Уроборос

Поезд до Ленинграда

1 января 1952 года

От лица Тома Реддла

Когда мы вошли в купе, я занял место у окна так, чтобы смотреть по ходу движения поезда. В голове была редкая для меня пустота, тревога ушла, магия молчала, тело ощущало приятную усталость. После всего, что случилось этим утром и после напряжения последних месяцев, после вспышек злости, разочарования, борьбы, я наконец чувствовал себя спокойно, почти удовлетворённо. Взрывная разрядка была необходима, иначе нас ожидал бы ещё виток, наполненный невыносимым напряжением. Я не позволял себе задерживаться на воспоминаниях. Её реакция на мои крестражи, голое тело в ночном свете, слова о моих пальцах, её взгляд в моменте, когда она назвала меня милордом, удары моего медальона о её скулу, её дрожащие губы и слёзы, казалось, уносили меня в бесконечный внутренний диалог, но я жёстко возвращал себя к дисциплине. Всё должно было быть только так, как я определил: магия, власть, контроль и никакой сентиментальности. После сегодняшнего утра мне стало легче, магия замолкла, усталость растворилась, мысли собрались в одну линию следовать плану, не давать себе расслабляться ни на минуту. Я знал, что мне хватит этого надолго. Софи стояла у окна, роясь в своей сумке, в этой шубе, о которой я неоднократно жалел. Но учитывая зимнюю стужу и отсутствие у неё иного выбора, мне было проще позволить ей оставить это воспоминание о её браке с Лестрейнджем, чем рисковать очередной вспышкой ссоры. Она перебирала какие-то вещи с хмурым лицом, а я снял ботинки, вытянул ноги на её сиденье напротив и положил руки на сиденье. Впереди был длинный день в поезде, потом коммунальная квартира среди маглов. Долохов не смог предоставить ничего лучше, но меня это устраивало. Нам не следовало задерживаться в Ленинграде дольше, чем потребуется для моих исследований. Она наконец нашла то, что искала, и села напротив, бросив на меня быстрый взгляд. На коленях у неё оказалась пустая тетрадь с темным корешком. Я нахмурился, наблюдая за её действиями. — Что это? — спросил я сухо. Софи подняла глаза, затем опустила взгляд, достала из сумки карандаш и чуть сжала губы. — Записи, — сказала она коротко. Я прищурился, наблюдая за ней внимательнее. — Ты ведь помнишь, какой у тебя обет? И как он звучит? — спросил я холодно, не повышая голоса. — Помню. Но тут ни слова про тебя, — ответила она, чуть дернув плечами, будто упрямо защищая своё пространство. Я немного выпрямился, ноги инстинктивно напряглись от готовности к потенциальному конфликту. — Дневники читают, письма перехватывают, мысли вскрывают, — сказал я наблюдая как прядь её волос упала ей на щеку. — И всё это делаешь ты, — бросила она, поднимая глаза от тетради, в голосе звучала привычная колючесть. Я взял подушку и положил её под голову, вновь растянувшись на сиденье так, чтобы мои ноги перекрывали ей путь к двери. — Тебе бы лучше поспать, ночь выдалась бессонной, — спокойно сказал я, глядя в потолок. — Ты всё моё место занял, — бросила она с упрёком. — Ложись у ног, ты там поместишься, — сказал я спокойно. Она скривила губы, прищурилась, и, наконец, отчаянно бросила: — Вот теперь где моё место? Я задержал взгляд на ней, чуть приподняв одну бровь, и ничего не ответил, давая понять, что вопрос о месте в этом купе, как и во всём, решаю только я.

***

Я открыл глаза резко, будто кто-то окликнул меня по имени. Первые секунды ушли на то, чтобы понять, где я. Воздух был сухим и немного пах железом и тканью вагонных сидений. Поезд покачивался, и это медленное движение возвращало к реальности. Я поднял голову, моргнул несколько раз, чувствуя, как мышцы шеи ноют от неподвижности. Софи сидела напротив за столом у окна. Она передвинулась на самый край сиденья, чтобы не касаться моих ног, и теперь уже на столе лежала её новая тетрадь. Тетрадь, что несколько часов назад была почти пустой, теперь была исписана сплошными строчками. Почерк неровный, местами нажим сильный, видимо, писала быстро, не отвлекаясь. Я медленно убрал ноги с её сиденья и поставил ступни в туфли. Она подняла глаза от страницы, заметив, что я проснулся. В её взгляде не было ни раздражения, ни страха, только настороженность и усталость, как у человека, который уже успел многое обдумать, пока другой спал. Я посмотрел на наручные часы. Четыре часа вытянутого и неподвижного сна на этой твёрдой скамье. Позвоночник гудел, ноги затекли так, будто я стоял на одном месте весь день. Я осторожно потянулся, чувствуя, как что-то хрустнуло в спине. За окном проплывали зимние поля, поблёскивающие под тонким слоем инея. Лес тянулся вдалеке, словно мёртвая тень вдоль горизонта. Свет серый, неподвижный. Солнце пробивалось сквозь облака, но не грело. Всё это выглядело бесконечно и безмолвно, как мои собственные мысли в данный момент. Но ненадолго. — Заходила проводница, — тихо сказала она. — Просила документы. Я достала их из твоей сумки. Я чуть повернул голову, вытянул шею, чтобы избавиться от напряжения. — Ты молчала? — спросил я, ровно, не вкладывая в голос ни подозрения, ни благодарности. Удивительно, что в этот раз у неё не возник конфликт с персоналом поезда. Иначе я бы давно проснулся от криков. Она наконец посмотрела на меня. — Молчала, конечно же, — ответила она, чуть поджимая губы. — Как и положено немой кузине. Я медленно кивнул и потянул к себе свою сумку. Привычным движением открыл застёжку, проверил документы, магические бумаги, флаконы. Всё было на месте, даже порядок не нарушен. Она не врала. — Хорошо, — сказал я коротко, закрывая сумку. Я поднялся, вытянулся во весь рост, чувствуя, как по телу пробежала волна тепла. Потянулся к полке надо мной, чтобы положить туда сумку, опираясь на край деревяшки. Софи подняла взгляд на уровне моих бёдер. Её глаза чуть расширились, но она тут же вернулась к тетради, будто не заметила ничего. Я даже не сразу понял, что моё тело дало своеобразную реакцию. Салазар. Конечно. После всего, что было ночью, после сна в неудобной позе, после тишины и её дыхания в нескольких шагах, достаточно было просто выпрямиться рядом, чтобы снова почувствовать это. Я сел обратно, стараясь не смотреть на неё. Ладони легли на колени. Грудь тяжело поднималась, я заставил дыхание выровняться. Она перевернула страницу в тетради, будто ничего не происходило. Но я видел, как уголок её губ дрогнул, почти незаметно. И если она молчала, то только потому, что теперь знала, насколько опасно любое слово. Я скрестил руки на груди, позволяя себе пару лишних секунд смотреть на неё с явным недовольством, прежде чем задать вопрос, который, не даст ей возможности начать выяснять мою реакцию. — Ты спала? — спросил я, специально сделав голос ровным и бесстрастным. — Не-а, не хочется, — ответила она тихо, чуть упрямо. Однако же её глаза были затуманены, усталость читалась даже в том, как она держалась за свою тетрадь. Впрочем, я видел, что она не лгала, просто упрямо держалась на одном дыхании, как это бывало после ссоры или слишком долгого периода совместного времяпрепровождения. Я кивнул и прищурился. — Ты хочешь чай? — спросил я, позволяя себе вновь сместить акцент разговора. Она подняла на меня быстрый, чуть испуганный взгляд, словно ожидала подвоха или очередного замечания. — Да, — коротко ответила она. Я отметил, как быстро последовала её реакция, значит, всё-таки усталость брала верх, и чай мог бы немного разрядить напряжение между нами, что вновь начало ощущаться в воздухе. Я встал, на этот раз уже осознанно, так чтобы её взгляд не зацепился за моё тело и чтобы выйти из купе без ощущения поражения или неуместной демонстрации. Я аккуратно закрыл за собой дверь, и только в коридоре, позволил себе коротко выдохнуть и привести мысли в порядок. Нужно было продумать, как вести себя дальше, где держать дистанцию, где дать слабину, чтобы это не выглядело как уступка, а где дать понять, что контроль всё ещё у меня. Всё было подчинено этому внутреннему порядку.

***

Я поставил перед ней чашку и сел на своё место напротив нее через столик. Она приняла чай с какой-то избыточной поспешностью, словно хотела отвлечься от собственных мыслей, от тяжёлой ночи, от того, что было и от того, что, возможно, ещё предстоит. Её пальцы дрожали едва заметно, когда она держала чашку, но она не позволила себе ни одного лишнего взгляда в мою сторону. Мы оба делали вид, что этот обычный обед в купе ничем не отличается от сотни других, хотя оба знали, что между нами куда больше, чем просто дорога. Я пил медленно, чувствуя, как тепло рассеивается по телу, возвращая мне спокойствие и контроль, которые едва не утратил накануне. В такие минуты я позволял себе рассматривать её в деталях, как чуть вздрагивают плечи под тканью её рубашки, как волосы у лица собраны небрежно, но не портили её вид, как взгляд бегло скользит по окну, а потом вновь возвращается к обложке тетради на столе. Она вновь раскрыла тетрадь и взялась за карандаш, листая страницы с той же самой деловой небрежностью, которую демонстрировала раньше лишь с книгами по магии и языкам. Она начала писать, часто перечёркивала написанное, добавляла что-то на полях, иногда задерживалась взглядом на отдельных словах, словно проверяла собственную честность или пыталась найти правильную формулировку для чего-то, что не поддавалось описанию. Я видел, как она хмурится, сжимает губы, перечёркивает полстроки, и вглядывается в почерк так, будто каждое слово это отдельная битва. Почти невольно я начал гадать, что она там фиксирует. Описывает ли она эту ночь, прошедшие всплески близости и разрядки, или, быть может, фиксирует свои соображения по поводу нашей поездки в Ленинград, собственные страхи и попытки разобраться в себе? Я не спрашивал, предпочитая наблюдать. И, зная её характер, я был уверен, что даже если она и решит поделиться, это будет её, а не моя инициатива. Я продолжал пить чай, иногда бросая взгляды на её пальцы, на неровные строчки, на всё, что она скрывала в этой тетради. Поезд продолжал свой путь сквозь русские зимние поля, снег налипал на стекло, и только стук колёс и царапанье пера по бумаге сопровождали нас на этом коротком отрезке долгого пути.

***

Я медленно перевёл взгляд с окна на её лицо, фиксируя тот момент, когда она наконец подняла глаза на меня. В купе уже сгущались сумерки и полосы закатного света с трудом пробивались сквозь стекло вагона, отчего её черты казались резче, глаза глубже. В этот момент я был спокоен, в конце концов, мы почти добрались, позади почти день пути, и у меня не было ни малейшего желания ворошить те темы, что уже были закрыты для меня. Она сидела напротив, руки сцеплены на обложке тетради, карандаш уже не дрожал в пальцах. Когда она заговорила, я почувствовал в голосе жёсткую решимость докопаться до сути. — Мы обсудим, что произошло? — её слова прозвучали не столько как вопрос, сколько как вызов. Я неторопливо перекинул ногу на ногу, фиксируя взгляд на её лице. Линия её подбородка напряглась, она ждала моего ответа и я дал его, не медля ни секунды больше. — Разве я уже не объяснил всё предельно чётко? — спросил я, вернув взгляд к окну. За стеклом проносились снежные поля, искривлённые в отблесках сопутствующих дорогу фонарей. — Всё, что произошло связано с моей раздробленной магией. Тебе повторить слова о чувствах и смыслах, которых нет? Всё, что произошло этой ночью, не оставляло шанса вернуться в прежние рамки, но я не был готов давать ей легких ответов или гарантий, которых у меня не было ни для кого. Но она, разумеется, не отступала. В ней чувствовалась привычная и знакомая злость, но теперь будто бы она сама не знала, чего именно хочет: понимания, спора или, наоборот, нового витка игры. — То есть ты для себя так это объяснил? — бросила она, в голосе мелькнула нотка разочарования и иронии. — Магия, только магия, она нас связывает… Тогда почему ты не занялся со мной сексом два года с половиной назад, прямо там, в поле, когда я свалилась в твоё время? Если для тебя это просто влечение, связь, магия, то почему не тогда? Я встретился с ней взглядом, долго и пристально, позволяя паузе затянуться. — Ты ведь прекрасно знаешь, когда я пришёл к выводам о природе происхождения магии в твоём теле, — произнёс я, напоминая ей известную истину. — Твоё незнание на поле отделяло меня от твоей постели? Но ты ведь узнал позже, а близости всё равно не было до сегодняшней ночи! — Не отставала она. Я медленно выдохнул, не желая продолжать, но зная, что она не остановится, пока не получит хотя бы какую-то ясность. Не потому что ей нужно моё оправдание, а потому что иначе она будет копаться в себе, накручивать, искать виноватых, и всё это рано или поздно взорвётся. — Тогда ты была другим человеком. Ты не понимала, что с тобой происходит и что тебе делать, — ответил я наконец, не убирая руки с подлокотника. — Всё, что было потом — это следствие. Я всегда делаю только то, что считаю нужным. Не раньше, не позже. В купе стало совсем темно. За окном город уже был близко. Осталось меньше двадцати минут и вся эта сцена, как и сотни предыдущих, навсегда останется между нами. — И что? Теперь мы постоянно так будем спать? — Спросила она сощурив глаза. — Теперь? — переспросил я спокойно, чуть откинувшись на спинку кресла, давая себе пару секунд на разрядку. — Ты сама прекрасно знаешь, что любые договорённости между нами не держатся дольше пары дней. Я сделал паузу, внимательно оценивая, насколько ей вообще нужно слышать правду сейчас, а не новый виток игры. В её глазах ещё горел огонь, смесь раздражения, опасного ожидания и того самого любопытства, что всегда толкало её на сближение, а меня на осторожность. — Всё будет зависеть от того, сможешь ли ты держать своё слово, что дала мне ночью, — продолжил я ровно. — Я не намерен устраивать бордель или превращать тебя в свою подружку. Всё, что было, случилось потому, что это было необходимо. — Я отвёл взгляд к окну, наблюдая, как город приближается, и закончил, — Магия между нами — это не твой выбор и не мой. Это результат того, что ты взяла то, что не принадлежало тебе изначально. То, что я оказался не настолько глуп, чтобы оставить тебя на улице или в Остерли, не значит, что теперь я собираюсь превращать свою жизнь в ненужный мне театр. Не ищи здесь романтики, Софи. Впереди новый город, новые задачи. Я не собираюсь нарушать свой собственный порядок ради эмоций, которые мне чужды. Я оставил ей паузу для ответа, вполне ожидая, что она либо продолжит спор, либо промолчит до самой Ленинградской платформы. Она выбрала второе, и отвернулась к окну, делая вид, что её не задели мои слова, но я прекрасно знал, что задели. И пусть так, спокойствие важнее временного всплеска эмоций. Впереди был город, новая квартира, новая библиотека и работа, для которой мне потребуется максимум её дисциплины, а не истерики. Поезд тормозил. Я ещё раз посмотрел на её тетрадь, затем на её лицо. Она была упряма, но понимала, что в этот раз все решения были за мной, и оспаривать их было бесполезно.

Поезд до Ленинграда

1 января 1952 года

От лица Софи Сентвен

Я смотрела на него, и ощущала, как между нами разрослась целая новая, неуверенная, зыбкая, опасная территория. Всё, что произошло ночью, окончательно перешло в разряд событий, которые уже нельзя было изменить или отменить. Не осталось и прежних границ. Даже злость не могла спасти, она растворялась в этих бессмысленных попытках угадать, что в его словах правда, а что защита от самого себя. Я быстро, почти нервно начала складывать тетрадь и карандаш в сумку, потому что любая попытка держать руки занятыми давала хоть какой-то контроль. Бумага вдруг стала моим единственным собеседником. Всё, что я боялась сказать ему, а после сегодняшнего таких мыслей было слишком много, я смогла вылить на страницы. Если бы не эта тетрадь, я бы не выдержала ни дороги, ни взгляда Тома, ни собственных мыслей, от которых внутри крутился тот самый пожар. И этот пожар не был просто очередным сексуальным воспоминанием. Я ведь всегда считала, что у меня богатый опыт. Сколько было мужчин, добрых, злых, безумных, умных, умелых и равнодушных… Но то, что случилось между мной и Томом на диване, такого не было никогда и ни с кем. Он ломал любые сценарии. Он не просто брал, он управлял и заставил меня назвать его Волдемортом, заставил глотать его палец, ощущая на языке металл крестража. Я не чувствовала давления артефакта, а только его власть, его тело, его дыхание, его взгляд, жёсткость рук и эту болезненную необходимость чужого контроля. Почему я снова и снова возвращалась к этому? Почему картина не стиралась из головы, а, наоборот, становилась ярче, отчётливее, будто всё происходило не со мной, а я теперь сама себя заново пересматриваю? Его влажные кудри, глаза цвета ночного шторма, его тело, да даже его член, который я видела впервые, его семя, что всё ещё оставалось на коже, стягивая внутреннюю сторону бедра, всё это теперь напоминало, что я его, что я действительно перешла черту, откуда нет возврата. А он… Он просто уснул! Уснул после такого, словно этот огонь, который сжигал меня изнутри, был для него технической необходимостью, привычным действием! В конце концов, разве не этого я и хотела? Забыться, стереть всё и начать новую страницу? Только ведь я знала, что с Томом невозможно ничего начать заново. С ним всё лишь продолжается, усложняется и углубляется. Я мельком посмотрела в окно, видя уже огни города на горизонте. Пора было собираться, пора было думать о следующем шаге, о Ленинграде, о библиотеках, о поисках, но, видит Мерлин, всё, что оставалось во мне сейчас, было огнём и тревогой.

***

Когда мы с Томом наконец добрались до Ленинграда, после долгой и тяжёлой дороги, пронизанной недосказанностью, напряжением и остаточными воспоминаниями, я впервые за много месяцев почувствовала, что ступаю в неизвестное пространство, где никакая магия не способна заранее подсказать, что ждёт впереди. Метро здесь было намного меньше и скуднее, чем в столице и нам пришлось ехать на трамвае. Такси он даже не рассматривал. Мы не проехали и пары остановок, а уже вышли во тьму и сырой январский воздух с большой реки окутал нас. Дворы тянулись один за другим, пока мы не оказались перед совершенно непримечательным домом из темного кирпича, погружённым в полумрак вечера.

Квартира на Английской набережной, Ленинград, СССР

1 января 1952 года

От лица Софи Сентвен

Внутри пахло варёной картошкой, старой линолеумной дорожкой и ощущением чужой жизни, которое всегда возникает в домах, где слишком много людей. Я машинально огляделась по сторонам, когда мы поднялись по лестнице и остановились в длинном, холодном коридоре с выцветшими обоями. За тонкими дверями шёл свой глухой быт, где-то звучало радио, кто-то громко спорил, кто-то пел, а где-то, ближе к кухне, варилось что-то остро пахнущее. Я сжалась в своей шубе, чувствуя себя чужой в этом чужом мире. — Это общежитие? — спросила я у Тома тихо, почти шёпотом, не в силах сдержать удивление и лёгкое разочарование. Но он повернулся ко мне строго и молча, его глаза сказали больше, чем любые слова: «Забыла, что ты немая?» И в этот момент его голос внезапно прозвучал в моей голове, с тем же настроением, которое я слышала в Большом театре: Это не общежитие. Это коммунальная квартира. Я вздрогнула, как и в прошлый раз, от ощущения будто меня щекочут внутри черепной коробки. Том владел этой стороной магии безупречно, и редкость её применения только усиливала эффект. — Коммунальная? — повторила я вслух, на этот раз уже для самой себя, продолжая идти за ним по коридору, где из-за одной двери выскочил кот и скрылся в темноте. В голове проносились мысли: Я жила и не в таких дырах, Мерлин свидетель! Но жить здесь, в этой дыре, среди маглов, когда на мне шуба дороже целого этажа этого здания?! Но я сдержалась, и мысленно вложила в голову Тома свою переформатированную мысль: Почему здесь? Почему не гостиница, почему не дом получше? Мы шли дальше, и Том не отвечал ни на одну из моих жалоб. Он остановился у неприметной двери в середине коридора, достал ключ и открыл её. Пройдя первым, включил свет. Я переступила порог и сразу поняла, что это была всего лишь одна комната. Одна! Пространство, где нам предстояло провести ближайшие полгода. Снова, как в Каире было тесно, скупо, без излишеств. Один старый шкаф, две кровати, головой к окну, стол и два деревянных стула. Ни полок, ни намёка на роскошь, только самое необходимое, словно намёк на то, что всё лишнее останется за дверью. Даже московская квартира казалась после этого дворцом. Здесь не было ни второго шкафа, ни уюта. Я огляделась, опустив сумку на пол. Вряд ли, когда Том планировал Ленинград, он рассчитывал, что в этой комнате мы окажемся не просто как союзники или вынужденные соседи, а как любовники. Хотя, конечно, он не считал нас ими, но для меня теперь всё выглядело совсем иначе. Ощущение, что мы оказались в ловушке, не отпускало. Он закрыл за мной дверь, а я стояла посреди этой неприветливой комнаты, словно все ещё пытаясь уверить себя, что это не всерьёз, что вот сейчас мы уйдём в гостиницу, снимем квартиру получше или, на худой конец, хотя бы сбежим к кому-то из его загадочных союзников. Но Том сразу же отбросил этот вариант, снимая пальто и аккуратно вешая его на крючок у двери с той педантичной неторопливостью, которая выводила меня из себя. Он почти машинально отчеканил: — Нет необходимости в других условиях. Я говорил, что одной из причин, по которой я взял тебя с собой — твой опыт переездов и жизни в любых условиях. Ты ведь несколько лет жила в постоянных переездах, — бросил он, и открыл свою сумку, чтобы начать раскладывать свои вещи в шкаф, будто заранее лишая меня даже намёка на протест. Я хотела возразить, хотела напомнить ему, что да, была привычна к странствиям, к жизни на вокзалах, дешёвых комнатах, случайных съёмных квартирах, но всему есть предел! Я не сняла шубу, надеясь, что вот сейчас он скажет, что это шутка, что мы уйдём. Но Том уже привычно снял пиджак, повесил в шкаф, расстегнул рубашку и аккуратно сложил её поверх остальных вещей. — Том, тут даже туалет общий! И кухня! Мы что, будем готовить еду рядом с русскими?! — процедила я, всё ещё сжимая меховой воротник, словно это была броня. Он бросил на меня быстрый взгляд и, указывая на неприметную дверь в углу у одной из кроватей, отчеканил: — Не мы будем готовить, а ты, это раз. Два, туалет всё-таки здесь есть, — сказал он. — И три, ты ведь помнишь моё имя, — проговорил он медленно, словно специально выговаривая каждую букву. Он закончил раздеваться и остался в этих своих, Мерлин его дери, чёртовых дедовских трусах, белой майке и носках. Я покраснела, от этого зрелища кровь бросилась в лицо. Черт, почему всегда, когда дело доходит до быта, всё оказывается так неловко? В Москве он всегда выходил из зала уже в костюме или хотя бы прилично одетым, а тут словно снова Каир. Та же сцена, те же вещи, только теперь всё сложнее, потому что я за последние сутки успела увидеть гораздо больше, чем когда-либо. — И что, мне теперь всегда называть тебя Волдеморт? — спросила я, стоя на месте, переминаясь с ноги на ногу. Он взял свежее полотенце из сумки, посмотрел на меня безо всякой насмешки: — Ты можешь вообще не обращаться ко мне по имени, если у тебя с этим проблемы. Но моё имя тебе известно, ты сама его произнесла, — холодно ответил он и двинулся к двери в ванную. В этот момент во мне всё вскипело. Рабство? Прислуга? Милорд? Да ни за что! Я бросилась следом, намеренно громко шагая, чтобы он услышал мою злость. — Мы можем есть вне дома? Неужели это настолько проблематично? — бросила я ему в спину, в попытке хоть как-то вернуть себе контроль над ситуацией. Не знала я, сколько у него денег, вдруг он экономит, хотя он владеет домом в Литтл-Хэнглтоне! Его финансы были тайной за семью печатями, а логика ещё более тёмной магией. — Не вижу в этом необходимости, — не оборачиваясь, ответил он, — и тратить свои средства на то, что ты в силах сделать и сама — нерационально, — закончил и открыл дверь в ванную. Я рванулась следом, решив: Нет уж, чёрта с два! Вот теперь ты у меня получишь настоящую американскую истерику, Реддл! Я рывком открыла дверь, что он закрыл перед моим носом. Он уже стоял без майки и носков, держа руки на резинке от трусов. Резко поднял бровь, и я поняла, что заходя так далеко в споре, рискую снова нарваться на его холодную ярость. Но остановиться не могла, нервы были на пределе, сутки без сна, новая обстановка, злость на него и на себя саму толкали на выпады. — Я не стану готовить! Я лучше эту дурацкую шубу продам, чем буду готовить в таких условиях! — выпалила я, стоя на пороге ванной, будто граница между свободой и тюрьмой проходила именно здесь. Он холодно усмехнулся, но улыбка не дошла до его глаз, скользнул взглядом по моим рукам, по шубе, по лицу: — Ты можешь попытаться, — произнёс он ледяным тоном, — но ты не знаешь языка, продашь её за копейки и хорошо, если тебя не заберёт магловская полиция. Продажа здесь считается спекуляцией и уголовно наказуема. Я замерла, холодная волна прошла по спине. Я шагнула вперёд к нему, машинально закрывая дверь от любых возможностей быть услышанными. — Тогда пойду работать! Буду петь! Я… — не унималась я, пытаясь ухватиться хоть за какую-то самостоятельность. — На английском? Ты в Лондоне не смогла заработать даже галлеона на своих песнях, а здесь тем более, учитывая, что я тебе строго запретил говорить на нашем языке вне стен защищенных мест, — перебил он, и я заметила, как губы его стали тоньше, черты лица напряжённее. — Ну, значит, руками пойду работать! Ничего страшного, в Нью-Йорке я работала в кондитерской, между прочим, я… — начала было рассказывать я, но он снова резко оборвал: — К маглам? Мыть грязные тарелки за маглами? — голос был ядовит, как и взгляд. — Ну тут выбор невелик: либо они, либо ты! — выкрикнула я, бросая последний вызов, будто это могло вернуть мне контроль. Он выдохнул и провёл рукой по своим новым коротким волосам и в этом жесте было нечто угрожающее, словно он решал, что делать со мной дальше. — Будто бы ты моешь за мной тарелки, — произнёс он. — Пока ещё не мыла, — отчеканила я, — но судя по твоему темпу обращения меня в чёрт знает что, что готовит тебе, убирается, а теперь ещё и спит с тобой, я спокойно могу завтра оказаться за раковиной, моющей грязные тарелки! — я сорвала с себя шубу и с силой швырнула её ему в грудь. Он перехватил её почти машинально и сделал решительный шаг в мою сторону. У меня всё внутри сжалось, последний раз, когда он двигался так же быстро и холодно, всё кончилось совместным оргазмом и разбитым стеклом самообладания. — Напомнить тебе, как ты разошлась с последним русским маглом?! И что за этим последовало? — прошипел он, поднося указательный палец с кольцом почти к моему лицу. Я чувствовала, как кровь приливает к щекам, как желание и страх смешиваются, как в этот миг все мои доводы превращаются в пепел перед этой властью. Разумеется, он будет напоминать мне об этом каждый раз, я прекрасно это знала, потому что Том Реддл всегда добивается контроля не только словами, но и памятью, которую превращает в инструмент давления. Его палец, поднятый у моего лица, напоминал мне сурового преподавателя, только здесь, в узкой ванне, ставки были несравнимо выше. Я смотрела на него и чувствовала, как обида и отчаяние копятся где-то под рёбрами, превращаясь в глухую злость. Но отступать всё же не собиралась, пока не скажу всё, что думаю. — Тогда пойду в магическую часть! Сам говорил, что Ленинграде есть волшебники! Значит, буду драить котлы, чтобы заработать себе на ужин в ресторане! — прошипела я, не двигаясь с места. Он убрал руку и на миг отвёл взгляд, явно собирая себя в руки, чтобы не сорваться. Я видела, как его плечи становятся чуть ниже, дыхание замедляется, признак того, что он предпочёл сдержаться, а не перейти к действиям. — На Косой ты успешно нашла работу? Как долго ты там продержалась? — спросил он, стоя опасно близко. — Сам говорил, тогда я была другой! Теперь у меня есть цель! — воскликнула я, ударяя руками по бёдрам, чтобы унять дрожь. — Цель? Заработать на еду? Твоя цель, напоминаю тебе, София, исследования временных перемещений. Ты занималась этим в Египте, а здесь продолжишь. Уборка и готовка — часть твоей работы, ты женщина, — бросил он сквозь зубы, так будто каждое слово было сдерживаемым взрывом. Это был уже не спор, это была борьба за власть на минимальной площади. В этот момент мне захотелось ударить его или даже плюнуть, но я остановилась, когда взгляд невольно скользнул к его бёдрам и я увидела явный стояк. Кровь ещё сильнее подступила к лицу, дыхание сбилось, я резко подняла глаза на него, не давая себе слишком долго задержаться на этой детали. Сердце забилось чаще, когда я поняла, что возбуждение, с которым он на меня смотрит, далеко не случайно. Он говорил о власти, о патриархате, о работе, а его тело выдавало другую истину. Вот до чего нас доводили эти бесконечные споры, а ведь он говорил, что именно в такие моменты он ощущает эту самую магическую связь сильнее, теперь и я её ощущала: всё внутри сжалось, между нами натянулась какая-то огненная нить. Значит в чёртовом поезде мне не показалось, он действительно возбуждался. — К тому же, — заговорил он вновь, будто бы не обращая на внимание на то, что я увидела ниже, — русских волшебников здесь мало. Большая часть уехала до революции, остальные погибли в войне. Всё это только доказывает глупость нашего статута секретности. Если бы мы не прятались как крысы, если бы маглы служили нам, не создавали войн и катастроф, у нас не было бы таких проблем! Тебе бы не пришлось готовить руками, мне бы не пришлось отказываться от палочки на полгода! — зашипел он, будто забыв обо всём, кроме своей идеи власти. Он резко сунул мне шубу в грудь, словно это могло вернуть контроль над ситуацией, и отвернулся: — Мне нужно в душ. Оставь свои недовольства при себе, — скомандовал он, и я поняла, что спор окончен только потому, что он решил это. Я, по правде, даже не сразу нашла, что ответить, машинально сжимая пухлую ткань в руках, в голове крутились тысячи реплик. — Может, тебе помочь снять напряжение?! — сказала я в ответ, уже полностью осознавая, что играю с огнём. Он слегка повёл плечом, глаза были темнее ночи за окном. — Думаешь, тебе это под силу, Сентвен? — произнёс он тихо, почти угрожающе, будто бросая мне вызов не только как женщине, но и как той, кто смеет пересекать грань дозволенного. Его взгляд скользил по моему лицу, задерживаясь на губах, на глазах, чуть ниже и возвращался снова, будто проверяя, где именно он ранит больнее. Моя грудь вздымалась от дыхания, а ладони чесались то ли к пощёчине, то ли к другому прикосновению, столь же резкому. Я знала, что могу уйти, что должна уйти, но не делала шаг. За эти два с половиной года я привыкла к его манере действовать через силу, но сейчас в нём что-то менялось, я чувствовала это. Его злость не была только злостью на меня, она была злостью на себя, на ограничения, на обстоятельства, на необходимость объяснять очевидное. — Думаю, — ответила я тихо, но голос прозвучал слишком высоко, срываясь, и я сжала кулаки, чтобы не выдать дрожь. — Думаю, что могу многое, Реддл. Он резко дернул губами, не то усмехнулся, не то хотел что-то сказать, но передумал. Его чёрные глаза в тусклом свете блеснули. — Я ни разу не видел, чтобы ты довела хоть одно дело до конца, — сказал он. — Всегда только разговоры, обещания, выпады. Ты жаждешь свободы, а получив её, не знаешь, что с ней делать. За стеной плескалась вода, из коридора тянуло жареным луком, и всё это только подчёркивало абсурдность ситуации: мы, два взрослых человека с чересчур длинной и искалеченной историей, в одной из самых обыденных точек на земле, всё так же воюем за последнее слово. — Ну так вот, — бросила я с вызовом, — может, сейчас и увидишь, на что я способна. И заодно проверишь, как ты сам справляешься, когда тебя наконец доведут до конца. Он резко схватил меня за запястья, притянув к себе так, что моё тело больно ударилось о его плечи и грудь, всё вокруг исчезло. Осталось только его дыхание, горячее, едва сдерживаемое. Его ладони сжали мои руки так крепко, что пальцы сразу затекли. Его тело было тёплым и жёстким, я ощущала, как напрягаются мышцы под тонкой тканью трусов в районе моего живота. Его колено вжималось между моими бёдрами, не давая даже попытаться уйти в сторону, а мой хриплый вдох сливался с его прерывистым дыханием. Шуба уже валялась у наших ног. Он склонился ко мне, его рот оказался всего в нескольких сантиметрах от моего уха, так близко, что, казалось, сейчас он просто откусит мочку, если захочет. Его голос был едва слышен, низкий, срывающийся на злое шипение: — Ты хотела проверить себя? — в этих словах была не только угроза, но и вызов, какой бывает у зверя, что проверяет, хватит ли тебе храбрости ответить ему взглядом. — Ты даже не представляешь, что значит быть сильнее меня. Он потянул мои руки выше, фиксируя их одной рукой над моей головой, вжимая к двери. Я осталась полностью во власти его прикосновения. Грудь вздымалась быстро и болезненно. — Ты всегда хочешь равенства, свободы, контроля, — прошептал он, — но твоя сила, Софи, не в борьбе. А в том, чтобы принять мою. Иначе зачем ты здесь? Я стиснула зубы, взгляд цеплялся за его глаза, словно за последний островок твёрдой почвы. В этот момент все мои прежние победы, весь опыт жизни на чужой земле, все шальные удачи и выстраданные проигрыши обесценились. Я была на дне этой борьбы, обнажённая, раздетая до последней крупицы гордости, и всё, что оставалось — признать, что хочу его ровно настолько, насколько он сейчас хочет меня. Но, когда он провёл губами по щеке, вновь скользнул к уху и выдохнул, он резко, почти отбрасывая от себя, отпустил меня и сделал шаг назад. И отвернулся без объяснений, проговорив: — Выйди, мне нужен душ. Я резко повернулась на каблуках, открыла дверь, впуская в разогретое пространство новый порыв ледяного воздуха из комнаты. Холод хлынул внутрь, моментально разрушая ту наэлектризованную, глухую атмосферу, что только что висела между мной и им. Пот на коже стал мурашками, внутри будто что-то выдохлось, оставив меня без сил, но я не позволила себе остановиться ни на секунду. Я машинально бросила шубу на спинку стула у стола, и не глядя опустилась на узкую кровать, не удосужившись убрать покрывало. Сквозь закрытую дверь послышался шум воды. Я уткнулась лицом в подушку, и отчаянно попыталась отогнать мысли, которые не давали покоя. Как теперь жить рядом с ним? Как держать дистанцию, если нас снова бросает в одну и ту же комнату, без возможности спрятаться, вырваться, найти даже минуту настоящей тишины? Его жёсткость, его абсолютная несгибаемость, это неумолимое нежелание уступить ни в быту, ни в малейшей детали — всё это сейчас придавливало сильнее, чем любая сцена ревности или даже его рука, сжимающая мои запястья. Но самое трудное было не это. Самое трудное — принимать, что наши стычки, крики, даже угрозы и проклятия заводят нас обоих. Он не просто не скрывал этого, он будто бы ждал момента, когда сможет снова проверить меня на прочность, загнать в угол, довести до предела, чтобы убедиться, что связь сильна, магия поделена на двоих и я не сломаюсь, не убегу, не перестану отвечать. Пять шагов. Столько отделяло мою кровать от его, от стены до стены. Пять шагов, чтобы ночью слушать его дыхание сквозь тьму, ловить в темноте очертания силуэта, вспоминать, каково быть под его контролем, в его власти, и одновременно пытаться доказать себе, что я всё ещё свободна. Эта зима будет долгой, я чувствовала это каждой клеткой лица, уткнутого в подушку, ладонями, сжимающими холодный край одеяла. Всё будет хорошо, Сентвен. Главное не отступать.

***

Он вышел из ванной почти через полчаса, неторопливо, как будто весь этот ритуал был для него чем-то естественным, не требующим ни стыда, ни лишних слов. На бедрах висело полотенце, вода блестела на ключицах и волосы были влажными. Он шёл уверенно, взгляд спокойный, почти отрешённый, без малейшего намёка на ту бурю, что совсем недавно вспыхнула между нами в этой самой комнате. — Поднимайся, — скомандовал он, даже не глядя в мою сторону. — Выйдем поесть. Нужно ещё и продукты купить. Он стоял у шкафа, перебирая одежду в тот момент когда я заметила, как он небрежно сбросил полотенце, стоя ко мне спиной, не заботясь о том, смотрю я или нет. На мгновение я увидела его голые ягодицы, ровно те, в которые ночью вцеплялась пальцами, прося не уходить от меня. Сердце вновь ёкнуло, я инстинктивно отвернулась, прижавшись лбом к подушке. Ну уж нет, не дам себе даже смотреть, ни сейчас, ни потом, он не должен этого видеть. И только когда я уловила, что он говорил, смысл его слов вдруг дошёл до меня сквозь пелену воспоминаний. — Что, даже не заставишь меня готовить? — выпалила я, упрямо не глядя на него. — Мы были в дороге весь день. Лучше всего сейчас поесть и лечь спать, — сказал он ровно, без намёка на ту власть, что ещё недавно держала меня в напряжении. Я не выдержала, хмыкнула, повернула голову в его сторону. Он накинул на плечи свежую чёрную рубашку и уже был в брюках. А через минуту стал тем самым Волдемортом, которого боялись и слушались все. Идеально собранный, равнодушный, с холодной скукой в глазах и выверенной до миллиметра осанкой. Без лишних движений он провёл рукой по коротким волосам, глядя прямо сквозь меня, как сквозь стену. — Поднимайся или оставайся голодной, — сказал он тихо, будто ставя точку, как всегда делал, когда не хотел продолжать ни игру, ни выяснения.