Уроборос

Квартира на Английской набережной, Ленинград, СССР

13 февраля 1952 года

От лица Тома Реддла

Следующий месяц прошёл куда успешнее, чем я рассчитывал. Я по-прежнему вставал рано по внутренней привычке. Сон для меня давно стал условностью, роскошью, которую я мог позволить себе только когда работа была завершена, то есть почти никогда. Но усталость уходила быстро, час-два в этом сыром воздухе, и голова вновь наполнялась схемами, списками, анализом. Сегодняшнее утро я встретил за столом, вокруг меня лежали новые книги, кофе остывал, а свежие записи напоминали план боевых действий. Магическая библиотека Ленинграда оказалась поистине информативным местом. Я нашёл шесть трудов, посвящённых исследованию смерти у русских не мифологизированных, как у египтян, а поданных с почти хирургической точностью, которую здесь ценили не меньше, чем в Лондоне. Особенно меня зацепила схема сокрытия смерти. Наконец-то не просто легенда, а структурированный разбор всех магических ловушек, условий их обхода, особенностей защиты. По сути это была инструкция, но на материале, куда ближе к нашему, чем к египетским трактатам. Я сразу отметил, что медальон нужно защищать так же, не только армией инферналов, но и схемой входа, сетью отвлекающих ловушек и правильной легендой. Всё это уже было достойно работы, а не простых размышлений. Между строк то и дело всплывали воспоминания и я не мог не признать, что определённая часть моего комфорта теперь держалась именно на том, что присутствие Софи не мешало, а даже, раздражающе, упорядочивало быт. О пророчестве русской ведьмы я думал меньше, чем о работе. Половину сказанного она адресовала Софи. О том, что она вдали от дома со странником, а в будущем будет жить в доме, где не узнает нищеты. Стандартный магический бред, старуха угадала наш статус по одежде и незнакомым лицам и начала угрожать или обещать. Но когда она перешла ко мне, я напрягся. Её слова были на каком-то дореволюционном наречии, и часть смысла ускользала. Было в этом что-то тревожное, но я отложил это для анализа на потом. Главное сейчас это схемы, безопасность и рукописи. София, как и раньше, проснулась лениво, с привычным ритуалом: потянуться, зевнуть, недовольно пробурчать что-то, прежде чем сесть и начать утро. Последние недели были для неё почти образцовыми. Я даже поймал себя на мысли, неужели и впрямь можно, чтобы всё шло настолько ровно? Но нет, следы старых ссор, споры о магии, вечные попытки её проверить границы никуда не делись. Вечерами мы обсуждали теории времени, я иногда позволял себе спорить с ней о власти, и даже слушал её рассказы про некую Тэтчер, премьер-министра, что якобы держала полмира в страхе. Признаю, некоторые её примеры заставляли задуматься, мир будет меняться, даже если мне это не нравится. Но мой опыт говорил обратное, женщины, какими бы способностями ни обладали, склонны искать защиту. Властью же они распоряжаются реже. Миллисент Бэгнолд была тому примером, она была слишком привязана к мужчинам, чтобы когда-либо стать по-настоящему самостоятельной фигурой. Сегодня я решил остаться дома. Книг набралось достаточно, пора было разбирать рукописи, делать выписки, анализировать найденное. Её работа шла хуже, за месяц ни одного убедительного свидетельства путешествий во времени, кроме тривиальных ссылок на маховик. И последние дни её раздражение всё чаще просачивалось в быт. Вчера мы наконец договорились, что сегодня она идёт в библиотеку одна. Не просто идёт, а с моей палочкой. Решение было не из лёгких, во-первых, мне это позволяло контролировать часть поиска дистанционно, во-вторых, давало ей чувство ответственности. Я несколько вечеров повторял ей правила: как вести себя в подземных магических коридорах, как держаться, какие защитные чары держать активными. Защитная магия у неё была сносной и я даже позволил себе быть ею доволен, после июля 50-го она освоила минимум, необходимый для выживания. Когда она, как всегда, медленно, зевая и ворча, встала с кровати, я уже делал пометки на полях: список ловушек, схему охраны, возможные точки выхода. В её руках сегодня будет не только моя палочка, но и часть вынужденного доверия, но не без надзора. В этих условиях иначе нельзя. Она, возможно, думает, что наконец получила свободу, я же знал, что на самом деле, даже её утренний кофе зависит от меня не меньше, чем защита медальона от тех схем, что я нашёл в старых русских манускриптах. Она прошла мимо меня, была спокойная, немного небрежная, вся в своей привычной домашней манере, в которой уже не было ни вызова, ни попытки понравиться. Я уловил её запах: странная смесь дешёвого советского мыла и чего-то личного, что всегда оставалось на её коже после ночи, проведённой рядом. За месяц это ощущение стало почти привычным. Я задержал взгляд на её спине, на той самой тонкой сорочке, которая была больше знаком принадлежности к моему дому, чем защитой от холода. Она шла, чуть сутулясь, босиком по линолеуму и я проследил взглядом за её бёдрами, позволив себе короткий, почти животный интерес, который тщательно глушил в течение дня. Когда дверь ванной захлопнулась, и её запах растворился в воздухе, я на секунду прикрыл глаза. Эти бытовые детали, взгляд, походка, остаток тепла на простыне, не отпускали меня так же, как мысли о защите крестражей. И если бы я мог быть честным с самим собой, то признал бы, что все эти утренние ритуалы, все её привычки стали частью моей системы не меньше, чем рукописи на столе. Я отвернулся к окну, решив, что пора возвращаться к книгам, хотя понимал, что пока она не вернётся из ванной, сосредоточиться всё равно не удастся.

***

Она стояла у зеркала в коридоре, закутавшись в тёмную шубу, в её руках была уже привычная тетрадь для записей, на лице свежий слой алой помады, той самой, что досталась ей ещё в конце октября, и которая с тех пор ни разу не была использована. Но сегодня, почему‑то, она решила вспомнить, каково это быть яркой. Я наблюдал за этим процессом с оттенком раздражения. Не то чтобы мне была принципиально важна её внешность, но бросающийся в глаза макияж всегда вызывал подозрение, особенно здесь, в Ленинграде, где любая демонстрация грозила обернуться лишними вопросами. — Если ты не явишься к девяти, имей в виду, палочку я найду в любом случае и обет воспримет это именно как поиск палочки, а не тебя, — сказал я, намеренно спокойно, оперевшись плечом о дверцу шкафа и пристально наблюдая за её отражением. В этом напоминании не было угрозы, только сухой порядок вещей. Она бросила на меня быстрый взгляд, словно хотела убедиться, что я шучу, но, встретившись с моим взглядом, сразу отступила от этой мысли. — Я не сбегу с твоей палочкой. И без неё. Мы ведь в норме, не волнуйся, — ответила она с той лёгкой иронией, которая всегда служила прикрытием для волнения. С этими словами она закончила наносить на губы этот вызывающий, чужой для неё цвет, и мне вдруг показалось, что все эти внешние детали: помада, шуба, темные волосы были не столько защитой, сколько вызовом. Я машинально поджал губы, чувствуя, как раздражение перерастает в желание сбить с неё этот слишком вызывающий вид. Протянул руку, чтобы стереть хотя бы часть этой помады. Она чуть откинула голову назад, не позволяя мне испортить результат, но теперь цвет размазался, оставив на губах неровную, неопрятную полосу. Она скривилась, словно пытаясь сохранить остатки достоинства. — Тебе не идут эти оттенки, — пояснил я коротко, с той холодной уверенностью, которой хватало для поддержания порядка в доме. Она посмотрела в зеркало, задержав взгляд на размазанной помаде с досадой, которую даже не пыталась скрыть и закатила глаза, как будто я только что лишил её последней радости в этом сыром, промозглом городе. — Ну вот что ты сделал, а? — прошептала она, скорее себе, чем мне, и машинально потянулась поправить цвет, но только ещё больше размазала, окончательно уничтожив ту маску, которую так старательно рисовала. Теперь ей не спасти ни этот оттенок, ни лицо. Нужно было смывать. Она дёрнула замок сумки, чтобы найти платок, а я уже тянулся к тюбику с помадой, чтобы забрать его без лишних объяснений, из непреодолимого желания вернуть себе контроль над ситуацией. Внезапно это желание отпустить её одну в этом виде, с моей палочкой и магией в крови, показалось мне не только опрометчивым, а почти опасным. То, что ещё минуту назад казалось необходимым тактическим ходом, теперь обнажило свою абсурдность. Она бросила на меня недовольный взгляд, в котором смешались упрёк, уязвлённое самолюбие и что‑то ещё то ли страх, то ли вызов. В этот момент между нами промелькнула короткая, острая тишина, в которой все наши договорённости вдруг показались шаткими, как размазанный по лицу красный цвет. Я сжал тюбик помады в руке, не отпуская с неё глаз. — Приготовь рыбу. Раз уж ты дома теперь, — бросила она, стирая помаду с лица быстрыми движениями. Голос звучал хрипло от упрямства. Я положил тюбик помады на стол нарочито аккуратно, чтобы не выглядело, будто я что-то забираю навсегда. — Если хватит времени, — ответил я сухо, глядя, как она теперь почти с азартом растрёпывает волосы перед зеркалом, придавая себе тот вид, который всегда вызывал у меня недоверие. Что она собирается делать? Почему весь прошлый месяц, когда мы вместе выходили, она не устраивала этих подготовительных ритуалов? Или у неё был иной план на сегодняшний день? — Хватит, у меня же хватало, а ты ведь не хуже женщины, — сказала она, едва заметно усмехнувшись и бросая мне взгляд, в котором смешалось нечто среднее между насмешкой и вызовом. Она умела каждое слово обращать в маленькую дуэль, за которую потом сама же платила. Я сдержанно покачал головой, не скрывая раздражения: — Ты ничем не занималась в Москве, не нужно сравнивать, и я не волнуюсь, — проговорил я, наблюдая, как она привычно машет рукой, будто спорить бессмысленно. — Ничего не делала, ага, конечно, — едко бросила она, ловя мой взгляд и явно дожидаясь, что я сдамся первым. В этот момент мне всерьёз захотелось оставить её дома без палочки, без выходов, без вечных попыток найти там что‑то, чего нет ни в одной книге. Пусть сидит, готовит рыбу, занимается тем, что действительно приносит результат. За месяц её поисков я не получил ни одной внятной заметки, что толку выпускать её под землю ещё раз? Не лучше ли сосредоточиться на том, что у неё выходит лучше всего? — К девяти я буду тут. Лук не добавляй, форель отвратительна с жареным луком, — отдала она последнее распоряжение, по-хозяйски, и, взяв сумку, уже собиралась выйти. Даже в этот момент она оставалась центром беспокойства и привычной досады и всё же, признаюсь, я следил за ней до самой двери.

***

После первого часа, проведённого наедине с книгами и кофе, я уже почти стоял у двери. Тягучее утро с редкой, давно забытой тишиной обернулось чем‑то невыносимым, мысли разбегались, анализ рукописей прерывался фрагментами воспоминаний о ней. Её голос, который только что звенел, её запах, ещё не выветрившийся из коридора, раздражающе знакомый беспорядок на её постели. Я делал записи по схеме Кощея, разрабатывал варианты защиты для медальона, но внимание всё равно то и дело ускользало. Я мысленно прокручивал разговор перед выходом: её помада, спор про рыбу, этот вызывающий тон — всё в ней было несовместимо с привычным порядком. Казалось, если я сейчас не выйду сам, не проверю маршрут, не удостоверюсь, что она в порядке, всё остальное не будет иметь смысла. Я дошёл до двери почти машинально. Странно, как легко тревога может вытеснить даже самые выверенные решения, не выпускать её было бы логичнее, и всё же ритуал доверия, необходимость дать ей возможность проявить самостоятельность каждый раз вступали в конфликт с рациональным выбором. Я знал, что часть раздражения от ощущения утраты контроля. Моя палочка, моя магия, мой риск сегодня ходили по подземным улицам Ленинграда и не под моим прямым надзором. Я задержался у порога, пытаясь решить, стоит ли всё‑таки выйти за ней или дать себе шанс довериться её упрямству хотя бы сегодня.

***

Я почти закончил с рыбой, действуя на общей кухне с максимальной скоростью, как на рейде, где каждое промедление грозило столкновением с очередной армией жильцов и, что хуже, возможным разговором. К счастью, удалось разминуться с основным потоком, но к плите подошла наша соседка, та самая, что устраивала спектакль с двумя мужчинами, и, судя по усталым глазам и чуть севшему голосу, ничего не собиралась менять в своих обычаях. Она попыталась завести разговор, скользнула по мне взглядом, в котором было что-то одобрительное, но я лишь кивнул, сосредоточившись на рыбе. Не хватало ещё быть втянутым в обсуждение быта среди всей этой магловской грязи. В этот момент на пороге появилась Софи. Я почти сразу её заметил, как она влетела, волосы растрёпаны, лицо горит, дыхание сбито. Судя по всему она бежала, и это было видно даже тем, кто видел её впервые. В руках я держал две тарелки с рыбой, смотрел на неё и внутренне уже готовился к сцене. Соседка обернулась, глянула на Софи, потом на меня, в её взгляде мелькнуло что-то острое, но уже неважное, весь мир в этот момент сузился до Софи и меня, стоящего с горячей рыбой. Что такое? — мысленно спросил я. Она ловко подхватила волну мысли, и в голове резко, с ударом, прозвучал её голос: Я нашла! Том! Я нашла! Она сразу развернулась, почти не сбавляя темпа, и ушла в нашу комнату, не обращая внимания на соседку, которая так и осталась стоять у плиты, безмолвно куря, с видом человека, привыкшего к любым причудам в этом доме. Я вошёл следом, плотно закрыл дверь, поставил тарелки на стол и в этот момент увидел, как Софи, чуть не споткнувшись о край кровати, выкладывает рядом с моей тарелкой толстую книгу. Обложка, потрёпанная, с советским тиснением. Я наклонился, чтобы прочесть название: Темпоральная теория. Она села на свой стул, шуба съехала на локти, плечи дрожали, дыхание всё ещё было сбивчивое, как смесь эйфории и усталости. Я сел напротив, взял книгу в руки. Бумага теплая, пахнет пылью и чужими руками. Перелистнул титульный лист, быстро скользнул глазами по оглавлению. Всё стандартно: теория, исследования, пометки. Но где-то ближе к середине взгляд зацепился за строчку: Создание темпорального ключа. Мой взгляд резко вернулся к ней, и я почувствовал, как внутри что-то хищно напряглось. Софи смотрела прямо на меня. В её глазах плескался огонь, который мне никогда не нравился, как смесь упрямства, победы и какого-то нетерпеливого ожидания. — Ты что, бежала? — спросил я, уже понимая ответ, но желая зафиксировать. — Я… да… Я как только нашла, сразу побежала, — ответила она, даже не пытаясь скрыть ликование. Я раскрыл нужную главу, бегло пробежался по первым абзацам и чем дальше читал, тем сильнее напрягался. Здесь было всё: техника изготовления, описание ритуала, привязка к личному предмету, даже последовательность шагов, вплоть до заклинаний. Как из любого предмета, связанного с человеком, можно создать темпоральный ключ. Всё объяснено доступно, буквально пошагово. Самое опасное, что я когда-либо держал в руках в этой квартире. Я читал медленно, строчку за строчкой, чувствуя, как нарастающее напряжение в груди превращается в чистый, почти физический холод. Всё слишком просто, слишком конкретно. Я резко захлопнул книгу, звук ударил в воздух, как выстрел. Я мгновенно вспомнил ноябрь и её слова, сказанные в раздражении после трёх дней затворничества, про поиски такого узла. Тогда я отпустил этот момент, но всё же помнил. Помнил то чувство злости, то мгновенное понимание, что ей нельзя позволять искать. Что любое знание, полученное ею без меня, обращается против меня. И вот теперь эта книга, что могла стать ключом не просто к путешествию, а к побегу. Я поднял на неё глаза, и голос, когда я заговорил, был спокойным, слишком спокойным, чтобы не быть опасным. — И? Внутри всё кипело. Ошибка. Мне не стоило отпускать её одну. Я тысячу раз убеждался, что нельзя давать ей ни дюйма свободы, и всё равно продолжал наступать на те же грабли. Софи приподнялась на стуле, губы дрогнули. — Что и, Реддл?! — выкрикнула она, не дождавшись ни тени реакции. — Ты видишь, что здесь пишут?! Она начала суетиться, сбрасывая с плеч шубу, не вставая, движения были резкие, нервные, в них чувствовалось электричество её возбуждения. Шуба застряла на локте, и она нетерпеливо дёрнула рукой, как будто сама готова была вырваться из собственной кожи. — Вновь «Реддл»? — спросил я, хмурясь, почти с привычным раздражением, хотя в глубине этого раздражения клубилась ревнивая, холодная ненависть. — Том, боже… ты серьёзно? Сейчас?! — почти вскрикнула она, её голос срывался, в нём чувствовался жар, похожий на тот, что я когда-то слышал от людей, стоящих на грани открытия и безумия. — Ты вообще понимаешь, что это значит?! Всё ведь здесь! Всё подробно, до мелочей! Это же инструкция! Настоящая инструкция! Мерлин, именно так и мог быть заколдован твой медальон! Она швырнула шубу на пол. Ткань скользнула по полу и с мягким шорохом упала к ногам. Я не пошевелился, вновь опуская взгляд на книгу, на грубую советскую печать, на обложку, где буквы слегка поплыли от старых чернил. Слишком много совпадений. Слишком сильное влечение к идее бегства. И теперь передо мной сидела женщина, в которой часть моей магии и в руках у неё был способ, возможно, отделить эту магию от меня навсегда. Я тихо вдохнул. Воздух пах гарью от кухни, рыбой и пылью старой бумаги. — Принеси мне чай, — сказал я ровно, не поднимая голоса. Она удивлённо моргнула, но поднялась, всё ещё не понимая, что буря уже началась. Я смотрел, как она уходит на кухню, и думал, что теперь я точно не позволю ей уйти. Никогда. В одно мгновение я поднялся из-за стола, внутри всё было собрано до предела. Мысль о доверии, что я только утром позволил себе, отдавая свою палочку, теперь казалась мне наивной, почти смехотворной. Я быстро подошёл к своей сумке, нашёл маленький пузырёк, плотно завёрнутый в ткань, что остался ещё с московских дней, когда подобные меры были подготовкой к крайности. Теперь казалось, что я всегда должен был быть настороже. Капли упали на её рыбу ровно столько, чтобы не выдать себя вкусом. Остальное я медленно добавил в графин с водой, стараясь не пролить ни капли мимо. Всё сделано привычно хладнокровно, будто так было задумано с самого начала. Я не мог позволить себе больше ни одного промаха, если бы сегодня она назвала ночь тёмной, а день светлым, я бы ей уже не поверил. Никаких иллюзий, никаких остатков доверия. Она вернулась в комнату, неся чашку чая, и я взглянул на неё так, будто видел впервые. Белая рубашка, чёрные брюки облегают бёдра, волосы чуть растрёпаны от спешки, на лице была напряжённая, почти детская настойчивость. Она поставила чашку передо мной, устроилась напротив, выдохнула медленно и тяжело, будто каждый новый шаг давался ей через силу. Я наблюдал, как она оглядела стол, чуть подалась вперёд, не касаясь рыбы, только беря графин и наливая себе воду, отпила маленькими глотками. Движения нервные, но привычные за месяцы подобного быта я научился различать оттенки её тревоги. В этот вечер они были особенно яркими. — Том, ты думаешь, это возможно? — спросила она вдруг, голос прозвучал тише, чем обычно. Она глотнула ещё раз, пристально глядя мне в глаза, будто искала там ответ, который не решалась сформулировать сама. Я откинулся на спинку стула. Аппетит ушёл, оставив только напряжение в висках, холод в пальцах. Сыворотка должна была подействовать через несколько минут. Я молчал, наблюдая, как она снова тянется к стакану, не притрагивается к еде, хотя в другое время давно бы уже ела. — Что возможно? — спросил я, делая вид, что не понимаю, хотя внутри уже знал, к чему она клонит. Отпил чай, оттягивая время и давая сыворотке сделать своё дело. Слова шли в пустоту, но мне было важно услышать всё, что она скажет и как скажет. Она чуть придвинулась вперёд, на лице появилось выражение жгучего интереса, почти одержимости: — Возможно ли создать нечто подобное? — в её голосе звучало возбуждение, голос дрожал не от страха, а от предчувствия, как у тех, кто слишком долго шёл в потёмках и вдруг увидел свет. Я облизал уголок губы, взглянул в её глаза. — Я не знаю, — медленно произнёс я, стараясь вложить в голос холодную уверенность. Сложил руки на груди, чтобы не выдать беспокойства. Она поднялась и подошла ко мне вплотную, раскрыла книгу на нужной странице, и я увидел, как быстро, безошибочно она нашла нужный раздел, словно учила всё это наизусть, пока шла домой. — Прочти! Я не всё поняла! Прочти, пожалуйста! — воскликнула она, пододвигая книгу почти вплотную к моему лицу, её рука дрожала, дыхание стало чаще, голос звучал не как просьба, а как требование. Она ждала от меня признания, подтверждения, участия, но больше всего, наверное, свободы. Я посмотрел на разворот. Формулы, схемы, короткие примечания на полях, каллиграфически выведенные кем-то полувековой давности. Я перечитывал строки, а сам думал о том, сколько ещё ошибок я себе позволю. Она присела на корточки рядом, наблюдая за каждой моей реакции, на губах дрожала неуверенная улыбка. — Скажи мне… правда можно? Это не шутка? — спросила она, и голос уже был медленнее, тише, взгляд мутнел. Сыворотка начала действовать. Я отложил книгу и долго молчал, прежде чем поднять глаза. — Я не знаю, Софи, — повторил я медленно, почти шепотом, внимательно следя за её лицом. Рука сама собой поднялась, я положил ладонь ей на щеку, как жест, который мог бы показаться нежным, если бы не напряжённая тишина между нами. После той ночи в январе мы не позволяли себе сближаться, всё держалось на грани, где касание означало слишком многое, чтобы быть просто случайным. Но сейчас, когда воздух был густ от ожидания, от недосказанности, мне нужно было сбить её с привычной линии обороны, заставить потерять равновесие. Софи хлопнула ресницами неожиданно доверчиво, почти по-детски. Я знал этот взгляд, сейчас, под сывороткой, все её тайны встанут в ряд, готовые быть произнесёнными даже против её воли. Главное, задать правильный вопрос. — Ты говорила о медальоне в ноябре, — напомнил я, не убирая руки. Голос мой был твёрд, но ровен, без угрозы. — Ты хотела понять, как он мог стать узлом. Это так? Я медленно провёл большим пальцем по её скуле, заставляя её смотреть в глаза. Легилименцию в этой грязной магловской комнате применять я не мог, но сейчас магия и сыворотка были на моей стороне. Софи моргнула, губы задрожали, на лице промелькнула тень, но слова посыпались без пауз: — Да… то есть… — она нахмурилась, — я тогда хотела попасть в библиотеку, ты ведь все окна заколотил! А я искала подтверждения магических связей между волшебниками! Про медальон я сказала больше, чтобы отвлечь тебя от реальных поисков! — выдохнула она и резко прикрыла рот ладонью, будто попыталась остановить себя, но уже поздно. Я пристально смотрел ей в лицо, не убирая руку, и видел, как её глаза бегают между моим лицом, столом, собственной ладонью. Она резко убрала руку и прошипела: — Ты подмешал сыворотку?! Я чуть улыбнулся, продолжая держать её за щеку, а затем взял крепче. — Да, — сказал я тихо, наклоняясь ближе, чтобы она чувствовала моё дыхание, чтобы каждое слово впечатывалось в кожу. Она дёрнулась, встала на ноги рядом с моим стулом, брови сошлись в отчаянной складке, в глазах мелькнул ужас и ярость одновременно. — Какого дьявола?! — её голос дрожал, хрипел от сдержанной злости и унижения. — Ты опять?! Это паранойя, Реддл! Я ведь говорила, что не смогу создать ничего подобного, у меня нет таких сил! — выкрикнула она, хватаясь за край стола и вновь зажала рот рукой, будто хотела проглотить собственные слова. Я остался сидеть, чуть откинувшись, наблюдая за ней снизу вверх, медленно и спокойно произнёс: — И ты решила, что я создам ключ к твоему побегу? — голос звучал почти лениво, но внутри всё было собрано до предела. Глаза Софи распахнулись, зрачки расширились, я знал, что это смесь испуга и непонимания. — Побег? Нет! Я думала, что ты… что ты поможешь разобраться! — выпалила она, голос стал хриплым. Она резко повернулась к ванной, вновь ища спасение в бегстве, но не успела сделать и трёх шагов, как я догнал её быстрее, чем она могла сообразить. Перехватил за шею, развернул лицом к себе, стиснул крепко. Я чувствовал, как она дрожит всем телом, даже сквозь ткань рубашки, и понимал, что сейчас момент истины, сейчас она скажет всё, чего скрывать уже не сможет. — Разобраться с чем, София? — спросил я тихо, глухо, но без малейшей жалости. Она вскинула руки, попыталась вырваться, но я только сильнее сжал пальцы в её волосах, не давая сбежать ни мыслям, ни ей самой. — Правда ли это был медальон?! — выкрикнула она, голос сорвался, пальцы вцепились в мою руку, — Твой медальон! Возможно ли это сделать из него?! Я не могу жить в этом круге, который повторяется снова и снова, не зная истины! Что если всё правда, если всё уже написано?! Мерлин, неужели я должна была пройти через всё это?! — почти выкрикнула, и вдруг резко дёрнулась, вырвалась и бросилась в ванную. Я шагнул следом, успел подставить ногу в проём, не давая ей захлопнуть дверь. Она уже стояла на коленях перед унитазом, всаживая пальцы в рот, в попытке вызвать рвоту, избавиться хоть от части сыворотки. Я подошёл, не давая ей этого сделать надавил на плечи. Она безвольно завалилась на кафель, всё тело сотрясалось от напряжения, а в глазах плескалось что-то среднее между ужасом и злостью. — Ты всё ещё думаешь, что это случайность? Что ты оказалась здесь просто так? — прошипел я, опускаясь на корточки рядом, не позволяя ей подняться, держал её взгляд. — Всё ещё считаешь, что это не магия, а нелепый случай, ошибка? — Я надеюсь! — выкрикнула она, голос стал хриплым, в нём была почти мольба, и тут же хлынули слёзы, но я знал, что её слёзы никогда не значили для меня ничего, кроме нового витка её истерики. — Надеюсь, Том! Мерлин, почему?! Зачем ты влил в меня эту гадость?! — закричала она и забилась в настоящей истерике, била ногами по кафелю, стараясь избавиться хоть от малейшего остатка контроля, который я над ней держал. — Я бы и так всё рассказала! Я бы рассказала! Я сжал её плечо крепче, чтобы она не смогла вырваться, холодно, без эмоций, как всегда в минуты настоящей власти. — Что мешает тебе рассказывать под сывороткой, если бы ты и так всё рассказала? — произнёс я, ловя её взгляд, не отрываясь, давя на неё не только рукой, но и своей холодной злостью. Она захлебнулась слезами, зажала рот ладонью, но правда её всё равно прорвалась наружу: — Чтобы ты не начал спрашивать другие вещи! — прокричала она и снова попыталась зажать рот руками, пряталась, как ребёнок, но я не дал ей такой возможности. Я перехватил её руки, крепко держал обеими своими, чтобы она не могла больше уйти даже в жестах. И без колебаний перекинул ногу через её талию, сев верхом, прижимая бёдрами к кафелю. Она оказалась подо мной, дыхание прерывистое, плечи вздрагивали от рыданий. Пальцы я сжал на её запястьях, вдавливая руки в холодный пол, не позволяя ни одному движению ни к бегству, ни к сопротивлению, ни к жалости. — О каких вещах ты боишься мне сказать? — произнёс я тихо, не дав ей возможности отвернуться или ускользнуть ни мыслями, ни телом. Я был готов к любому ответу. Её дыхание стало чуть ровнее, но голос был рваным, искренним, как удар током, срывался на крик и дрожь: — Я боюсь признаться, что только ты дал мне спокойствие! — выдохнула она, затаив дыхание, будто боялась услышать собственные слова, — что я привыкла к тебе так сильно, что не смогу без тебя! Что хочу тебя… и люблю! — последние слова она прокричала уже почти в рыданиях, крепко зажмурившись, будто ожидая расплаты или смеха. В этот момент она перестала сопротивляться. Руки обмякли под моими пальцами, дыхание стало тише, как будто с каждым признанием её упрямство теряло опору. В ней теперь не было ни вызова, ни сопротивления. Только отчаяние и правда, обнажённая до последнего слоя. Я медленно разжал её запястья и соскользнул с её тела, садясь рядом на холодный кафель, подтянув колени к груди. Внутри всё ещё кипела злость, но поверх неё и сухой, безжалостный холод, с которым я всегда приводил себя в порядок после любой вспышки. В этот раз я не позволил себе ни слов, ни жеста примирения, только выжженная линия контроля. — Ты дашь мне свои записи и тетрадь, — произнёс я спокойно, не повышая голоса, но не оставляя ни тени сомнения. — Эту книгу ты больше никогда не возьмёшь в руки. Ты отдашь всё, что у тебя есть по этой теме, все заметки, вырезки, любую страницу, где есть хоть намёк на ключи, на временные артефакты, на магию времени вообще. Ни одной главы, ни одного твоего конспекта, ни одной колдографии, София. Она тяжело дышала, лежа на спине, плечи ещё вздрагивали от спазмов, в глазах стояли слёзы. Даже рот остался приоткрытым, и вся поза выдавала не упрямство, не злость, а только опустошение. Она даже не дернулась, не попыталась возразить, слушала каждое слово, словно нащупывала в них границу между прощением и финальным приговором. Я опустил голос, чуть наклонился вперёд, чтобы она не могла не слышать: — Софи, если ты хоть раз попробуешь найти что‑то подобное без меня, если мне попадётся хоть одна страница, которую ты утаила… я не ограничусь разговором или сывороткой. Я заберу у тебя всё, что делает тебя… тобой. Магию, память, всё. Её всхлип едва был слышен, она сжала губы. Я поднялся с пола, выпрямился, возвращая себе привычную дистанцию, и бросил последнее, самое важное: — Это не любовь, Сентвен. Никогда не любовь. Это твоя зависимость. Это магическая связь, и больше ничего. Я смотрел на неё сверху вниз, пока она не подняла глаза, в которых теперь было меньше вызова, меньше надежды. Она так и осталась лежать на полу, растянувшись рядом со мной, её дыхание становилось постепенно ровнее, но голос, когда она наконец заговорила, был осипшим, почти сломанным. — Я вновь пленница? Эти слова прозвучали тише, чем стоны минутой ранее. Она даже не ждала ответа, скорее, проговорила это самой себе, чтобы зафиксировать новое дно своего положения. Щёки горели от слёз и унижения, в уголках рта оставалась дрожь, а ладони бессильно лежали на полу, пальцы медленно сжимались и разжимались. Я молчал. Слишком остро чувствовал разницу между тем, чем была она для меня когда‑то, и тем, что сейчас. Женщина, которая отдала признание, получила угрозу, потеряла всё, что искала, и осталась в своём поражении у меня на глазах, в моей власти. Тишина повисла тяжёлая, глухая, сквозь которую отчётливо слышались лишь её хрипы и редкие, сдавленные вдохи. Я подошёл к раковине, сполоснул руки холодной водой, желая смыть с себя её истерику и остатки своей злости. Подошёл к двери, остановился, обернулся через плечо. Мой голос был таким же низким и ровным, как всегда, когда я намеренно обрубал любые надежды: — Не называй это пленом, — бросил я, но в интонации не было ни утешения, ни оправдания. — Это твой выбор и моя дисциплина. Пока ты связана со мной, других вариантов не будет. Я слишком много позволял тебе — и вот результат. Дверь за моей спиной закрылась почти беззвучно. Её признание в этой слабости, невыносимое «люблю», раздражало до самой глубины. Меня не нужно любить, любовь — это трещина в силе, это путь к подчинению, который я видел в других и всегда презирал. Я решительно подошёл к кроватям, одной рукой взял свою и медленно, скрипя ножками по линолеуму, придвинул вплотную к её спальному месту у стены. Теперь между ней и возможным побегом был только я. Каждый её сон, каждый порыв будет только через меня. Больше не будет ни уклонения, ни ухода. Я выпрямил спину, расправил плечи, осматривая комнату, в которой мы застряли в этих бессмысленных январе и феврале. Вещи были разложены по её обычной беспорядочной схеме: скрученные чулки, рассыпанные карандаши, страницы исписаны странной смесью русского и английского. На столе лежала книга и я знал, что должен разобрать каждую страницу для собственного спокойствия. Теперь нужно понять, что за механизм она нашла и чем он грозит мне и моей магии. Я сел на край удлинённой кровати и посмотрел на свою руку. Кольцо на пальце блестело, отражая жёлтый свет комнаты. Я глубоко вздохнул, давая себе пару секунд восстановить внутренний порядок. Эта неделя изматывала. Месяц рутинных поисков в ленинградской библиотеке, постоянное игнорирование между нами неотвязной связи, казалось бы, привели к умиротворению, к тупой бытовой дружбе. Каждый день, завтрак, приготовленный ею, потом холодные прогулки, часы в подземельях между книгами, вечерние разговоры о политике, магии, скучной жизни. Всё это казалось почти идеальным, она действовала как положено, не дерзила, не искала поводов для конфликта. Я мог бы так жить ещё месяцы. Но её признание и находка сбросили весь этот порядок, и вновь открыли старую проблему: я не могу дать ей свободу. Она, едва получив самостоятельность, тут же нашла источник, который разрушил бы всё. В этот момент она вышла из ванной. Волосы мокрые, тёмные пряди прилипли к шее, глаза были опухшими от слёз и воды, кожа розовая, губы чуть припухли от сдерживаемого крика. Она стояла в одном полотенце, неловко прижимая его к груди. Я вновь отметил про себя, что за последний месяц не прикасался к ней ни разу. После той зимней ночи всё между нами было заморожено, будто наша магия ушла в подполье вместе с дневным светом. Физиологию я подавил привычкой и дисциплиной. Она сама долго вела себя смирно. Она застыла у шкафа, начала быстро одеваться в сорочку, натянула носки. Видимо, всё ещё пыталась сбросить с себя ощущение полной беззащитности. — Что это? — спросила она, не оборачиваясь, кивнув в сторону сдвинутых кроватей. Я встал и упёрся о стол, скрестив руки на груди. — Записи на стол, — твёрдо сказал я, игнорируя её попытку перевести разговор в бытовое русло, показать раздражение или обиду. Она резко обернулась, волосы свалились на лицо, в глазах вспыхнула злость: — Я ведь уже и так всё рассказала! — прокричала она. — Меня не интересует, что ты пишешь о глупостях, в которых тонешь, — ответил я с прежней холодной рассудительностью. Я демонстративно начал расстёгивать рубашку, показывая, что выбор касательно кровати сделан без неё. Это мой дом, мой порядок. — Я ничего не успела написать! Бежала к тебе как дура! — с отчаянием выкрикнула она, бросилась к своей сумке, судорожно ища тетрадь дрожащими пальцами. Я стоял, не спуская глаз. Следил за тем, как в тени лампы проступают очертания её груди под тонкой сорочкой, как ноги подгибаются от усталости, а плечи всё ещё держат остаток злости. Она вытащила тетрадь, быстро пролистала, раскрыла последнюю страницу и поднесла к самому моему лицу. — Читай! Последнее, что писала — про свои месячные, которые начались вчера! — зло прошипела она, щёки покраснели, глаза метали молнии. Я взял тетрадь, молча перелистал страницу с описанием боли, способов борьбы с женским циклом. Я и сам знал эти ритуалы, лично варил для неё обезболивающие и кровоостанавливающие зелья, следил за расписанием, чтобы не было слабости в работе. Остальные страницы были заполнены описаниями моего лица, «штормовые глаза», заметки о запахе мёда и воска, странные зарисовки с цитатами и странными деталями. Это был дневник не учёного и не беглянки, а человека, который слишком много думает обо мне. Я закрыл тетрадь, в душе скользнуло недоумение, почти раздражение. Неужели всё, что держит её — это банальная влюблённость, а не уважение к силе, не благодарность за дисциплину и спасение? Простое человеческое чувство, не способное выдержать ни холод, ни боль, ни одиночество? Я положил тетрадь на книгу, собрал оба предмета, чтобы сразу спрятать в свою сумку. — Ложись, — приказал я без эмоций. — Не буду я ложиться с тобой! — прошипела она, в её голосе ещё была злость, но куда больше унижения. Я не ответил, снял брюки, аккуратно повесил их на спинку стула, лёг поверх одеяла во всю длину, ноги слегка свисали, руки закинул за голову, полностью занимая своё место на кровати. — Нет, встань! Мне же нужно тоже лечь! — воскликнула она. Её лицо раскраснелось ещё больше. — Опоздала, спи на полу, — спокойно отозвался я, не двигаясь, не открывая глаз. — Ты с ума сошёл! — шипела она, но стояла на месте, не зная, как обойти меня. — Не строй из себя невинную девушку, София, — сказал я спокойно, не открывая глаз. — Я слишком много видел за эти два года. Она топталась рядом с кроватью, перекатываясь с ноги на ногу, словно надеялась, что упрямство вытеснит невозможность выбора. Затем, бросив на меня злой взгляд, не сказав ни слова, подняла ногу, подтянула за собой сорочку, почти с азартом перешагнула через меня, её бедро коснулось моей руки. Я нарочно открыл глаза, наблюдая за ней и для неё это, кажется, стало отдельной пыткой. Она отвернулась так резко, что сбила подушку, спряталась под одеялом, закутавшись до ушей, будто между тканью и её телом могла возникнуть новая граница, которую мне не пересечь. Пружины под ней затряслись, матрас начал покачиваться. Она забралась почти к стене и я почувствовал, как остывает напряжение в воздухе, но не исчезает. Оно оставалось, пульсируя между нами, как вторая кровь. Я закрыл глаза, выдохнул медленно и глубоко, позволяя себе немного расслабиться, чтобы не утонуть в мыслях. Вторая ночь с ней в одной постели, первая закончилась тем, что я, сам того не контролируя, обнимал её во сне слишком крепко, будто боялся потерять что‑то важное или неуловимое, и проснулся с чужим дыханием и с тянущим жаром под кожей. Я знал, что сделаю следующим шагом. Я не дам ей больше ни ночи, ни утра, ни тени свободы. Не потому, что хотел её мучить, а потому что только так можно удержать силу и сохранить её для себя. В комнате постепенно стихал шум. Ленинградская ночь казалась особенно длинной, снаружи по стенам стучал ветер, а я лежал с открытыми глазами, не позволяя себе ни шагу назад, ни сантиметра лишней слабости. Следующий шаг всегда только мой.

Квартира на Английской набережной, Ленинград, СССР

14 февраля 1952 года

От лица Софи Сентвен

Я лежала лицом к стене, чувствуя, как остывает щека на холодном гипсе, а мысли не спешат утихать, даже когда ночная тишина заполняет комнату. Всё, что случилось за этот вечер давило на горло, не давая вдохнуть. Он сошёл с ума? Нет, он всегда был таким: методичный, жёсткий, способный всё вывернуть наизнанку ради контроля. А я такая дура. Поверила в возможность доверия. О чём я вообще думала, когда принесла ему эту книгу? Как могла забыть его ярость после нашего ноябрьского разговора про медальон, ту самую дрожь в его руках, когда он вообразил, что я ищу способ уйти? Я выдохнула, укрываясь с головой, и проговорила, не ожидая ответа: — Я ведь не искала эту книгу… Она свалилась мне на голову, когда я доставала другую. — Вслух, почти шёпотом, чтобы зафиксировать этот абсурд, чтобы он знал, слышал. Он молчал и я не выдержала, резко повернулась. Он лежал на спине, глаза закрыты, но дыхание его я знала наизусть, он не спал, просто делал вид. Не хотел разговаривать. Или ждал, когда я снова сломаюсь. — Зачем ты напоил меня сывороткой? Если теперь сам злишься из‑за услышанного, — прошипела я, поднимаясь на локоть, чтобы быть поближе к его лицу, чтобы он не мог притвориться глухим. Он открыл глаза, встретился со мной взглядом, будто всё, что было никак его не задело и не тронуло. — Я не злюсь, я не понимаю, — сказал он очень тихо, даже мягко, но голос был натянут, как струна. — Как ты можешь думать иначе, чем я? Ты же ощущаешь связь. Магическую связь, София. Я с силой выдохнула, всё снова по кругу. Его магия, мои чувства. Каждый наш разговор словно возвращался к одному и тому же заколдованному месту, где невозможно выбраться ни вперёд, ни назад. — Значит, ты не злишься? — спросила я ещё тише, как будто боялась, что если сказать громче, то он сразу выставит меня за дверь или снова начнёт лекцию о дисциплине. Я невольно подвинулась ближе, чтобы между нами не было ни света, ни воздуха, только его тёплое, всегда спокойное плечо. Он не отвернулся. Несколько долгих секунд он молчал и пристально смотрел на меня. — Том… — я не сдержалась, придвинулась ближе, почти нависая над ним, чувствуя, как между нашими телами натягивается невидимая нить, будто не я, а магия сама двигает меня вперёд, толкает всё ближе к нему. Я вгляделась в его лицо, не отводя глаз ни на секунду. — Это ведь не цикл, правда? Всё можно изменить? Я здесь не ради какой‑то чужой миссии, не очередная деталь в вечном порядке? Я проговорила эти слова тише, чем собиралась, закусила губу, потому что отчаяние било внутри, требовало ответа. Всё, что я помнила о нас, вспыхивало разом: наши разговоры об определённости и случайности, его жёсткие лекции, где мысль о бессмысленности называлась слабостью, где любое сомнение — предательством собственного пути. Мне всегда казалось, что он строит себя с нуля, бежит вперед, ничего не давая прошлому. Он закрыл глаза и молчал несколько долгих секунд, будто взвешивал, что можно сказать, а что навсегда оставить в себе. Потом, наконец, ответил, почти не размыкая губ, низким голосом: — Нет никакого Тома, София. Его нет во мне уже очень давно. Он умер в приюте, — сказал он, не открывая глаз, даже не пытаясь оправдаться, — умер во время войны, в голоде, во всём том, что ты никогда не видела и не узнаешь. Всё, что есть это то, что осталось. Всё, что осталось — не человек. Просто механизм. Эти слова повисли между нами, тяжелее любого заклятия, холоднее февральской ночи за окном. Я резко поставила ладонь рядом с его лицом, у самого уха, нависла так, чтобы каждый вдох был только моим. Я не собиралась отступать, не собиралась позволять ему снова отгородиться стеной из холода. Я осторожно провела пальцами по его щеке, чтобы не спугнуть, но достаточно уверенно, чтобы он понял, что я жива, я здесь, и, пока я могу говорить и дышать, никто не вытеснит меня из его настоящего. — Я не позволю тебе исчезнуть, — выдохнула я, сжимая ладонь у его скулы. — Ты не станешь просто тенью, не для меня. Даже если ты давно не Том, ты всё равно человек. В этот момент мне казалось, что если я хотя бы раз скажу ему это прямо, если он позволит себе услышать хоть одно слово, мы сможем вырваться из круга и чужой судьбы, в которую нас загнали. Он молчал, будто бы не услышал, будто мои слова прошли мимо, растворились в тени комнаты. Но я уже не собиралась отступать. На задний план ушло всё: сыворотка, что он подмешал, его недоверие и даже отсутствие реакции на моё признание в любви. Я медленно перелезла через него, оказываясь на его бёдрах, лицом к лицу. Одеяло съехало на пол, мои колени обхватили его ноги, и я вдруг почувствовала себя сильной, по-настоящему хозяйкой этого момента. Наклонилась ниже, почти уткнувшись лицом в его шею, где под скулой пульсировала жилка. Дыхание сбилось, но я не остановилась и прижалась губами к тому месту, где соединялась челюсть и шея, почувствовала его запах. Я осторожно провела кончиком носа по его коже, вдыхая каждый оттенок, будто пыталась запомнить, как пахнет дом, которого у меня не было ни в одной эпохе, ни в одной жизни. Его дыхание стало глубже, рука чуть сдвинулась, но он всё равно держал себя в напряжении, контролировал даже тот жар, который не может скрыть ни один мужчина. Он чуть приподнял челюсть, и я сразу поняла, что позволял, но не сдавался. Будто намеренно убирал свои губы подальше. Я коснулась губами его шеи ещё раз, медленно, с нажимом, чтобы оставить на коже лёгкий след о своём праве быть рядом. Почувствовала, как его мышцы чуть напряглись, будто он боролся с желанием ответить на мой вызов. — Мой лорд, — выдохнула я ему прямо в шею, голос дрожал, но в нём была и дерзость, и покорность, и что-то чуть испуганное, настоящее. Я начала покусывать уголок его челюсти, медленно и аккуратно, позволяя себе быть одновременно и слабой, и сильной, только здесь, только с ним. Он всё ещё не двигался, но я почувствовала, как его рука, всё-таки наконец, легла мне на бедро с силой, с такой властью, как будто он хотел напомнить, кто в этом мире определяет правила. Я прижалась к нему теснее, скользнула ладонями по его плечам, чувствуя, жар его тела. В этот момент я решила, что не будет ни ночи, ни утра, где я отступлю первой вновь. Он может сколько угодно скрываться за холодом, за отговорками про силу и магию, но он всё равно человек. Он живой, и я живая. А значит, пока я дышу, пока я чувствую — этот холодный бог на соседней подушке принадлежит мне, пусть даже на мгновение, даже если завтра он всё снова разрушит. В комнате стало так тихо, что казалось, воздух загустел и стал вязким, и не было ничего, кроме наших редких, всё более прерывистых вдохов, моих осторожных движений, скрипа кровати. Я медленно начала тереться о его член сквозь тонкую ткань трусиков, чувствуя, как он становится всё твёрже, отвечая на каждый мой поцелуй в изгиб его шеи, на каждое «мой лорд». Его рука сжала моё бедро так крепко, оставляя синяк, и я тихо застонала от ощущения этой силы. Второй рукой он провёл по моей шее, уверенно, будто примеряя, как управлять моим дыханием и взглядом. Его пальцы переплелись в моих волосах, слегка оттянули голову назад, и я оказалась перед ним, как на ладони, прямо смотрела ему в глаза, не отводя взгляда, хотя внутри всё горело и тряслось. Его пальцы на бедре задавали ритм, словно предупреждали, что в любой момент он возьмёт всё под контроль полностью. И через пару секунд он так и сделал. Резко перекинул меня на спину, занял моё место, сам лёг сверху. Его тело нависло надо мной, прижимая к матрасу, он раздвинул мои ноги, вдавился бёдрами в мой пах, не позволяя ни двинуться, ни вдохнуть как прежде. Я ощущала сквозь трусики давление, жар, как с каждой секундой становлюсь влажнее, как кровь смешивается с возбуждением, впитывается в ткань, и стыд, и желание сливаются в единый пульс, разливаясь по животу и груди. Он не двигался, только смотрел, удерживал меня взглядом, своим весом, всей этой ледяной волей. — Открой рот, — тихо, но твёрдо скомандовал он. Я повиновалась мгновенно, как дрессированная. Рот приоткрылся, дыхание вырвалось наружу горячей волной. Я уже знала, что будет дальше. Его любимый ритуал с пальцем и кольцом, что медленно скользнул мне в рот, растянув уголок рта в сторону, заставляя меня шире раскрыть улыбку, как будто я была его игрушкой, которую он каждую ночь испытывал на прочность. — Сожми зубы, — приказал он, глаза были чёрными, губы чуть приоткрыты, дыхание прерывистое. Я сжала зубы аккуратно, чтобы не причинить ему боль, но достаточно сильно, чтобы почувствовать, как его палец оказался в центре моего рта, окружённый губами и влажной слизистой. — Сними, — прозвучало коротко. Я на миг растерялась, но протянула руки к ремню на его брюках, и в этот момент он резко отстранился, убрав бёдра. — Кольцо, София, — произнёс он с лёгкой усмешкой, и я сразу всё поняла. Сжала зубы крепче, ощущая металл на дёснах, на губах, и стала медленно стягивать кольцо с его пальца. Когда оно, наконец, оказалось у меня во рту, он не отводил взгляда, следил за каждым движением. Я вытянула губы, складывая их в форму буквы «о», чувствуя, как само кольцо чуть царапает внутреннюю поверхность губы, язык нащупывает рисунок гравировки, места, где оно всегда касалось его кожи. В этот момент я вдруг почувствовала, как желание, стыд и магия смешались во мне в одно. Мне хотелось лизнуть металл, попробовать на вкус его крестраж, как часть его самого. Я медленно провела языком по внутренней стороне кольца, зная, что он наблюдает за мной с той же сосредоточенностью, с какой читает самые тёмные заклинания. — Попробуй его, вот так, София… — прошептал он низко, едва не срываясь на рык, вновь вдавливаясь своими бёдрами в мои, и я зашипела от переполняющего наслаждения. Я закрыла рот и начала медленно посасывать кольцо, скользить языком по всей окружности, пробуя его магию, его силу, впитывая её вместе с металлическим вкусом и остатками его кожи. Его глаза потемнели, он дышал тяжело, через рот, что был приоткрыт. Я чувствовала, что этот момент принадлежит только мне и я управляю этим ритуалом, несмотря на всю его власть, несмотря на его контроль. Он взял меня за лицо, его пальцы сильно вдавились в мои щёки, так что я открыла рот. Я знала, что он хочет видеть не просто послушание, а сам акт моей зависимости, которую он усиливал во мне все эти месяцы, ту самую магическую тягу, что тянулась между нами не хуже любой цепи. Я приоткрыла рот ещё, показывая, как играю языком с кольцом, как скольжу по металлу, впитывая в себя его вкус. В этот момент он не двигался, только сильнее вдавливался в меня своим пахом и ощущение давления стало почти мучительным, в теле все сжалось в одну тонкую, пульсирующую точку, которую невозможно было игнорировать. Я вся дрожала в ожидании и ловила его взгляд снизу вверх, почти моля глазами о продолжении, хотя знала, что он никогда не даст мне почувствовать себя свободной. — Держи так, — приказал он коротко, и убрал руку с моего лица, сразу схватил мою левую ладонь и завис над моим открытым ртом. Его лицо было так близко, что я чувствовала его дыхание. Он сложил губы, и я сразу поняла, что собирается сделать. На моём языке предвкушение смешалось с волнением, грудь сдавило, а между ног стало ещё горячее. Он позволил тонкой, тягучей нити своей слюны потянуться ко мне, и я, не моргая, поймала её языком, смешав с собственными слюнями и металлическим привкусом кольца. Это был акт настолько интимный, что весь мир сузился до одного единственного движения. Затем он уверенно взял мою руку, начал настойчиво вставлять её в мой рот, раздвигая челюсть до предела, чтобы пальцы упёрлись в язык, в кольцо, в самую глотку. Я дышала только носом, в глазах плыло от того, как глубоко он заставил меня принять свою ладонь. — Надень его, — приказал он, голос прозвучал тихо, но так твёрдо, что моё сердце почти остановилось. — Немедленно, — прохрипел он, продолжая проталкивать мою ладонь в мой рот глубже, расширяя и без того натянутые губы, заставляя меня чувствовать всю тяжесть этого момента. Я начала ловить кольцо языком, быстро, с неуклюжим отчаянием, пытаясь протолкнуть его на удобный палец, вся моя рука была в слюне, ощущения были унизительные и необратимо возбуждающие. Он не сводил с меня глаз и фиксировал, как мои пальцы блестят от слюны, как дрожат губы, как я мучительно провожу кольцо по фаланге, вдавливая металл между зубов и пальцем. Как только кольцо наконец скользнуло на палец, он убрал мою руку изо рта, отпустил и чуть отстранился, присев на колени между моих разведённых ног. Его взгляд был жестким, сосредоточенным, и всё во мне стянулось в ожидании продолжения. Он внимательно рассматривал кольцо на моей руке, будто помечал новую границу между его и моим. Я всё ещё задыхалась, тяжело дыша сквозь остатки слюны во рту, когда он тихо проговорил: — Завтра сделаем его уже, — и отпустил мою руку, позволив ей упасть на матрас. Этот жест был таким будничным, как будто всё происходящее не страсть и не магия, а обычная часть порядка, его мира, его ритуала. Но он не дал мне времени отдышаться, не отпустил, не позволил спрятаться за одеялом или своими мыслями. Его рука снова легла на моё бедро, пальцы впились в кожу. Второй рукой он уверенно начал стягивать с меня трусики, не обращая внимания ни на влажность, ни на тёмные пятна, ни на то, что в них впиталась кровь, всё это его не интересовало. Я чувствовала, как меня трясёт, как тело становится чужим, переполненным эмоциями, которые не в силах сдерживать. Я закрыла глаза, стыд внезапно захлестнул меня с головой, Мерлин, там всё в крови, я не хотела, чтобы он видел меня такой. Но тут же услышала его голос: — Я остановлюсь, если ты будешь закрывать глаза. Я резко распахнула глаза, в которых метались и слёзы, и желание, и страх быть отвергнутой. Он уже сбросил мои трусы на пол и, не снимая своих полностью, просто освободил член, вытащив его так, чтобы всё было открыто только для меня. Его яйца и член казались неестественно яркими на фоне тусклого света комнаты. Он не дал мне времени на подготовку, не спросил, хочу ли я. Он просто вошёл в меня одним резким толчком, не позволяя больше прятаться ни от него, ни от самой себя. Я ахнула не столько от боли, крови было много, слизь и кровь мешались внутри меня, сколько от этой реальности, этой правды: я была его, и не могла этого больше отрицать. Он начал медленно двигаться во мне с силой, будто вбивал в меня не только свой член, но и каждую свою идею о контроле, каждую мысль, что теперь я принадлежу ему без остатка, навсегда. Я смотрела ему в глаза, не в силах отвернуться, и видела в них всю холодную, чистую ярость. В этот миг я забыла о прошлом, о будущем, о книге на столе, о странствиях, о своих страхах. Остались только мы двое, кольцо на пальце и та магическая связь, которая делала меня сильнее, даже когда я была слабее всего. В этот раз всё было иначе. Не просто страсть, не просто вырванная близость, не попытка сбросить напряжение, а что-то гораздо глубже, плотнее, неотвратимее. Я подняла голову, разглядывая то место, где его тело входило в моё, где была настоящая точка соприкосновения, болезненно‑реальная, будто символ того, что назад пути уже не будет. Я увидела, как по внутренней поверхности бедра отпечаталась кровь и это почему-то больше не пугало, а только усиливало ощущение принадлежности. Он держал меня за бедро крепко, с явной претензией на собственность, его пальцы впивались в кожу, вновь оставляя следы, которые будут болеть потом. Он не позволил мне отвернуться, не позволил ускользнуть даже взглядом, вынудил смотреть только на него, в его тёмные, тревожные глаза, где на секунду мелькнуло что-то похожее на торжество. — Смотри на меня, — выдохнул он сдержанно, и я подчинилась, едва дыша. Движения были тяжёлыми, ритмичными, каждый толчок отдавался глубоко, будто вбивал в меня заклятие, будто скреплял не просто наши тела, а всё, что накопилось между нами за месяцы. Его дыхание становилось всё громче, оно почти сливалось с моим. Слабый скрип кровати, мои приглушённые стоны, хлюпающий звук между ногами. Он будто бы сам привыкал ко мне, к тому, как принимаю его, к тому, как мои стенки сжимаются, принимая форму только для него, впитывая его жар, его магию. Мне казалось, что каждая новая волна, каждый новый толчок заполняет не только меня, но и саму комнату этим странным, невыносимо острым ощущением вечности. Я глотала воздух, чувствовала, как по шее стекает пот, а волосы прилипают к вискам. — Разве ты не ощущаешь магию? Как она стягивает всё? — прошипел он, не прекращая двигаться во мне, его голос был хриплым, едва слышным, но абсолютно повелительным. Я судорожно облизала губы, почти задыхаясь от этого чувства: — Да, мой лорд, — прошептала я ему, отдаваясь полностью в его власть, и, конечно, зная, как сильно на него действуют эти слова, этот тон, как смесь подчинения, желания и страха. В тот же миг его рука легла мне на шею, пальцы сжали горло, прижимая меня к матрасу жёстоко. — Либо закрой рот, либо не играй, София, — прошипел он, и в этот момент все его «с» были словно шипящими, все «ш» отдавались вибрацией по моей коже. — Ты только что стала моей и по магии, и по закону. Я сглотнула, и вкус во рту, и даже дыхание принадлежали ему. «По закону» — повторила я про себя, внутренне споткнувшись о смысл. Неужели он всерьёз говорит о законе? Или о том законе, который творит он сам, для себя, для нас? На секунду мелькнула безумная мысль: «Он что, сейчас сделал мне предложение?» — но в этом ритме, в этом ритуале тела и крови, слова были уже почти не нужны. Его рука переместилась с шеи на грудь, сжимая, и задавая новый, более жёсткий, ритм. Он двигался быстрее, тяжелее, всё глубже, будто бы пытался вдавить меня в кровать, навсегда вжать в эту комнату, в этот круг, из которого нет выхода. — Я теперь буду миссис Реддл? — прохрипела я, не зная, смеяться или плакать, закусывая губу. Он не ответил сразу, и в паузе между толчками я уловила его дыхание, что рвалось из груди, становилось резким, прерывистым, словно он едва удерживает контроль. — Я создаю законы. И теперь ты моя, — сдавленно, шипяще бросил он. И я почувствовала, что, всё, меня прежней уже не было. Я просто сосуд, просто женщина, просто его. Я не выдержала и прижалась макушкой к его плечу, ощутив, как он дрожит от усилия. — Смотри, — прошипел он, замечая, что я закрыла лицо между нашими телами, — смотри, София, — и его рука заставила меня поднять голову и посмотреть прямо в его глаза. И я посмотрела, как он, не сводя с меня глаз, начал кончать. Я почувствовала, как его член начал дёргаться во мне, как его сперма вырвалось внутрь, смешиваясь со всей той кровью, что всё это время текла между ног, с той влагой, что теперь кажется нескончаемой. Я вздохнула, захлёбываясь в этом чувстве, в этом унижении. Его рука всё ещё опиралась на мою грудь всем весом, но затем лицо уткнулось в моё плечо, и на мгновение мне показалось, что сейчас он меня раздавит, но этот страх только сильнее толкнул меня в его объятия. Он тяжело и сдавленно дышал, будто сам не ожидал такой концовки, будто эта связь выжала его до последней капли. Я начала гладить его спину кончиками пальцев, пытаясь зацепиться хоть за что-то настоящее и не дать себе снова уйти в мысли. Не сейчас, не после всего, что между нами случилось за эти дни, месяцы и годы. Я слышала как кровь вместе с его семенем капала на простыню, ощущая, как из меня вытекает и моя последняя воля к сопротивлению. Я действительно его, его вещь, его часть не по законам Министерства, не по закону Англии или Америки, а по тому самому закону, что он творит каждый день, каждым словом, каждым прикосновением. В этой тишине, где было только его дыхание и наш глухой стук сердец, мне не хотелось больше ничего, кроме того, чтобы он не отпускал меня и, чтобы его власть, магия и воля не заканчивались никогда.