Уроборос

Васильевский остров, Ленинград, СССР

1 января 1952 года

От лица Тома Реддла

Мы молча вышли из подъезда, и я поднял воротник пальто, стараясь укрыть шею от ветра, что резал кожу как бритва. Ленинградский воздух был сырой, тяжёлый, пропитанный морозом и запахом камня. Даже мне, привыкшему к шотландскому морозному воздуху, было неуютно. До Васильевского острова можно было дойти пешком через мост, что тянулся над застывшей водой, и под слабым светом фонарей снег переливался бледным, почти серебряным светом. Она шла позади, отставая на несколько шагов, наблюдая за набережной, за огнями в окнах старых домов. Ветер развевал концы её волос, и я видел, как она время от времени зажимала ладонями ворот шубы, чтобы не потерять тепло. Я слишком завёлся. Слишком. Сцена в ванной стоила мне остатка самоконтроля. Она предложила «снять напряжение», как будто это просто физиология, а не магическая связь, которая день за днём стягивала нас всё сильнее. Я чувствовал, как от неё исходило электричество. Даже сейчас, когда мы шли на холоде, в ней горел жар, будто она несла с собой остаток нашего столкновения. Её шаги были нервными, движения чуть резкими, словно каждое моё слово или взгляд продолжали её задевать. Я повернул направо, свернув к мосту, и замедлил шаг. Мы не разговаривали, и в этом молчании было больше смысла, чем в любой нашей ссоре. Я пытался думать о работе, о предстоящих встречах, о поиске в магической библиотеке Ленинграда. Но мысли неизбежно возвращались к ней, к тому, как её тело отзывалось, как дрожали пальцы, когда я держал её за бёдра. Как она звала меня «милорд» и одновременно ненавидела за это слово. Я сжал кулак в перчатке. Это было опасно. Всё слишком сильно напоминало зависимость, а зависимость — первый шаг к слабости. Мне не нравилось это ощущение непредсказуемости, оно разрушало систему, порядок, ту холодную структуру, на которой держалась моя жизнь. Она не была для меня красивой, не в привычном смысле. Её черты, угловатые и живые, больше вызывали раздражение, чем желание. Но сила в ней… сила в ней вызывала отклик, как ток, соединяя две несовместимые схемы. Действительно ли магия проявляется через тело? Может ли связь между двумя ядрами вызывать физическую реакцию? Это нужно проверить, я должен зафиксировать всё и сравнить с записями о ментальных привязках. Я знал одно, я никогда не действовал исходя из похоти. Секс для меня всегда был инструментом, средством контроля, демонстрацией власти, иногда способом сбросить напряжение. Но с ней всё шло иначе. Она ломала границы. Когда она бросала мне вызов, спорила, кричала, я чувствовал, как через связь магия начинала пульсировать. В моменты гнева она становилась проводником, а я источником. И в эти секунды между нами не оставалось ничего человеческого. Только энергия и сила. Но именно в этом была опасность, если позволить телу брать верх, если перестать различать магию и плоть — связь станет слабостью. Я видел, как мужчины погибали из-за женщин, становясь рабами слабостей. Видел, как любовь превращала волшебников в тени. Мне это было не нужно. Я услышал, что шаги позади исчезли. Обернувшись, увидел её у перил моста. Она стояла неподвижно, глядя вниз, туда, где ледяная Нева едва шевелилась под слоем снега. Ветер рвал её волосы, щеки были алыми, глаза устремлёнными куда-то в пустоту. Я прикусил внутреннюю щёку. Её присутствие, даже молчаливое, действовало на меня хуже любого заклятия. Может, позволить телу разрядку, когда этого требует магия? Разве в этом есть слабость, если всё под контролем? Разве не проще взять её, когда можно, вместо того чтобы воевать с самим собой? Но нет. Это дало бы ей власть. А я не позволю женщине управлять мной.

Дойдя до середины моста, мы растворились в людском потоке: пешеходы торопились кто на трамвай, кто к ночному рынку, но мало кто обращал внимание на двоих, слишком замкнутых друг на друге и слишком чужих для этого города. Я вел нас быстро с Университетской набережной к Биржевой линии, по улицам, где ветер гулял между домами, а мокрый снег смешивался с копотью. Здесь, на этих старых улицах, в царские времена жили немецкие алхимики и еврейские лекари, а теперь же оставались последние проходы в магический мир, спрятанные среди магловских домов и растворённые в их быту и суете.

Дом №12 по Биржевой линии, Васильевский остров, Ленинград, СССР

1 января 1952 года

От лица Тома Реддла

Дом №12 по Биржевой линии выглядел как все прочие. Трехэтажное здание с облупившейся лепниной и потемневшими окнами. Никаких вывесок, кроме облезлой таблички «Ремонт часов и граммофонов». Магловская часть первого этажа была явно заброшена, там пахло пылью, по стенам тянулись тёмные разводы. Но я знал, куда идти, поэтому не задерживаясь, мы миновали затхлый коридор и подошли к винтовой лестнице в глубине. Софи держалась на расстоянии, дышала поверхностно. После всего, что случилось сегодня, у нас не осталось ни сил, ни желания поддерживать иллюзию близости. Подвал был маленьким, грязным, стены исписаны странными символами, а воздух вонял плесенью, отбросами и тонким ароматом зелий, которые неумело пытались перебить запахи магловской канализации. Я сжал зубы, неужели маги, даже сильнейшие, должны существовать и скрываться в таких условиях? На стене напротив лестницы висел телефон-автомат, обычная для мага в Ленинграде дверь в иной мир. Я вынул из внутреннего карман магический жетон, оставленный мне Долоховым еще в московской квартире, и бросил её в прорезь. С лёгким щелчком и вспышкой зелёного света задняя стенка кабинки сдвинулась, обнажая узкий проход и новую винтовую лестницу, ведущую глубоко вниз. Ощущение магии было иным: не английская, не арабская, здесь всё было насыщено холодной, древней восточной силой. Я чувствовал раздражение, почти злость. Чтобы маглы жили спокойно на поверхности, нам приходилось спускаться почти в ад. Мы спустились в мрак, ступени скрипели под ногами. Она шла за мной очень тихо, будто даже дышать здесь было неуместно. Я знал, что она тоже ощущает магию этого места, что была враждебной, в ней чувствовались запреты и страхи столетий, в каждом камне была вписана память о гонениях, предательствах и утерянных родах. Перед нами открылся коридор, стены которого были исписаны эмблемами алхимических братств, объявлениями о редких зельях, нарисованными углём стрелами и знаками тайных союзов. По бокам тускло горели факелы, бросая на стены тени и выхватывая из мрака старинные ритуальные символы. Всё пространство напоминало катакомбы, где каждый знает своё место, где каждый шаг может быть услышан или замечен кем-то, кто никогда не выходит на свет. Мы вышли в пространство по размеру не больше Косой аллеи, но по энергетике ближе к Лютному переулку, чем к магловской подворотне. Вдоль стены были три открытых места: мастерская по починке артефактов, лавка с ингредиентами и рюмочная. Вывески были странно перевёрнуты, фамилии владельцев скрыты, названия искажены. Я видел, что даже здесь маги не создают единой сети, не выделяются, потому что все разбиты, все скрываются. С потолка подвала капала вода, в воздухе стоял тяжёлый запах плесени и сырости. У входа в рюмочную курили двое стариков в выцветших плащах, их глаза скользнули по мне и тут же отвели взгляд. Все маги, что прошли мимо нас, были крепкими, сильными, но в их движениях ощущалась усталость нации, которую веками ломали, загоняли под землю, вынуждали слиться с тенями. Я оглянулся на Софи. Она стояла рядом, обхватив себя за плечи, и с ужасом смотрела на это место, словно осознала, что здесь нет привычного ей мира, здесь нет ни одной точки опоры. Я мысленно бросил ей слова: Мы войдём туда — указал на рюмочную без окон, с тяжёлой деревянной дверью. — А завтра сюда. — Я показал на тёмную дверь в конце улицы, за ней находилась магическая библиотека, то место, ради которого мы приехали в этот город. Она кивнула, не пытаясь спорить. Когда мы вошли в эту рюмочную, воздух внутри оказался таким тяжелым и плотным, что даже мои чувства, привыкшие к запахам пабов, сразу ощутили перемену. Это был аромат застоявшегося спирта, кислых овощей, табака, как напоминание о то, что советские маги вынуждены скрываться и сливаться с магловским миром. По обе стороны узкого, тёмного зала сидели люди, больше похожие на потерянных солдат после войны, чем на волшебников. Девушка в старой офицерской форме, с перекроенными погонами, её спутник, молодой парень с обрубком вместо ноги, чьи глаза пьяно блуждали между стаканом и лицом соседки, и где-то в углу молча курил старик с лицом, словно вырезанным из камня. Я занял стол у самой двери, повернувшись спиной к выходу, чтобы видеть всё, что происходило вокруг. Жестом предложил Софи сесть напротив, придав нашему появлению ту самую формальность, что воспринимается в таких заведениях как незаметность, отсутствие лишних движений и готовность уйти, если понадобится. Я направился к барной стойке. За ней стояла женщина лет сорока, с железным взглядом и стеклянным глазом, лицо изрезано старыми шрамами, что логично, ведь после войны в этих краях шрамы были едва ли не знаком принадлежности. Блондинка в форме почти сразу же встала и скользнула ко мне, её поведение, манеры и интонации не оставляли сомнений, что тут каждый был вынужден выбирать, как выживать. — Что надо? — спросила бармен, хрипло разглядывая моё пальто. Я сделал ставку на максимальную вежливость, зная, что в подобных местах даже намёк на высокомерие был смертельно опасен. — Добрый вечер, — ответил я по-русски. — Нам бы поесть, если осталось горячее. Она посмотрела на меня с подозрением, сдвинула стаканы. Блондинка в военной форме легко опустила руку мне на локоть, приблизившись слишком близко. Я чувствовал, как на меня смотрят все в этом помещении, и всё же не позволил себе даже малейшего напряжения. — Спасибо за выпивку, любимый, — прошептала она мне в ухо так, что её дыхание скользнуло по шее. — Можем выйти, возле лавки с ингредиентами есть укромное место… — И ещё порцию настоек за тот стол, — перебил я, указывая на парня без ноги, понимая, что каждое действие здесь способ показать, что я знаю правила, но не пытаюсь стать своим. Барменша не улыбнулась. — Откуда? — спросила она, оценивая меня уже иначе, не как мальчишку, а как потенциального врага. Я выдержал её взгляд. — Из Минска. Мы здесь ненадолго. — Я нарочито говорил просто, как тот, кто не ждет ни дружбы, ни долгого гостеприимства. Блондинка не отставала, её рука скользнула мне на плечо, я не отстранился, но и не поощрил. Было важно держаться на грани ни угрозы, ни покорности, только спокойствие. Пока бармен наливала настойку в мутные стопки, а её стальной глаз мерцал в отблесках лампы, я обернулся и мельком посмотрел на Софи. Она внимательно следила за каждым движением блондинки. Я знал, что ей непросто. Этот мир чужд ей куда больше, чем любой Каир или Лондон. Здесь не было привычной свободы и каждый жест, взгляд, слово могли стоить слишком дорого. Здесь была война. Когда напитки и еда были готовы, я взял тарелки с тем, что осталось на кухне: несколько ломтей чёрного хлеба, капустный суп, который пах больше уксусом, чем едой, и принёс к столу, поставил перед Софи, молча кивнув ей, чтобы она ела. Сам сел напротив, сохраняя прямую спину и взгляд в зал, внимательно фиксируя каждое движение в помещении. Блондинка вернулась к парню с подносом настроек, присматриваясь, явно не до конца решив, стоит ли пытаться добиться моего внимания или лучше не связываться. Старик в углу втянулся в дым ещё глубже, не выказывая интереса. Парень без ноги поднял стопку, глухо чокнулся с подругой и вновь уставился в пустоту. В такие моменты становилось особенно ясно, что русские маги жили на грани выживания, в постоянном напряжении, пряча магию глубоко внутри, полагаясь только на себя и на опыт поколений, что научились не доверять никому, кроме собственной тени. Я чувствовал их силу, она была не такая, как у английских семей, а внутренняя, укоренённая в памяти войны, в крови, в желании сохранить хоть что-то своё. Я ждал, пока Софи, морщась, поест хотя бы пару ложек супа и сам взял ложку, чтобы попробовать этот суп, привычно не обращая внимания на вкус. Казалось, что с тех жутких дней в приюте, любой кислый привкус и запах подгорелой капусты стал для меня нормой. Воспоминания о тех обедах, когда нам, грязным сиротам, доставалось не еда, а жалкое напоминание о ней, всплывали в голове, но я не позволял себе отвлекаться. Надо было есть, организм требовал хоть какого-то топлива, чтобы выдержать дни напряжения впереди. Софи отложила ложку, слишком явно показывая, что не намерена насиловать себя. Я уловил в её взгляде не только усталость, но и молчаливый вызов. Она никогда не была послушной, и даже в этих условиях не желала подчиняться ни кухне, ни еде, ни мне. Я намеренно сохранил нашу ментальную связь, сейчас, в окружении чужих, это было безопаснее, чем шептаться. Вероятно, лучше будет и вправду самой готовить, — услышал я в голове её голос. Я чуть заметно ухмыльнулся. Вот и решился вопрос о том, кто в доме будет у плиты. Я зачерпнул ещё одну ложку, ощущая на губах вкус не супа, а власти. Всё шло по плану, даже если внешне казалось иначе. Не понравилось? — мысленно обратился к ней, делая вид, что изучаю тарелку. Это помои, — отрезала она у себя в голове, и в этот момент я едва не усмехнулся вслух. Отлично, домострой, как бы она ни сопротивлялась, был неизбежен. Что хотела та шлюха? — вновь услышал я в голове, и чуть не фыркнул. Снова её ревность говорила громче любых слов. А что обычно хотят шлюхи? — спокойно спросил я мысленно, наблюдая за её глазами. В её взгляде читалась досада, но и азарт. Ты купил им выпивку, — прозвучало обвиняюще. Чтобы они оставили нас в покое, — объяснил я коротко, не желая пускаться в объяснения. Местные не любят чужаков, а одиночество лучший способ привлечь ненужное внимание. Она это понимала, даже если не соглашалась вслух. Она теперь вряд ли отстанет от тебя, милорд, — с иронией заметила она, и я мельком поднял на неё глаза. Вновь «милорд», вновь признак того, что моя власть признана, пусть и через издевку. Поэтому есть будем в комнате, — отчеканил я мысленно, придавая этой мысли статус приказа. Я скользнул взглядом по залу, парень без ноги уже почти спал за пустой рюмкой, старик в углу словно и не заметил нас вовсе, только женщина в форме изредка бросала взгляды. Я поймал себя на ощущении, что хотел колдовать, не прячась и не скрывая силу. И наконец-то могу это сделать. Купи мне выпить тоже. Может, и я отстану, — услышал я насмешливую просьбу Софи, и все мои мысли о магии, о палочке, о возможности вернуть себе прежний контроль рассыпались из-за её бесцеремонного вмешательства в мой внутренний монолог. Правила, Сентвен. Мы оба знаем, что бывает с тобой, когда ты зависима, — напомнил я ей с суровой прямотой. Ты сам курил уже пару раз, и насчёт секса — он у нас уже был. Так что? Ты нарушаешь правила, что установил, а мне теперь и выпить нельзя? — услышал я её ответ, в котором сквозила горькая ирония. Полгода в Мунго станут бессмысленными, если в тебя попадёт хоть одна капля, — ответил я предельно строго, мысленно подчеркивая каждое слово, словно она могла забыть, что лечение её зависимостей было моей же инициативой. И я слишком хорошо помнил, чем закончилась её последняя пьяная выходка в поезде в августе. Нет, мне просто нужно согреться. От одной рюмки я не стану алкоголичкой вновь, — мысленно проговорила она, и я почувствовал, как во мне поднимается злость, но я выдохнул. Я облизал губы, чувствуя, как отвратительный вкус супа всё ещё держится на языке, и, не произнеся ни слова вслух, решился. Под столом, незаметно для окружающих, я достал палочку, направил на её колени и тихо, почти не двигая губами, наложил на неё заклинание горячего воздуха. Тепло, медленно разливаясь по её ногам, вызвало у Софи сначала удивление, а затем улыбку. От ощущения сотворённой магии по моему телу прошла волна, мышцы будто расправились, пальцы заныли. За полгода в магловском мире я почти забыл это ощущение. Лёгкая улыбка скользнула на губах, волшебство было возвращением к себе, к власти, к природе. Мерлин, это восхитительно! Твой метод «кнута и пряника», может и сработает на ком-то, но точно не на мне. Ты ведь не просто так меня сюда привёл? Показываешь, что есть вне дома — плохая идея, а потом награждаешь за послушание? — Резко и на удивление презрительно ответила она, хотя я думал, что она улыбалась из-за ощущения моей магии на её ногах. Я поднял брови, храня спокойствие. Такая еда везде, не только в этом месте, — с лёгкой ложью ответил я мысленно, наблюдая, как она медленно поджимает губы. Вот уж слабо верится. Скорее ты экономишь, — тут же парировала она. Я едва заметно выдохнул. У меня были деньги, но тратить их на еду глупо, учитывая, что в новом месте была кухня, а её упрямство было лишь поводом для новых капризов. Всё должно идти так, как я планировал. Ты когда-нибудь слышала про блокаду в этом городе, Софи? — внёс я в её сознание другой вектор мысли, наблюдая, как её лицо напряглось. Нет, а что? — спросила она мысленно, уже более внимательно глядя на меня. Я чуть придвинулся к ней через стол, продолжая вести разговор только в голове, чтобы ни один лишний звук не был подслушан: Ленинград выжил, когда его жители неделями ели по горсти крупы в день в войну. Еда здесь не была удовольствием, а только способом остаться в живых. Не жди роскоши, не жди лондонских или бостонских привычек. Мы здесь выживаем, Софи, как все остальные. — Я позволил этим мыслям наполнить нашу связь, чтобы она поняла, насколько всё вокруг пронизано историей, болью и выученным смирением. И всё из-за грязных маглов. Она сжала губы, посмотрела на мою пустую тарелку. Теперь понятно, почему суп такой, — услышал я её мысль. Я встретился с ней взглядом, коротко кивнул. Доел свой суп, сжал ложку так, что побелели костяшки пальцев, и мысленно уже строил план на следующий день: визит в библиотеку, новые встречи, новые законы подземного мира русских магов. Теперь, когда вены снова наполнились магией, я был готов взять всё, что мне нужно, и не дать ни этому городу, ни прошлому, ни холоду победить меня.

Квартира на Английской набережной, Ленинград, СССР

1 января 1952 года

От лица Тома Реддла

Я вытянулся на своей кровати, ощущая редкое послевкусие почти физического удовольствия. Прошлая ночь и весь сегодняшний день выжали меня досуха, и тело требовало забыться, провалиться в пустоту сна, дать мозгу уйти туда, где не было бы ни споров, ни холода, ни кухонных ссор, ни Софи, ни самой памяти о последних сутках. Я не помнил, когда в последний раз засыпал так быстро, и, если бы не тонкие звуки, вырвавшиеся из тишины, мог бы, наверное, проспать без сновидений до самого утра. Я резко открыл глаза и сначала я решил, что это шум воды в ванной. Софи, кажется, плескалась чуть дольше, чем обычно, но спустя минуту стало ясно, что тишина в комнате иная, наполненная, как это бывает в старых коммуналках, чужими голосами, отголосками жизни, которая идёт параллельно твоей. Где-то совсем рядом, за тонкой перегородкой, начались едва слышные, но очень узнаваемые стоны. Женский голос, сдержанный, глухой, то затихающий, то срывающийся на протяжный выдох, и это был не сон, не плод усталого воображения, а вполне земное, откровенное удовольствие, не оставляющее сомнений в природе происходящего. Я невольно напрягся, слушая, как скрипит кровать на той стороне стены, звук то усиливается, то затихает. Вновь в голове всплыли мысли о приюте и о вечной многоголосице, в которой не было ничего интимного, всё становилось чужим. И теперь, после всего прожитого дня, в новой комнате это звучало иначе. Это раздражало и одновременно будто сбивало дыхание. В этот момент за моей спиной, где на соседней кровати устроилась Софи, раздался тихий смешок. — Я готова поставить галлеон, что он берет её сзади, — прозвучал её голос, окрашенный хрипотцой, усталостью и какой-то почти весёлой злостью. Значит, не спала. Значит, всё это слышала тоже и, конечно, решила воспользоваться моментом, чтобы подлить масла в огонь. Я перекатился на спину, уставившись в потолок, и скривил губы, не зная, что раздражает меня сильнее: сам факт, что не могу отгородиться от чужой жизни, или её неуемная тяга превращать даже самую нелепую ситуацию в игру на двоих. Следующий стон, чуть громче, сменился едва уловимым шлепком и тут я услышал её вновь, на этот раз почти шёпотом, но так ясно, как будто она склонилась ко мне вплотную: — А два на то, что другой периодически засовывает ей в рот, — сказала она без тени смущения, с той же интонацией, с какой обычно обсуждала результаты собственных исследований. — Другой?! — переспросил я, голос осип, и даже мне самому не понравился этот оттенок. Софи тут же поймала волну раздражения но, кажется, это только подзадорило её, и я услышал, как она повернулась на кровати, подтягивая под подбородок одеяло. — Думаешь, только у нас такие страсти? У всех что-то происходит. Это не Малфой Менор, где все ходят на цыпочках. Я выдохнул, всё ещё чувствуя, как тело пытается найти успокоение и не может. Отчуждённость этого города, магия под землёй, грязь и голод трактиров, ссоры, желание и злость, её голос, её ирония, её тело, что лежит в двух метрах от меня сливались в один сплошной поток. Стоны за стеной не утихали, наоборот, казалось, их было всё больше, будто к той паре присоединились другие. Я услышал, как кто-то коротко шепчет ругательства по-русски. Софи не выдержала и тихо рассмеялась, закрыв рот ладонью. — Ну что, милорд, развлекаетесь? Или предпочитаете снова холодный душ? — издевательски бросила она и я почувствовал, как по телу прошла тёплая волна досады. — Лучше бы ты спала, — отрезал я, не поворачиваясь к ней и намеренно зарываясь глубже под одеяло, чтобы не видеть, не слышать, не быть частью этого нелепого спектакля за стеной. — Тогда и ты спи, — её голос звучал чуть насмешливо. — А я пока могу описать тебе для крепкого сна всё то, что там происходит. Она точно стоит на четвереньках, это слышно по ритму, простыни шуршат не как под животом, а как под коленями. Первый трахает её довольно долго, слышишь этот тяжёлый, низкий глухой звук? Это не живот, а скорее бедро, он вдавливает её в коленки в матрац. Второй же… ну, ты прекрасно знаешь, что он делает. По этим сдавленным стонам, по ритмичным всхлипам, явно засовывает что-то ей в глотку, может быть пальцы, но скорее всего, — и тут она нарочно сделала паузу, ловя мою реакцию, — явно член. Иначе бы не было таких характерных хрипов, да и её дыхание слишком прерывистое, словно она задыхается, а потом снова захлёбывается. Слышишь, она уже сбилась с ритма, — Софи замолчала, и я услышал, как она поднимается на локтях, поворачиваясь ко мне боком, чтобы прикоснуться ухом к стенке. Я сжал кулаки под одеялом, чувствуя, как раздражение и нечто другое, неприятное, липкое, будто бы смешанное с ревностью, с собственным возбуждением, с остатками злости на весь этот город и быт, волной накатывает внутри. В любой другой ситуации я бы проигнорировал такие сцены, но сейчас, после ночи, после этих бесконечных разговоров, споров, ругани и её слов, её попыток доказать, что она сильнее, свободнее меня, я едва сдерживался, чтобы не сорваться. — Софи, — произнёс я почти сквозь зубы, — если тебе нравится подслушивать такие вещи, лучше делай это молча. Мне не нужны твои комментарии, ни сейчас, ни потом. И если тебе вдруг кажется, что эти звуки возбуждают меня, то ты ошибаешься. Наоборот, они раздражают. Я устал. Мне нужен сон. И если ты не заткнёшься, я сам закрою твой рот до утра. Она хмыкнула, подогнув ноги под себя на своей кровати. — Я бы хотела посмотреть, как ты это сделаешь. Но неужели тебе не любопытно? Что там по другую сторону стены? Что там делают другие? Или пытаться угадать, кто из них на что способен? Я сжал челюсти, считая до десяти, вспоминая холодную воду, и тут же вспоминая, как только пару часов назад хотел взять её прямо на том кафельном полу. — В следующий раз я просто запру тебя в ванной, — сказал я холодно, не поднимая головы. — Не выйдет, — шепнула она едва слышно, — мне тоже нужно спать. И если ты думаешь, что только у тебя в голове буря, то ты ошибаешься. Мне, может быть, тоже тяжело, и я ищу свой способ не сойти с ума в этом городе, в этой квартире, где за стеной чёрт знает что. Лучше скажи спасибо, что я не стала стонать так же громко. Хотя, если тебе не нравится слушать чужой секс, может, стоит устроить свою собственную симфонию, чтобы перекричать этих маглов? Или у тебя больше нет на это сил, милорд? Я выдохнул, приоткрыл глаза и посмотрел на потолок, где, казалось, та же тьма, что в моей голове. Я не собирался устраивать больше ни выяснений, ни выяснять, кто из нас сильнее. Эта ночь всё расставит на свои места. Я знал только одно, завтра я найду способ наложить на стены чары тишины. Сейчас же мне нужно было лишь одно, выжить до утра и не сорваться ни на неё, ни на тех, кто за стеной, ни на себя самого. Я накрылся одеялом выше, загоняя в себя злость и раздражение, и попытался заснуть, даже когда женские стоны стали ещё громче, а Софи всё ещё не переставала тихо смеяться себе под нос, будто подыгрывая этой безумной ночи.

Васильевский остров, Ленинград, СССР

2 января 1952 года

От лица Софи Сентвен

Я едва поспевала за ним, проклиная про себя холод, ледяные мостовые, очередную бессонную ночь и, конечно, этого проклятого британца, который, кажется, с каждым днём становился всё невыносимее. Утро началось с его жёстких и быстрых команд, без всяких «пожалуйста» и даже взгляда в мою сторону. Он влетел в комнату, где я спала вповалку с одеялом, сорвал шторы и буркнул что-то о том, что я всё ещё валяюсь, хотя сам прекрасно видел, как я свернулась калачиком и умирала от усталости. Двадцать минут и вот мы уже спешим по этому бесконечно длинному мосту, где ветер режет лицо, а тротуар покрыт такими сугробами, что я местами буквально прыгала через них, стараясь не потерять его спину в длинном пальто. Дьявол, я думала, что на этих ногах ходить по земле невозможно, только летать, ну, или загонять меня в такие места, где даже птица не пролетит. Он шагал впереди, даже не оглядываясь, иногда ускоряя шаги, если я замедлялась, и только редкие взгляды через плечо напоминали, что он всё ещё контролирует, чтобы я не сбежала. Его волосы были короткими и идеально уложенными, пальто сидело на нём так, будто он был рожден в этом образе: сухой, собранный, и абсолютно чужой любым проявлениям человеческого тепла. Кофе он выпил прямо на пороге, сжав стакан так, что тот чуть не треснул, и теперь в его движениях появилась ещё большая сосредоточенность, чуть раздражённая энергия. Видимо, полон энергии, ублюдок. Я ощущала усталость всем телом, злилась и молча подбирала слова, которыми отругаю его за этот идиотский марш-бросок, как только появится момент. Под ногами скользило, дул ветер, а люди вокруг выглядели так, будто готовы броситься под машину, лишь бы не пересекаться с ним взглядом. Ленинград казался мне неуютным, холодным и враждебным. Всё напоминало лабиринт для изгоев: неухоженные, худые фигуры, тусклые витрины, грязные окна, лица как у выживших после войны без надежды, без желания даже просто дышать полной грудью.

Дом №12 по Биржевой линии, Васильевский остров, Ленинград, СССР

2 января 1952 года

От лица Софи Сентвен

Мы свернули в тот же подземный коридор, где всё пропитано сыростью и остатками каких-то странных зелий. Он шёл как по знакомой тропе, не сбавляя шаг, а я задыхалась от холода и злости. Когда он резко остановился перед очередной маленькой и захламлённой лавкой с полустёртой табличкой на русском, я не сразу поняла, что происходит. Он повернулся, коротко посмотрел на меня, медленно облизал губы и, не говоря ни слова вслух, мысленно кинул: Стой смирно и не отходи от окна ни на шаг. Поняла? Я фыркнула и мысленно бросила в ответ, чуть ли не с криком Я не войду?! Почему, чёрт возьми?! Он даже не моргнул: Ты меня поняла? — мысленный окрик был таким холодным и чётким, что у меня внутри всё сжалось. Я хотела сдвинуться в сторону, посмотреть, что там вообще происходит. — Петрификус. — Произнёс Реддл и я даже не успела выругаться, как тело сковало магией. Я замерла, обращённая лицом к мутному окну лавки, где за стеклом ничего не было видно, только тёмные силуэты шкафов. Он прошёл мимо меня, не бросив ни взгляда, ни мысли, просто исчез в лавке, а я осталась стоять столбом, без права даже моргнуть. Я попыталась мысленно закричать на него, но, кажется, он оборвал связь, оставив меня одну на пороге этого чёртового притона. Всё, что оставалось, смотреть в мутное стекло, проклиная и его, и русские буквы, и собственную зависимость от мужчины, который только немного дал вдохнуть воздух свободы и сразу стал тем самым Волдемортом, против которого я клялась никогда не сражаться. Холод сковывал всё тело, и я чувствовала, как по коже пробегает дрожь и не только из-за ледяного воздуха, но и от чувства полной беспомощности. Проклятое заклинание держало меня в плену так сильно, что я уже не была уверена, ощущаю ли пальцы рук и щёки или это всё иллюзия страха и злости. Только мысли в голове крутились одна за другой: что за лавка? С ядами, может? Притащит мне пузырёк, усыпит навсегда, вот и избавится от ненужной американки. Но кто тогда будет ему готовить, шутить и вытаскивать из очередных магических передряг? Я мысленно хмыкнула, злясь на собственное бессилие. За спиной раздался чей-то старческий, хриплый голос с ярко выраженным акцентом, от которого мороз по коже пробежал сильнее, чем от ветра. Блять, вот тебе и планы Реддла! Теперь не хватало только местных ведьм… Я попыталась развернуться, но не смогла, тело так и оставалось марионеткой в его власти. Перед глазами всё плыло, в уши будто вливали ледяную воду. Я старалась не дышать, чтобы не выдать страха, но в голове уже разыгрывались сцены, где сейчас она подойдёт ближе, начнёт снимать с меня шубу, и всё, прощай, моя единственная дорогая вещь, купленная на деньги, от которых Реддл до сих пор ворчит. Останусь в чулках и одной своей гордости, что вообще ещё стою на ногах. Мерлин, если ты слышишь, только бы не сумасшедшая. В какой-то этот момент дверь лавки отворилась, и появился Том. Без сумки, свёртка или чего-то, что могло бы объяснить, что он там делал. Как только он оказался рядом, заклинание спало с такой резкостью, что я едва не рухнула на колени. Я выдохнула с облегчением, злясь и на него, и на саму себя, что вот так позволила себя обездвижить. В груди билось раздражение, я готова была наорать, но не успела. Он уже смотрел не на меня, а на ту, что стояла у меня за спиной. Я резко обернулась, инстинктивно сжимая ворот шубы так, будто могла спастись от всего мира, и наконец увидела свою новую «знакомую». Передо мной стояла женщина, возраст которой было трудно определить: ей могло быть как шестьдесят, так и все девяносто, и, вероятно, она пережила бы ещё десяток войн, если б захотела. Одетая в нелепо длинную, обтрёпанную юбку, с густыми седыми кудрями, в которых чудом уцелели чёрные пряди, с лицом, разрисованным словно для ярмарочного балагана — алые щёки, густо подведённые глаза, суровые морщины, а губы были выведены такой алой линией, что я вздрогнула от неожиданности. В одном ухе болталась крупная золотая клипса, в другом простая серебряная петля, а в глазах отражалось нечто одновременно безумное и жутко внимательное. Она говорила что-то быстро по-русски, обращаясь ко мне. Голос у неё был словно трескучий лед. Я не понимала ни слова, но ясно чувствовала угрозу. Инстинктивно я отступила на шаг, но тут Том решительно подошёл ближе, схватил меня за локоть, чтобы увести прочь, уже привычным жестом демонстрируя право на контроль, когда эта ведьма внезапно схватила меня за второй локоть с такой силой, что я чуть не вскрикнула и та забормотала ещё громче. В голове мелькнула паника, что она собирается сделать? Проклясть? Ограбить? Или просто отогнать чужаков от своей территории? Но Том не отпустил, наоборот, встал между нами, нахмурившись, весь его облик выражал брезгливое недоумение и напряжённое внимание. Я видела, как его взгляд стал острым, почти звериным, он явно прислушивался к её речи, будто пытался разобрать каждый звук, каждое слово, улавливая смыслы даже в том, чего, казалось, не мог понять. В этот момент я почувствовала, что =волосы встали дыбом, как будто сейчас что-то должно произойти. Дыхание стало поверхностным, всё внутри сжалось. Мерлин, что она ему сказала? И почему он так внимательно слушает? Когда старуха закончила свой нескончаемый поток слов, она бросила последний, долгий, почти насмешливый взгляд прямо в лицо Тома. На её губах появилась вычурная улыбка. Не проронив больше ни слова, она развернулась и медленно побрела прочь по подземному коридору, оставляя за собой ощущение чего-то нереального, почти иррационального, словно тень старого мира, не признающего ни законов, ни границ. Я, едва отдышавшись, обошла Реддла, встала напротив, стараясь встретиться с ним глазами. Мне нужно было убедиться, что это не моё воображение, не обман страха. Он стоял на месте, не двигаясь, как будто прислушивался к удаляющимся шагам, взгляд его был жестким, брови сдвинуты, скулы напряжены. В этом лице не осталось ни малейшего следа обычного холодного равнодушия. Только сухой, выжженный взгляд человека, который на самом деле, хоть и не признает этого, чувствует, что сейчас произошло что-то важное. — Что там?! — прошептала я, хрипло, голос с трудом прорывался сквозь пересохшее горло, срывался, то ли от холода, то ли от того, что внутри меня поднималась тревога, не уступавшая злости. Я не верила ни в предсказания, ни в пророчества. Слишком много повидала, слишком часто оставалась одна против целого мира. Но Том… Был ли он из тех, кто ищет смыслы на тёмных улицах и в старых женщинах? Он медленно опустил взгляд на меня, его лицо всё ещё сохраняло выражение хищного напряжения. На этот раз он даже не попытался обратиться ко мне мысленно. — Идём. Нужно в библиотеку, — коротко сказал он, избегая встречи взглядом. В этот момент я поняла, что он не собирается делиться ни словом, ни даже намёком на то, что услышал. Я едва не прокричала, слишком отчётливо ощущая, как он уходит не только от странной старухи, но и от меня самой, будто бы между нами пролегла ещё одна трещина. Я сделала резкий шаг, намеренно встала у него на пути, не желая отпускать ни вопрос, ни этот мимолётный страх. — Том! — зашипела я, чтобы хоть как-то вернуть его в реальность, свою реальность, где вопросы должны получать ответы. Но он не дрогнул, лишь скользнул взглядом по мне, в котором уже не осталось даже тени прежнего волнения. Только ледяная решимость. — Это не имеет значения. Она сумасшедшая. Пошли, библиотека уже открыта, — отрезал он так резко, что сомнений в желании закрыть тему не оставалось. И, не оглядываясь, обошёл меня, устремившись вперёд, к двери, что вчера показал с особой, почти вызовом, интонацией. Я выдохнула, ощутив, как злость и подозрение сжимаются внутри одним острым комком. Ага, не имеет значения. То-то он побелел, как полотно. Такого я не видела даже после самых тяжёлых ссор. Я последовала за ним, упрямо решив, что узнаю всё до последней буквы, до последнего слова, до самой сути того, что наговорила эта ведьма в сырой подземке.

***

Когда мы наконец вошли внутрь, первое впечатление было сродни лёгкому шоку. Библиотекой это место назвать язык не поворачивался. Книги лежали не в аккуратных рядах, а были сложены в безумные, шаткие башни прямо на полу. Некоторые стопки были высотой почти до потолка, угрожающе накренившиеся или подпёртые случайными предметами. Пыль висела в воздухе, и от слабого сквозняка на полу медленно кружились ворсинки и клочья бумаги. В помещении не было ни души. Не было ни библиотекаря, ни призрака, ни даже посетителей. Том первым делом вытащил палочку. — Ревелио, — шепнул он и голубая волна заклинания мягко прокатилась по залу, расцветая в тусклом свете, и вдруг где-то в дальнем углу возникло золотое свечение. Там, за скошенными, почти рассыпающимися башнями книг, что-то определённо хранилось. Он пошёл вперёд, обходя груды книг, в а я за ним, потому что даже если бы захотела идти рядом, это было бы невозможно. Книги были разложены так, что проход позволял двигаться только следом. В этой тесноте, среди запаха старого картона и высохших чернил, впервые за утро ко мне вернулось нормальное кровообращение, здесь было тепло, почти уютно после ледяных улиц. Когда мы дошли до угла Том скинул с плеч пальто, бросил его прямо на стопку книг, словно в этом месте даже элементарная вежливость переставала иметь значение. Засучил рукава, сел на корточки и начал осторожно разгребать стопки магией. Я смотрела, как напряжённо двигаются его плечи, как он щурится, вытаскивая что-то из глубины. Было в этом что-то неестественное, будто он нащупывает проход в другом мире. Я решила, что сейчас, когда он весь в себе и уязвим, стоит воспользоваться моментом. Пусть почувствует, каково это, когда страх пробирает до костей. Я резко положила руки ему на плечи, сжав чуть сильнее, чем следовало. Он сразу вздрогнул, спина напряглась, мышцы окаменели, но едва ощутив прикосновение, он резко дёрнул плечами, скинул мои руки и, будто ничего не было, продолжил расчищать угол. Забавно, раньше он бы устроил целый спектакль о том, что нельзя хватать его со спины. В этот момент, уже освободив проход, он поднял палочку и начал чертить какие-то узоры прямо по воздуху. Я даже не могла разобрать руны, но вот, угол вдруг посерел, а затем вообще будто исчез, стал бесцветным. Это была не обычная иллюзия. Здесь работала древняя защитная магия. Он поднялся, отряхнул колени и наконец посмотрел мне в глаза. Его лицо было спокойным, но всё ещё недовольным после моей шалости. — Тебе в другую часть. Ищи там, а я займусь этой, — шепнул он глухо, будто бы каждая наша фраза в этом подвале могла разбудить что-то не то, что хотелось бы видеть. Я поджала губы, скрестила руки на груди, не желая уступать: — Что это было? Что ты сделал? — Это защитный механизм. Здесь всё защищено от воров и копателей. Теперь мы можем унести то, что найдём. — Он говорил ровно, спокойно. Здесь действовали совсем другие правила, не английские. — То есть мы не будем сюда возвращаться каждый день? — уточнила я, понимая, что сама мысль о спуске в этот подвальный архив вызывала во мне дрожь. — Будем, пока не найдём всё, что ищем, — отрезал он, уже поворачиваясь к столбам книг, наводя на них палочку.

***

Я провела в этом проклятом подвале не меньше семи часов. Словарь уже давно превратился в подушку для слёз и не только от реакции глаз на пыль, но и от отчаяния, что разрасталось с каждым перевёрнутым листом, каждым бессмысленным заголовком. Книги в этих башнях не были ни дружелюбными, ни полезными. В лучшем случае попадались невнятные трактаты по магии растений, в худшем россыпи латыни, иероглифов или ксилографии, где иллюстрации изображали человеческие органы и мерзости, какие только могла придумать чёрная магия. Я бесконечно пыталась позвать Тома помочь перевести, объяснить, хотя бы намекнуть, как искать. Он был глух к моим просьбам, всё дальше уходя в свои древние манускрипты, складывая ветхие экземпляры на отдельную стопку. Его лицо было непроницаемо, взгляд цепкий. Я видела, что он в отличие от меня находил что-то действительно стоящее, что заберёт с собой к нам в комнату. У меня почти не осталось сил. Я приспособила одну из башен книг под кресло, свалилась на неё, и время от времени клевала носом, едва не засыпая между страницами. С каждой минутой меня накрывала апатия, вспоминалась ночь и вой соседей за стенкой. Ненасытные, одержимые собственным похотливым спектаклем. Когда-то и у меня был свой праздник жизни, но теперь веселье кончилось вместе с Томом и моим прошлым. Я пыталась не думать о той старухе, что встретила нас утром. Но мысли всё равно возвращались к ней. Что же она сказала Томy? Может, предрекла ему женитьбу на мне и пятерых детей? Я хихикнула, сама не веря в подобную чушь. Нет, только не пятеро. Пусть хоть что, только не это. — Сентвен, подъем, — раздался резкий голос, словно удар плетью, который вырвал меня из дрёмы. Я вскочила, торопливо поправляя рубашку и брюки, будто он уже знал, что я валялась на книгах и впала в полубессознательное состояние. Он стоял с палочкой в руке, но без книг. — Закончил? — уточнила я, пытаясь не выдать усталости. — Приготовь сегодня пастуший пирог, — выдал он внезапно, без всякого вступления. Я подняла бровь, сложив руки на груди, не собираясь уступать. — Только если расскажешь, что наговорила та старуха, — бросила я ему в ответ. Он нахмурился, и по лицу скользнула тень, будто в голове вновь прокручивал каждое слово той странной женщины. — Приготовишь пирог — расскажу, — произнёс он холодно, почти с вызовом. Я даже не скрыла удивления, широко распахнув глаза. — Шантаж? — выдохнула я, театрально хватаясь за щеки. Том не ответил. Только развернулся и пошёл к двери, жестом приказывая следовать за ним. Я поспешила за ним с твёрдым намерением всё выяснить, даже если для этого придётся пересчитать все книги в этой чёртовой библиотеке и собственноручно вырастить картошку для пастушьего пирога.

Квартира на Английской набережной, Ленинград, СССР

2 января 1952 года

От лица Софи Сентвен

Он вошёл в комнату так, будто владел этим пространством не первый год, хотя даже у шкафа всё ещё пахло чьими-то чужими сапогами и сушёной рыбой, а стол давно потерял свою лакировку под напором магловских ужинов и ссор. Не глядя на меня, Том начал вытаскивать из карманов пальто одну за другой книгу, стопками складывая на столе. Одна была в потрёпанной кожаной обложке, другая вся в пыли. Я смотрела на это с растущей тревогой, во-первых, он чертовски сильно наследил, во-вторых, его магия расширения карманов раздражала меня даже сильнее, чем его холодное лицо, а в-третьих, неужели нельзя вести себя хотя бы чуть-чуть, как человек, а не как призрак, которому всё дозволено? Я уже успела растянуться на стуле и мысленно прокручивать весь этот день, когда на всю комнату коротко и властно прозвучало: — Я голоден, займись ужином, София. Он не обернулся, всё ещё был спиной, аккуратно выравнивая книги и листая какие-то страницы, будто и не ждал никакой реакции, кроме немедленного повиновения. Я хлопнула глазами, по привычке ожидая хотя бы взгляда через плечо, а в ответ только этот хруст страниц и скрип пальцев по бумаге. Вчера, после этой выморозившей душу магической части Ленинграда, я впервые увидела, как Реддл может достать еду буквально из ниоткуда. Это был какой-то полутёмный закуток с видом на канал у дома, странная лавка, где продавец считал местную валюту, а Том, даже не торгуясь, забрал мешок с провизией. Признаться, выглядело это даже чертовски сексуально, и, если бы не страх перед Реддлом, я бы сама подалась к прилавку ради очередной дозы адреналина. Он действительно способен достать всё, но, как только дело дошло до моих обязанностей, я выдохнула. Теперь весь груз кухни ложился на меня, волей-не-волей. Время в библиотеке выбило из меня всё, что можно было выбить, ночь выдалась дрянной, и теперь меня ждала общая кухня с пятном неизвестного происхождения на потолке. Я тяжело вздохнула, отряхнула снег с шубы, повесила её в узкий шкаф. — За собой вытри. Иначе я плюну в твою тарелку, — процедила я сквозь зубы, бросая взгляд на тёмные разводы, что уже появлялись на полу под ним. Он повернул ко мне голову чуть медленнее, чем обычно, будто специально выдерживая паузу. В его взгляде не было ни усталости, ни удивления, только ледяная выжидательная строгость, от которой иногда хотелось швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым. Глаза чуть прищурены, губы едва дёрнулись. — Ты научишься манерам, я обещаю, — проговорил он тихо, на грани слышимости, и вновь вернулся к своим книгам, уже не смотря в мою сторону. В этот момент я отчётливо поняла, что этот дом, каким бы временным он ни казался, уже стал территорией его порядка. Что ж, ужин так ужин.

***

Когда ужин закончился, я наконец позволила себе откинуться на спинку стула и вытянуть ноги, чувствуя приятную усталость во всём теле. Смешно, но за эти полгода в Москве я и вправду научилась готовить так, что теперь пирог выходил едва ли не лучшим воспоминанием дня, даже несмотря на местные продукты. Не то чтобы я когда-то мечтала стать поваром, но вот результат: Том, что молча доел до последней крошки, выглядел вполне довольным. Сейчас он уже отодвинул тарелку, снова погрузился в свою сегодняшнюю находку из библиотеки, а я, немного повозившись, достала из-под стола бутылку красного вина. Я с удивлением нашла её в продуктах и решила использовать для тушения мяса, но не вся же бутылка должна уйти в кастрюлю, особенно если предчувствие подсказывает, что ночь опять будет бессонной. Судя по звукам, вчерашняя соседка, отдыхавшая сразу с двумя мужчинами, уже появилась в коридоре с двумя новыми кавалерами и явно не собиралась спать до утра. Я плеснула себе вина в тот самый стакан, где ещё недавно была вода, и быстро сделала глоток, уловив, как Том на секунду отвёл взгляд от книги ровно в тот момент, когда вино плескалось о стекло. — Ну что там тебе бабка напророчила? — спросила я, устроившись поудобнее и вытягивая руки вдоль стола. Его глаза задержались на мне чуть дольше, чем обычно, будто примеряя — стоит ли говорить всерьёз или отмахнуться, как всегда. — Сказала, что если ты вновь начнёшь пить — станешь никчемной, — бросил он ровно, тут же возвращаясь к страницам. Я ухмыльнулась и отпила вина, позволяя тёплому напитку разойтись по телу. Последний раз я пила в августе, когда в поезде ехала с теми двумя русскими. Теперь оба давно лежат в земле, и мысль об этом не вызывала ни особой грусти, ни облегчения. Просто ещё одна глава, закрытая без права на переиздание. — Вряд ли бы ты тогда так отреагировал, ведь это дерьмо, а не пророчество, — сказала я, снова улыбаясь прямо в стакан, который оказался удивительно лёгким. Он откинулся на спинку стула, сложил руки за головой и в этом движении было что-то нарочито расслабленное, почти вызывающее, словно он намеренно демонстрировал, что его не пробить ни вопросами, ни винами, ни даже ночными стонами за стеной. — С чего ты вообще взяла, что она пророчила? — спокойно спросил он, не сводя с меня взгляда. Я облизнула губы, чувствуя, как вино и сытость делают меня дерзкой и расслабленной одновременно. — Потому что выглядела так, будто хочет содрать с меня денег и для этого будет шептать бредни. Я таких знаю, — ответила я, мельком взглянув в сторону шкафа, где до сих пор висела шуба, пахнущая морозом и чужими руками. Он молчал, и я услышала, как где-то в коридоре снова захлопнулась дверь, соседи не давали забыть, что весь этот дом живёт своей собственной жизнью, не считаясь ни с нашими ссорами, ни с моей попыткой устроить ужин. Я допила вино, поставила стакан чуть громче, чем требовалось, и встретилась с ним взглядом. — Да и потом, маловато ты пересказал. Она ведь там минуты две болтала, — напомнила я, всматриваясь в его лицо. Почему-то сегодня он казался красивее, чем вчера. Может, из-за вина, а может, просто потому, что научилась видеть его настоящим в этих непростых условиях. Он, не меняя выражения, чуть поджал губы, а затем, будто решившись, облизал уголок рта, позволил себе короткий выдох. — Сказала остерегаться ребёнка, рождённого во второй половине лета, — произнёс он, глядя куда-то поверх моей головы. Я засмеялась, чуть приглушённо, не пытаясь скрыть иронию. — Своего или?.. — спросила я, чувствуя, как вечер окончательно стал домашним, а тревога отступила хотя бы на время. — Своего? — переспросил он, и руки тут же соскользнули с затылка, легли на стол, словно ему нужно было почувствовать твёрдую поверхность под пальцами, прежде чем ответить на такой нелепый или, может быть, слишком правдивый, вопрос. Я подалась вперёд, уставившись на него через уже опустевший стакан, и слегка приподняла бровь, разыгрывая удивление: — Ну да, а чьего ребёнка-то бояться? Это же нелогично, — сказала я, стараясь придать голосу ту самую лёгкость, за которой прячутся все тяжёлые мысли последних недель. Он хмыкнул, будто сомневался, стоит ли продолжать эту игру, и всё-таки пожал плечами: — Понятия не имею, — произнёс он коротко, не отводя взгляда, как будто ждал подвоха или какой-то новой провокации. Я на секунду замолчала, потом закатила глаза, привычно переведя разговор на себя: — Может, она вообще про меня говорила? Я ведь, если ты забыл, родилась в середине августа, — выдохнула я, улыбаясь шире, чем требовал момент, словно хотела этим уколоть или хотя бы растормошить его вечную хладнокровность. — Ты не ребёнок, — сообщил он с очевидностью, которая была в его голосе почти жестокой, но вместе с тем и странно заботливой, будто подчеркивал: я вижу тебя такой, какая ты есть, без прикрас и иллюзий. Я фыркнула, пожав плечами: — Ну, когда-то ведь была. Все мы когда-то были. — Парировала я. — Верится с трудом, — заметил он, но на губах мелькнула едва заметная улыбка, и, чуть опершись на край стола, он медленно поднялся. Его движения всегда были точными, будто он заранее продумывал каждый жест. Он взял свою тарелку, а потом, не спрашивая разрешения, потянулся и за моей, собирая всё аккуратно. — Неужели ты их помоешь? — с усмешкой спросила я, специально чуть громче и закинула ногу на ногу, разминая ступни после долгого дня. — Чтобы больше не жаловалась, — бросил он, не оборачиваясь, и в голосе прозвучало то самое тёплое раздражение, которое со временем стало для меня признаком его почти домашней привязанности. Я чуть хрипловато рассмеялась, чувствуя, как вино быстро и безжалостно расходится по крови. Сырость, коммунальные стены, книги и даже этот скрипящий пол показались вдруг менее враждебным. Я смотрела ему вслед, как он скрывается за дверью комнаты, ловя в себе ту самую тёплую волну, которую редко позволяла себе признавать. Он, конечно, считал меня упрямой, непреклонной, чересчур свободной. Но только ему было позволено иногда, совсем чуть-чуть, брать на себя мои заботы, не ожидая благодарности, а просто потому, что так устроен наш странный союз.

***

— Зря ты пила, — вдруг донеслось из дверей комнаты, — и вообще, нужно бы тебя наказать за это. Я откинулась на кровати, позволяя себе расплыться в улыбке наполненной усталостью и тем смутным удовлетворением, которое приходит только после долгого дня в кругу врагов и союзников, когда есть кому бросить вызов и есть с кем спорить даже в самой пустяковой ситуации. Знаю я, как он наказывает… — мысленно усмехнулась я, вспоминая прошлую ночь и его ладони, которые вовсе не были такими холодными, как хотелось бы ему самому. Я уже лежала в сорочке, волосы ещё влажные после быстрого душа, а по коже пробежала лёгкая дрожь от собственных мыслей и воспоминаний. Я бросила на него взгляд, оценивая, насколько быстро он справился с посудой. Он вытирал руки полотенцем, двигаясь с той деланной медлительностью. В комнате было тепло и я забылась на секунду, разглядывая, как он, опустив взгляд, подходит к шкафу. Его фигура, резкие движения ещё острее вызывали в голове воспоминания, недавние и не очень. Мне вдруг захотелось пошутить, уколоть, разбавить этот странный вечер, где граница между раздражением и желанием становилась почти прозрачной. — Если переспим сегодня, во-первых, мы отлично отомстим этой сучке через стенку, — сказала я с озорной улыбкой, скрестив руки на груди, — а во-вторых, ребёнок будет ноябрьским. — Я не удержалась, чтобы не напомнить ему про пророчество, а себе о его вчерашнем стояке в ванной, который, признаться, не выходил у меня из головы. Было и смешно, и волнительно, и слишком смело для такого вечера, когда я, по сути, была просто пьяна. Он не повернулся, только слегка склонил голову, продолжая искать что-то на полке шкафа среди белья и сложенных полотенец. Я видела его профиль: прямой нос, упрямый подбородок, сдержанность в каждом движении. Казалось, что ни один мой выпад не может его задеть или сбить с привычного ритма. — Мстить не придётся, — произнёс он наконец, и в голосе прозвучало что-то почти самодовольное, — я купил артефакт, который глушит весь звук в комнате. — Он сказал это так спокойно, будто речь шла о покупке хлеба, а не о решении наших мелких войн с коммунальной эротикой. Я скользнула взглядом по его рукам, по чистому белью, которое он держал, и, не выдержав, спросила уже тише: — А насчёт второго?.. — спросила я, прищурившись, и уловила, как в его глазах мелькнула тень улыбки, едва заметная, но всё-таки настоящая. Он повернул голову через плечо, задержался взглядом на моём лице, оценивая то ли настроение, то ли степень моей наглости. В его глазах плескалась ледяная насмешка, привычная, но всегда подкупающая своим холодным спокойствием. Всё говорило, что сейчас он играет на опережение, не давая мне ни одного лишнего балла в этом вечном споре. — Ты слишком старая для детей, — произнёс он, как будто ставил точку в старой дискуссии, и я в тот момент даже не сразу поняла, то ли он шутит, то ли выстрелил этим ровно так, чтобы сбить меня с настроения. Я на секунду остолбенела от такого ответа, а потом алкоголь или просто накопившаяся за день усталость взяли своё. Я рассмеялась так, что сама удивилась, сколько злой нежности может быть в смехе. — Ого, — выдохнула я, закрывая лицо руками, чтобы скрыть, как по щекам разлился жар. — Думаешь, двадцать восемь — это уже почти могила? — спросила я, закусывая губу от странной радости, что именно он, этот невозможный мужчина, рядом. — Думаю, да, если продолжишь пить, — спокойно ответил он и, направился в сторону ванной. Дверь за ним тихо закрылась, оставляя мне несколько минут на то, чтобы отдышаться.

***

Он вышел из ванной неспешно, будто нарочно заставляя меня ждать. Я уже успела сто раз пересчитать трещины на потолке, а когда дверь наконец открылась, то вместо полотенца на его бёдрах была самая обыкновенная домашняя форма: майка, тёмные трусы, никакой нарочитой наготы, ни тени того раскованного соблазна. Прошёл мимо, кинув быстрый взгляд в мою сторону, и тут же лёг на свою кровать, отвернувшись к стене, не проронив ни слова. Всё, спектакль окончен. Я осталась лежать в своей постели. Бёдра под простынёй всё ещё помнили его руки теперь уже не из давних снов, а вполне земных, реальных. И всё же, даже теперь, когда я уже точно знала, как он целует, как прижимает, как держит в ладони, он снова ставил стены. В Каире, когда я сходила с ума от его присутствия и неукротимых снов, было проще. Тогда я только гадала, что происходит за его маской. Теперь же я знала его правильный, почти ритуальный секс через ткань, когда он будто бы нарочно не снимал с меня трусики, словно хотел, чтобы между нами всегда оставалось что-то несказанное, не допущенное. Это заводило и раздражало одновременно. Вино снова ударило в голову, разогнав кровь ниже живота, где всё ныло и требовало разрядки, а рядом тишина. Ни единого звука, ни шороха простыни со стороны Тома, только мерное дыхание. Я выдохнула и уставилась в потолок, сдерживая смех и злость. Дети от него? Вот уж придумала, Софи. Вон он, лежит, и даже смотреть не хочет. А ты ещё и старая, оказывается, для детей, да и вообще, что за бред несла! Это уже второй мужчина в этом времени, который кидает мне такие вещи, будто специально сговорились, чтобы окончательно добить мою самооценку. А я ведь сплю с ним, стираю, ужин ему делаю. Вот уж эпоха! Привычный домашний быт доводит до абсурда, вроде бы всё, как у людей, но вместо тепла только ледяная дистанция. Всё это так абсурдно, что я не удержалась и захихикала, тихо, чтобы не потревожить эту его показную спячку. Смешно, а ведь жить можно. Даже вот так, в сорочке, с выцветшими снами, в компании мужчины, который умеет трахать по правилам, но всё ещё боится утонуть в своих собственных чувствах.