая, что именно он и есть моё ежедневное испытание, куда страшнее любой змеи. Его губы дрогнули, и в этот момент он стал особенно собранным, холодным, даже величественным. Словно именно этот спор ему был нужен: довести меня до грани, увидеть, где кончается моя магия и начинается упрямое бессилие. Он ещё раз провёл пальцем по змее, будто показывая, что для него нет ни одной грани, которую он не сможет переступить. А для меня, наоборот, границы только множились. В один момент он подозвал меня жестом идти следом, и я поняла, что выбора у меня нет. Если не пойду, значит, уже проиграла, если пойду, то придётся выстоять до конца, пусть даже с дрожащими руками и ненавистью к каждому его испытанию. Я сжала губы, стараясь не показать, насколько сильно дрожат руки. — Только без глупостей, — пробормотала я, делая шаг назад и натужно выпрямляясь. — Сам говорил, что я старая. Моё сердце может не выдержать, а я не бессмертная. Выйти с ним отпустить змею в сад? Мерлинова борода, у нас бывали «свидания» и получше. Я подняла глаза, следя за каждым его движением. Он не стал ничего отвечать, просто коротко кивнул и пошёл вперёд. Змея скользнула с его руки, обвилась вокруг шеи, её холодное тело легло там, где вчера я оставляла поцелуи, а теперь место заняла рептилия. Меня передёрнуло, но я заставила себя идти следом, шаг за шагом, будто это был не сад, а тропа на эшафот.

Угодья Дома Реддлов

7 августа 1952 года

От лица Софи Сентвен

Августовская ночь была удивительной, полной запаха свежей травы и сырости от недавнего дождя. Звёзды висели низко, будто глядя прямо на нас двоих, выброшенных из времени и нормальной жизни, скованных цепями собственных страхов и воспоминаний. Я шагала за ним, не сводя глаз с земли. Любой шорох мог оказаться очередной змеёй, любая ветка под ногой стала знаком угрозы. Том остановился у границы сада, там, где трава становилась гуще, где начинался старый пруд. Он присел на корточки, небрежно коснувшись ладонью холодной земли, и змея плавно соскользнула с его плеча, поползла по его руке и исчезла в густой траве, растворившись в тенях. Всё происходило буднично, спокойно, как будто так и должно быть. Я осталась стоять подальше, забравшись на камень, не решаясь подойти ближе и тщательно следя за тем, что под ногами. — Отпустил? Давай уже назад. Она ведь может подружек привести, когда узнает, что в доме их сородич, — прошептала я, чувствуя, как голос предательски срывается. Он выпрямился и на мгновение задержался, всматриваясь в чёрное небо, в его профиле прослеживалось что-то изящное и в этот момент я остро ощутила всю разницу между нами. Он был создан для ночи, для тьмы, для власти над змеями и страхами, а я для попыток выжить в его мире. — Знаешь, что я учился на Слизерине? — спросил он тихо, всё ещё не поворачиваясь ко мне. Я едва заметно кивнула, а затем, вспомнив, что он не видит, прошептала: — Ну, вроде, что-то такое, да. — Символ моего факультета — змея, как и твоего, — сказал он, развернувшись, — но у нас рептилия похожая на эту, ты права, а у вас — рогатый змей. Символика не случайна, София. Салазар Слизерин был змееустом. Я подняла брови, пытаясь скрыть смятение. — О, так вы, может быть, родственники? — вырвалась у меня шутка, но в ней прозвучал и страх, и растерянное уважение. Том смотрел на меня с тем выражением, в котором сочетались презрение к банальным вопросам и неуловимая тень удовлетворения. — Дальше, чем близкое родство, но да, я потомок Слизерина, — сказал он неожиданно спокойно. Я изумлённо замолчала, ощущая, как меня захватывает новая волна восхищения и недоверия. — Ничего себе… Он ведь в средневековье жил, — прошептала я, — а дар передался даже тебе! — Вот что значит чистота крови, София, — ровно проговорил Том. — Его сила и магия были настолько огромны, что даже спустя века его потомки сохраняют часть дара. Чистота крови — не пустой звук, это реальность, которую нельзя отменить ни законами, ни временем, ни грязью. Он приблизился и теперь я стояла выше него, а он поднял голову, чтобы встретиться со мной взглядом. Его глаза были темнее обычного, казалось, они впитывали в себя ночь. — Но ведь ты говорил, что твой отец магл? — спросила я осторожно, желая узнать больше, желая почувствовать, что он по-настоящему открывается, а не играет привычные игры. — Так и есть, — отозвался Том сухо, — но до глупого поступка моей матери кровь Гонтов была такой плотной, что почти не разбавлялась веками. Кровосмешение было настолько сильным, что она была уродливее гоблинов и домашних эльфов. Она страдала, но магия в ней была, и потенциал был, я уверен. Однако, когда магией не пользуются, когда нет дисциплины — неважно, наследник ли ты Слизерина или грязный сквиб. Всё уходит в прах. Тьма почти скрывала его лицо, и лишь отблеск фонаря позади нас высвечивал уголки рта, строгость скул. В этот момент мне показалось, что если бы я протянула руку, могла бы коснуться его прошлого. Я не знала, что было бы правильнее сказать, слишком много прозвучало в его речи. Поэтому я попыталась, как умела, разбавить атмосферу: — Ну, зато ты не похож на жертву инцеста, — бросила я с легкой усмешкой. Он выдохнул и вдруг протянул руку уже во второй раз за ночь. — Хочешь посмотреть на дом моей матери? — спросил он неожиданно, голос его стал тише, почти интимнее. Я замерла. Было в его предложении что‑то неожиданное. Приглашение в самое уязвимое, закрытое пространство его жизни. Я всмотрелась в его лицо, в эти тёмные глаза, полные упрямства. И шагнула с камня, чтобы пойти за ним туда, где его история, его дом, его память начинались и никогда не заканчивались.