Уроборос

Квартира на Чистопрудном бульваре, Москва, СССР

1 января 1952 года

Я сбилась со счёта, сколько раз за эту ночь перевернулась с боку на бок, сколько раз откидывала одеяло, пытаясь остыть, и тут же вновь натягивала его до самого подбородка, будто оно могло защитить от всех мыслей, что жгли хуже московской батареи. Сон не приходил. Каждый раз, как только глаза закрывались, вместо сна мне мерещился его голос, его взгляд, то, как он склонялся ко мне, когда бросал очередную холодную, как лёд, фразу Вечер крутился в голове, как плёнка: его слишком раннее возвращение, когда я не успела даже спрятать еловую ветку, свою глупую попытку сделать хоть что-то хорошее. Его колючий и усталый взгляд, когда он увидел эту «рождественскую декорацию», и мой испорченный Новый год, который, возможно, был и не нужен ему вовсе, но был нужен мне. Я ведь правда пыталась, впервые за два года хотела устроить что-то похожее на обычную жизнь. Но, как всегда, всё пошло наперекосяк. А потом разговор. Нет, не разговор. Бойня из слов и уколов, из обид, которые годами ждали своего часа. Я попыталась объяснить про крестражи, про то, что нашла там, про ощущение, что не чувствую ничего к кольцу, и только медальон давил, как глыба. Что это значит? Я не желаю зла Реддлу, или просто его магия? Но тогда почему, когда я смотрю на него, всё во мне сгорает в этой вечной, безумной, беспомощной смеси ненависти, страха, ужаса, желания и интереса…  Сколько было мужчин до него и ни один не оставил во мне и капли того, что оставляет он, одним только взглядом. Я никогда не чувствовала никого так, чтобы сжигать себя до тла. Может, это его магия, его власть, эта связь, что описана в книге между крестражем и создателем. Но там ведь не написано, что крестраж будет видеть иронические сны о создателе, не написано, что будет ждать его шагов ночью, замирая, не написано, что от одного его взгляда хочется то убить, то поцеловать. Два месяца с того поцелуя прошли почти спокойно, почти, потому что под поверхностью всегда бурлила эта новая река. Я видела, как он менялся, как стал снимать доски с окон, как теперь смотрел иначе, иногда даже задерживал взгляд дольше обычного. И это разжигало во мне огонь, который уже нельзя было потушить. Огонь под названием «любовь или магия?» Но вот, сегодняшний вечер. Он, Том Реддл, предложил мне переспать с ним после всего. После всех его унижений, холода, злости, контроля, после его рукоприкладства и запертой двери. Неужели он думает, что достаточно просто попросить? Нет, даже не попросить, а сказать: «Ляжешь со мной сегодня?» Будто я вещь, которая в любой момент доступна, стоит только протянуть руку. Я знаю, что если соглашусь, то будет плохо. Не для него, для меня. Я привяжусь ещё сильнее, окончательно, бесповоротно, и никто больше в этом мире не сможет меня вырвать из его рук, даже он сам. Эта история слишком длинная, слишком тяжелая. Слишком много боли, слишком много прощённых и непрощённых обид и теперь ещё и желания. Желания, что не даёт спать, не даёт думать, не даёт дышать. Я ведь хочу этого. Хотела бы его руки, его дыхание, его взгляд на себе, но не так. Не после такой сцены, не после этих слов. Он задел меня слишком глубоко. Его медовый запах, этот голос, который гудит в груди по утрам, эти серые глаза, которые могут раздавить одним взглядом, я жду, ловлю, боюсь потерять, но боюсь и получить. Потому что если он получит меня окончательно, полностью, физически, я перестану быть собой. И это страшно. Я услышала шаги за стеной, он не спал. Вероятно, собирает вещи, как всегда перед поездкой. Через три часа нам на поезд до Ленинграда, а я так и не решила, хочу ли я, чтобы он пришёл ко мне этой ночью. Я боюсь и жду. Я знаю, что утром буду снова спорить, снова искать доказательства, что я не его крестраж, не его игрушка, не его собственность. Но, Мерлин, как же сложно это доказывать, когда всё, чего я хочу — быть рядом, даже если он называет это только магией. Я вытерла глаза рукавом, пересчитала в уме, что нужно взять утром, в который раз подумала: «Помоги мне, Мерлин, хоть чем-нибудь!» — и повернулась в комнату, чтобы не слышать больше этих шагов. Но огонь внутри не утихал, ночь казалась бесконечной. Я встала с кровати и быстро, машинально заправила её, словно хотела стереть с поверхности любую память о прошедшей ночи, о том, как я ворочалась, как мысленно ругалась на него и на себя. Собрала вещи, количество которых было даже смешным для полугода жизни в Москве, но в этот момент казалось, что я уношу на себе целую вселенную тяжёлых мыслей и вопросов. Я запихивала платье, тетради, старую кофту, что носила по вечерам, в сумку, что он принес совсем недавно специально для переезда, и вдруг застыла. Что же ты делаешь, Сентвен? Куда ты спешишь? Ты ведь сама всё решила, а теперь снова пытаешься сбежать, хотя не знаешь, чего хочешь сильнее: уйти или остаться. Я посмотрела на дверь, почувствовала, как внутри всё сжалось, и прежде чем успела осознать, что делаю, уже стояла на пороге, цепляясь за дверной косяк в зале кончиками пальцев. Он стоял у стола, склонившись над каким-то письмом, перекладывая бумаги размеренными, даже медленными движениями, но я знала, что он знает, что я здесь, и специально не смотрит на меня, вытягивая время.  Я стояла, чувствуя, как внутри всё дрожит, но не могла больше молчать. Моя гордость, обида и страх смешались в один сплошной ком, и я услышала свой голос будто со стороны, как совсем не похожий на мой обычный: — Давай быстро сделаем это. — Слова будто вырвались сами, без разрешения, без фильтра, и их уже нельзя было забрать обратно. Он не сразу обернулся. Сначала остался всё так же неподвижен, будто раздумывал, стоит ли отвечать, а может просто давая мне возможность взять слова обратно. Только потом медленно развернулся, опираясь ладонями о край стола, бёдра чуть выдвинул вперёд, будто намеренно преграждая мне путь. Его взгляд был холоден и спокоен, ни тени волнения или возбуждения, лишь оценивающее безразличие, от которого внутри меня всё сжалось ещё сильнее. — Сделаем что, Сентвен? — спросил он наконец, голос звучал глухо, будто издалека. — О чём ты говоришь? Я сжала пальцы, сделала вдох, не желая показать, как дрожат колени. — То, что ты вчера предложил, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и колко, хотя самой хотелось свернуться в комок. — Без вопросов, без объяснений. Просто закончим это, как ты хотел. В уголках его губ мелькнуло что-то похожее на насмешку. Он выдержал паузу, глядя прямо мне в глаза, затем медленно покачал головой. — Я не предлагал. И момент ты упустила. Теперь уже не время. — его голос стал ниже, почти шепотом, но слова резали воздух. Я шагнула вперёд, не зная, чего хочу больше: ударить его или обнять, или просто, чтобы этот разговор кончился. Внутри всё клокотало, и под всем этим было странное облегчение, что решение не принято, значит, ещё не всё потеряно. Словно отключив всё лишнее я принялась быстро расстёгивать рубашку. Ткань соскользнула с плеч, я почти чувствовала на коже его взгляд. Сердце бешено билось не только от страха или злости, но и от адреналина, который разливался по телу горячими вспышками. Я расстёгивала пуговицу за пуговицей, не смотря на него, сгорая до кончиков ушей, но это был мой способ отбросить страх, иначе сгорела бы совсем. Я сбросила рубашку, оставаясь только в брюках. Я понимала, что каждое движение было как вызов, игра на грани между безумием и отчаянием. Но другого пути уже не было. Он хотел контроля и я дала ему всё и сразу, чтобы забрать этот контроль обратно хотя бы на секунду. — Как ты любишь? — выдохнула я с вызовом, не глядя на него, одновременно расстёгивая брюки и стягивая их с бёдер. — Стоя? Сидя? Лежа? Сверху? — слова давались с трудом, и всё же я не замолкала, чувствуя, как от каждого нового слова становится всё страшнее, но и легче, потому что больше не надо прятаться. Он молчал, продолжая стоять, опираясь бёдрами о стол. Глаза следили за каждым моим движением, холодные и изучающие, но я видела, что он не был равнодушен. Его молчание только подстёгивало меня. Я скинула брюки к ногам, осталась в одних трусах, выпрямилась и, наконец, решилась поднять взгляд на него. — Ну же? — бросила я, с трудом удерживая голос ровным, чувствуя, как дыхание сбивается. — Ты же не любишь покорных, сам говорил. Давай, Реддл. Я хочу, чтобы ты использовал свои пальцы. Особенно тот, на котором твой крестраж. — Голос сорвался на полуслове, но я выдавила в себе эту фразу. Он чуть повёл плечом, взгляд стал ещё тяжелее, губы почти дрогнули, но он не отводил глаз. Его молчание тянулось дольше, чем я могла выдержать. — Как использовал? — спросил он спокойно, но в голосе проскользнуло напряжение, которого не было минуту назад. — Ты правда хочешь, чтобы я показал тебе, на что способны мои пальцы, Софи? Или ты просто пытаешься доказать себе, что между нами не только магия? — Первое, Том, — сказала я почти шёпотом, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Щёки горели, соски напряглись до боли, а между ног уже чувствовалась влага, я физически ощущала собственное возбуждение, это было унизительно и остро, и в то же время невыносимо тягостно ждать. — И ты не перепутаешь одно с другим? — спросил он, не делая шага навстречу, стоя по-прежнему, упираясь руками в край стола.  Я закрыла глаза, глотая воздух. Мерлин, помоги. Но я всё равно сделала к нему шаг, словно преодолевая невидимую грань. В голове стучало только одно: «Не отступать». — Покажи, что ты можешь делать своими чёртовыми пальцами, — выдохнула я, открывая глаза, глядя ему в лицо. Голос дрожал, но в нём было слишком много желания, чтобы можно было притвориться безразличной. Он оттолкнулся от стола, подошёл ближе, и в этот момент между нами было только напряжение и его дыхание. Я услышала, как он медленно вдохнул мой запах, задержал дыхание. — Когда ты действительно будешь хотеть мои пальцы, а не просто пытаться разобраться в себе или манипулировать этим желанием, — тихо, жёстко сказал он, наклоняясь ближе к моему лицу, — тогда, Софи, я дам тебе их. Но запомни, никаких глупых чувств, никаких иллюзий. Магия влечёт тебя ко мне, не гормоны и не мои пальцы. Пока не осознаешь этого, не получишь ничего. Он резко отпрянул, словно закрываясь обратно в свою броню, вернулся к столу, опёрся на него обеими руками, не сводя с меня взгляда. В этот момент я впервые отчётливо увидела его возбуждение, бугорок на брюках был слишком очевиден, чтобы я могла это проигнорировать. Я поймала себя на том, что сглотнула слюну, не в силах скрыть свою реакцию.  — Ты ведь сам хочешь, Том. Сам уговаривал меня вчера, — выдохнула я, стараясь не отводить взгляд. Он усмехнулся коротко, без тени улыбки в глазах. — Уговаривал? Я лишь сказал то, что было бы разумно. Если бы ты вчера не закатывала сцену, а осталась со мной ночью, сейчас бы уже спокойно собиралась в путь, а я бы ел завтрак. Но ты предпочитаешь продолжать эти никому не нужные игры в чувства, любовь, трепет, вечные сомнения. Магия сводит нас не только на уровне силы, Софи, и да, я действительно хочу разрядки, и не только магической. Но я прекрасно вижу, чем всё заканчивается. Вчера ты сама показала, что после этого между нами будет только хуже, чем было. Он посмотрел на меня, голос стал ещё более отстранённым, даже холодным: — Так что сначала разберись в себе. Приди к стабильности, перестань дергать меня своими противоречиями, а потом уже возвращайся к вопросу об общей постели. Я пересмотрю своё решение, когда пойму, что могу тебе доверять хотя бы настолько, чтобы не опасаться новых ссор из-за одной ночи. Он повернулся к столу, вновь уткнувшись в бумаги, полностью вычеркивая меня из своего внимания. Воздух между нами стал тяжёлым и плотным, и мне показалось, что ещё секунда и я либо врежу ему чем-нибудь тяжёлым, либо действительно брошу всё и уйду, не оборачиваясь. — Ты в своём уме?! — закричала я, чувствуя, как от злости трясутся руки. — Ты что, даже чёртов секс будешь контролировать?! Я должна испытывать только то, что нужно тебе? Ты в своём уме вообще, Реддл?! Он дернулся, резко распрямился, развернулся ко мне так быстро, что мне стало не по себе, в его глазах сверкнуло что-то почти дикое. — Я контролирую?! — его голос был низким, опасно глухим, почти шипящим. — Я пришёл вчера сюда после трёх суток этих бесконечных разговоров, а что сделала ты? Ты закатила здесь празднование дня, который я всю жизнь ненавижу! Ты действительно думала, что после этого я был настроен на что-то, что могло бы закончиться постелью? — Он сделал шаг ближе, и воздух между нами стал почти ощутимо тяжёлым. — Ты сама начала это! Твои разговоры о крестражах, твоя сорочка, твои проклятые взгляды! Ты появляешься передо мной в этом виде каждый чертов день! Думаешь, я контролировал это?! — Он не сдержал больше тон, голос прорезался холодом и злостью. Я машинально прикрыла руками обнажённую грудь, отчаянно пытаясь вернуть себе хоть какое-то чувство безопасности и контроля над ситуацией. — Что не так с Новым годом, Том?! Это ведь даже не Рождество! Почему нельзя было просто проводить этот ужасный год? Что, не получал подарков в детстве? Кто тебя так обидел в этот чёртов день? — я уже почти не сдерживала слёз, голос срывался на крик и горечь, сама не замечая, что тону в этой истерике. Он замер на секунду. Зрачки сузились, взгляд стал жёстче. Казалось, что в этот момент он готов был выломать любую дверь, разбить всё вокруг, только чтобы не слышать моих вопросов. — Моя мать, — сказал он резко, с нажимом, — умерла после родов и оставила меня в грязном магловском приюте. Вместо того чтобы быть рядом со мной, как должна была. Она, как и все глупые женщины, решила, что её нелепые чувства к мужчине важнее всего в жизни! — Его пальцы вцепились в мои плечи. — Я делаю всё, чтобы ты не стала такой же жалкой и никчёмной! Открой глаза, Софи, я убивал людей! Ты не можешь быть настолько глупой, чтобы влюбиться! — Его дыхание сбилось, голос срывался на хрип. — Я говорю тебе, Софи, это магия! Моя магия, впитанная тобой, вот что между нами, вот что тебя крутит, вот что сводит с ума! — Он встряхнул меня ещё раз, сильнее, чем раньше, будто пытаясь выбить из меня все мои чувства, все слова, все мои попытки сопротивляться. На какое-то мгновение мне показалось, что в его глазах мелькнула боль, не скрытая привычной холодной яростью. В этот момент он был не просто Тёмным волшебником и убийцей, он был обнажён до самой сути, и эта суть была такой же изломанной, как и моя. Он держал меня крепко, его пальцы буквально врезались в мою кожу, оставляя отметины, но в этот момент я не могла ни вырваться, ни возразить. Сердце бешено колотилось в груди, дыхание стало прерывистым, тяжелым, будто я только что пробежала марафон. В голове промелькнула горькая, отчаянная мысль, вот он, классический эдипов комплекс, вывернутый наизнанку: боль, обида, отчаянное желание удержать контроль и невозможность принять простую привязанность. — Том, отпусти, — прохрипела я, чувствуя, как грудная клетка поднимается и опускается слишком часто, почти судорожно. Я не знала, что ему сказать, какой выбрать тон, голос срывался, мысли путались. Он был прав, любить в этом мире означало обречь себя на боль. Но я не встречала ни одного мужчины, который бы так отчаянно и так жестоко пытался показать мне реальность, вырвать меня из собственных заблуждений. Он посмотрел мне в глаза, затем резко отпустил. — Немедленно ложись, — прошипел он, голос стал таким же ледяным и властным, каким я его запомнила с самых первых дней. Он сделал шаг в сторону, чтобы я могла пройти, но едва я повернулась, чтобы исполнить приказ, как он неожиданно схватил меня под грудью и буквально швырнул на диван за своей спиной. Я упала на спину, ощущая, как мягкая обивка принимает вес моего тела, но не дает никакого ощущения защищённости. Ноги сами собой разошлись в стороны, согнулись в коленях. Он стоял надо мной, высокий, почти угрожающе прямой, смотрел сверху вниз, и я видела, его взгляд, что был устремлён на мою обнаженную грудь, на живот, на бедра, на ту самую точку, где сошлись желания, страх и остатки уязвленного достоинства. Его глаза были темны, опасны, в них больше не было обычной отстранённости. Это был не ледяной Том Реддл больше. Мерлин, я ведь не брилась нормально с 49-го… Я сглотнула, чувствуя, как жар разливается по телу волной стыда. Сейчас не было ни одного привычного сценария, все вывернулось наизнанку. Том вновь медленно провел взглядом по моему телу, задержался на обнаженной груди, потом чуть ниже. Его пальцы сжались в кулак. — Не вздумай закрываться, — выдохнул он низко, почти рыча, и на секунду весь его вид стал хищным, почти звериным. — Ты увидишь, что такое моя магия на самом деле. Не чувства, не твои фантазии. Только то, что между нами, и как это незыблемо и необратимо. Я замерла, ни двинуться, ни сказать ничего не могла. Вся я была сплошной дрожью и жаром. Магия будто бы трещала в воздухе, завораживая, ломая волю. Внутри всё стучало: Что дальше? Как далеко он зайдет? Что будет потом?  Том не спешил, каждое его движение было выверено, целенаправленно медленным, будто он собирался не просто получить желаемое, а заставить меня прочувствовать каждый момент моего выбора. Он поставил колено между моими ногами, и этот простой жест мгновенно обнажил всю уязвимость положения. Моя спина выгнулась, локти вжимались в диван, но бежать было некуда. Сердце стучало, в ушах шумело, казалось, ещё чуть-чуть и я взорвусь от внутреннего напряжения. Он внимательно рассматривал мои бедра, проводя взглядом от колена к линии бедра, задерживая его на трусиках. Его взгляд не был равнодушным, наоборот, в нём читалось что-то почти хищное, собственническое. Он не отводил глаз, будто пытался запомнить каждый изгиб, каждую деталь, с каким-то пугающим вниманием. Я чувствовала себя под его контролем, словно очередной тайный артефакт, который он собирается открыть, исследовать, сделать своим. Я дышала все чаще, грудь ходила ходуном. Мерлин, как я оказалась в этом положении? Куда делась вся моя дерзость, сила, злость? Он положил руку на моё колено, его пальцы слегка сжали кожу, надавили, и моя нога безвольно скользнула вбок. Том двинулся вперёд, перенося весь свой вес на свои колени, и теперь его бёдра полностью мешали зажать мне коленки. Я оперлась на локти, голову отбросила назад. Он наклонился ближе, его волосы соскользнули и коснулись моей щеки, от него пахло привычным запахом. Всё тело отреагировало на это сближение, я ощущала его кожу, дыхание, жар от его тела, тяжесть взгляда. — В глаза, Сентвен, — сказал он хрипло, и я, повинуясь, подняла взгляд. Его тёмные, стальные и глубокие глаза встретились с моими. В следующий миг он прижал свой пах к моей промежности и его член в брюках вдавился прямо в моё чувствительное место под трусиками. Я зашипела, не удержавшись, тело откликнулось неосознанным вздрагиванием, бедра чуть подались навстречу этому давлению. Весь страх, злость, слова исчезли, осталась только пульсация внизу живота и бешеный ритм сердца. Мерлин всемогущий… В голове у меня крутилось только это. Он полностью контролировал ситуацию, и в этом не было ничего от привычной мне нежности или даже страсти других мужчин, его движения были требовательными и уверенными. Я ощущала его вес, жар его тела, его пах, когда он вплотную тёрся о мою промежность сквозь ткань. Его руки держали меня, одна фиксируя талию, управляла моими движениями, не позволяя мне сбиться с ритма, убежать или перехватить инициативу, а другая была у моей головы, упираясь в диван. Когда он наклонился ко мне, его губы почти касались моих, он ловил мой каждый выдох, каждую дрожь и стон, но так и не поцеловал. Этот его взгляд, этот тяжёлый, хищный взгляд, не отпускал, держал меня, как заклинание. Он, казалось, черпал удовольствие в том, чтобы наблюдать за моей борьбой, за тем, как во мне перемешивались стыд, возбуждение и бессильная злость. Я пыталась смотреть ему в глаза, но стоило началу волны накрыть меня, стоило ему усилить движение бедрами, как я зашипела и не выдержала. Стон вырвался из моего рта и голова откинулась назад. Он резко отстранился, не давая мне ни насладиться, ни собраться с мыслями, и в следующее мгновение быстро перевернул меня, схватив за бёдра. Я едва не вскрикнула поначалу от неожиданности, потом от резкой смены положения. Он был за моей спиной, его руки быстро, деловито распоряжались моим телом, словно я была не женщиной, а собственностью, вещью, частью его мира. Я услышала глухой стук ремня, он стягивал брюки, не давая мне даже понять, чего ждать. Одна рука ухватила меня за живот, другая подложила под бёдра подушку, приподняв таз и оставив меня в весьма уязвимом положении. Я была всё ещё в трусиках, но теперь чувствовала его горячий, твёрдый член прямо у себя между ног всего в сантиметре от того, чтобы оказаться внутри, и всё же он не торопился. Он лёг на меня сверху, лёгко разводя мои ноги, чтобы устроиться удобнее, и снова начал ритмично двигаться, вдавливая меня в подушку под собой. Его тяжёлое дыхание упало на затылок, я услышала его голос: — Расслабься и кончи, София. Впереди дорога, перестань закрываться. В этот момент у меня мелькнула мысль: это всё? Это чертов петтинг, его извращённая игра на грани дозволенного? Но стоило ему найти нужный темп, как мои мысли сместились. Я пыталась поймать привычный ритм, ускорить, подстроиться, но он намеренно мешал, полностью забирал на себя весь контроль, сводил меня с ума этим давлением и трением о подушку. Внутри вновь росла волна, угрожающая довести до пика даже без проникновения. Моё тело реагировало на его движения, на его голос, на его тело, потому что сейчас он действительно использовал моё тело не только для меня, но и для себя, для демонстрации, для власти. С каждой секундой я становилась всё влажнее, всё ближе к разрядке, а он не позволял мне отвлечься ни на миг. И в этот момент я поняла, что мне не нужно было ничего, кроме его прикосновений, его власти и его взгляда. Я была готова подчиниться, отдаться и сгореть в этом огне, потому что впервые хотела этого именно с ним. Я начала задыхаться от темпа, от его дыхания, обжигающего кожу на плече, от интенсивности движения и от того, как он с каждой секундой будто все больше сжимал меня в своих ладонях. Я сгорала от трения и ощущения его бедер, упирающихся в мои ягодицы через ткань, и от этого вида близости, в котором не было ничего романтичного, привычного или мягкого. Это был совершенно другой, новый для меня опыт, и тело горело, как в лихорадке, дрожало, требовало продолжения, хотя разум все ещё цеплялся за остатки контроля и понимания, что это не сон, а явь. В какой-то момент, когда я уже не могла ни дышать ровно, ни держать взгляд хоть на чём-то, он внезапно отстранился, отпустил меня, и быстрым, точным движением перевернул на спину. Я почти вскрикнула от неожиданности, грудь вздымалась, волосы растрепались. — Не отрывай больше глаз, Софи, — проговорил он, с хрипотцой в голосе, с той особой интонацией, в которой сквозило нечто завораживающее. Он схватил меня за бедра и резко потянул на себя, так что я оказалась лежащей бедрами у него на бедрах, а мой зад был приподнят, почти висел в воздухе, пока я пыталась найти точку опоры, вставая на локти и невольно выгибаясь навстречу. Его взгляд был нестерпимо тяжелым, штормовым, почти черным, как в моменты, когда он злился или был полностью поглощён магией. Волосы падали на лоб и щеки, влажные, кудрявые, и от этого он казался еще опаснее, еще желаннее. Он не отводил взгляда, и когда я поймала его взгляд, почувствовала, как он медленно опускает одну руку к моей груди, сжимая ее, играя с соском, заставляя меня задохнуться уже от одного этого прикосновения. Вторая рука легко, почти безразлично, отодвинула в сторону мои трусики, и прежде чем я успела понять, что будет дальше, он плюнул густой вязкой слюной прямо на мою промежность, добавляя к моей собственной смазке свою, делая этот момент неприлично откровенным и осязаемо реальным. Я собралась с духом, но не удержалась и опустила глаза ниже, к тому месту, где его рука скользила по моим губам, растирая слюну. Его член был напротив меня, я видела его впервые за все эти два с половиной года, впервые с того самого дня, как узнала его имя, впервые так открыто, без стыда и без иллюзий. И, Мерлин, если бы я могла хоть раз в жизни представить себе его член, он должен был быть именно таким. Внушительным, горячим, чуть вздымающимся от нетерпения и обрамленным тенью его бедер. Я почувствовала, как покраснели щеки, и невольно снова встретилась с ним глазами. Он все еще наблюдал за мной, с каким-то темным, собственническим интересом, будто хотел выжечь в памяти эту сцену для себя. — Или использовать пальцы? — спросил он едко, напоминая те слова, с которыми я ворвалась в его зал ранее. Его голос был низким, и от этих слов во мне будто что-то дрогнуло. Я облизала пересохшие губы. — Ты слишком тихая, только и делаешь, что стонешь. Что с тобой? — снова спросил он, и я заметила, как уголок его губы дернулся, то ли в усмешке, то ли от скрываемого напряжения. Сукин сын, подумала я в этот момент, едва не выругавшись вслух. Он играл со мной так, как никто никогда прежде. Знал бы он, как мне трудно было не закричать, не выгнуться, не умолять его о большем и как много всего хотелось ему сейчас сказать. Он смотрел на меня, не мигая, пристально, как будто сверлил взглядом насквозь. Его рука все еще держала мое бедро, пальцы сжимали кожу так, что оставались следы. — Делай что хочешь, только перестань испытывать, — выдохнула я, посмотрела ему в глаза, выровняла дыхание, отдаваясь во власть этого момента его решения. Он чуть склонил голову, и в его глазах промелькнула тень недоверия, острое внимание. Но тут же его взгляд стал снова ледяным и жестким. — Ты осознаешь, кому ты это говоришь? И зачем? — спросил он с опасной медлительностью, как будто на каждом слове стоял акцент, как будто проверял, не сорвусь ли я с крючка, не попытаюсь ли еще отступить. Он сжал мое бедро еще сильнее, а второй рукой, оставив мой сосок, обхватил свой член, проведя им по внутренней коже бедра так, что я невольно выгнулась навстречу, прикусив губу. Я закрыла глаза, чтобы хоть как-то собраться, чтобы не дрожать. — Глаза, Софи, дай их мне, — приказал он, и я послушно открыла глаза, встретившись с его тяжелым взглядом, в котором был весь контроль этого мира. Он внимательно смотрел на меня и в этот момент он положил горячий, пульсирующий член мне на половые губы, провел по ним, с усилием вдавил так, что я ощутила его жар, влажность, ту самую плотность, которую уже не могла забыть. Я сжала губы сильнее, сердце бешено колотилось. Вот он, конец. Дальше только могила или нечто совершенно другое, чуждое, безвозвратное. Я заставила себя не отводить взгляд, не отступить, не замкнуться в себе. Вдохнула. — Да, я знаю, — прошептала я, не узнавая свой голос. — Я знаю, что нам нужно это. Его зрачки сузились, в уголках губ мелькнула тень опасной, почти злорадной улыбки. — Скажи моё имя. — Приказал он, не двигая бедрами, только голосом сжимая меня, всё ещё держа член на моих складках. — Том, — сказала я, почти шепотом, с трудом разжимая губы, — Том… В тот же миг он поднял руку и резко, сильно и громко шлёпнул меня по бедру. Звук разлетелся по комнате, словно плеть. Кожа загорелась от удара, и я вскрикнула от неожиданности. — Нет, — отрезал он, наклоняясь ближе, и теперь в его взгляде было нечто такое, от чего я забыла все вопросы, забыла страх, забыла обиду. Только желание и подчинение этой самой магии, что сковала нас двоих. Он медленно провел пальцем вдоль моей щеки, заставив посмотреть ему в глаза, не отводя взгляда. Его дыхание стало тяжелее, руки жестче. — Скажи, — выдохнул он, — скажи, кто я для тебя. Я с трудом сглотнула, губы дрожали, глаза слезились от накатившего волнения. — Лорд Волдеморт, — выдохнула я, зная, что больше нет ни роли, ни преграды между нами. Он медленно провел большим пальцем вдоль моих губ, придавая жесту тяжесть и сосредоточенность, будто бы впечатывая каждое моё слово. Его дыхание стало частым и тяжелым. Уголки его губ дрогнули. В этом выражении смешались удовлетворение, холодная радость победителя, но и нечто глубже, что всегда было спрятано под слоями его отчужденности. Он медленно вернул мои трусики на место, убирая с моей плоти свой горячий член, и когда я почти пискнула, не сдержавшись от разочарования и жгучей тоски, он будто с удовольствием задержался взглядом на моем лице, читая каждую эмоцию. Не сводя глаз, он опустился ниже, медленно наклоняясь ко мне, его пальцы сжали кожу бедра крепко, властно, но вместе с тем так, что я невольно выгнулась ему навстречу, ловя жар его ладони. Я почувствовала, как он направляет себя к моему входу, не убирая белья, и когда плотная, горячая головка его члена начала продавливать ткань, вдавливаясь в мое разгоряченное, насквозь мокрое белье, я едва сдержала стон. Это было почти пыткой, желание заполняло все, я горела в этом прикосновении. Он опустил голову так, что его губы скользнули вдоль моей скулы, едва касаясь, словно хотел оставить невидимую метку, и, найдя мои глаза, заставил смотреть прямо на него. — Мерлин, Том… — сорвалось с моих губ, я была готова к чему угодно, только бы не прекращал. Он вновь резко ударил меня по бедру и по коже разошлась горячая волна боли и сладости. Я вздрогнула, вновь всхлипнула от неожиданности. Его медальон вылетел из-под рубашки, ударился о мою щеку, холодок металла смешался с жаром его тела. — Я не шутил, Софи. Никогда не шутил, — произнес он тихо, голосом, в котором не было ни грамма сомнения. Одновременно с этими словами он вновь начал входить в меня глубже настолько, насколько позволяла ткань. Трение клитора стало мучительно-сладким, и заставило меня почти кричать от этого недостаточного проникновения. Я инстинктивно потянулась к нему обеими руками и, забыв о стыде, обхватила его за обнаженные бедра. Он был так близко, так невыносимо нужен мне сейчас, что мне было плевать на все страхи и запреты. — Не уходи от меня, мой лорд… — прошептала я, голос дрожал от желания и смущения, а щеки горели. На мгновение он улыбнулся и вновь двинулся вперед, позволяя члену пройти чуть глубже сквозь мокрую ткань, и теперь трение казалось невыносимым, почти болезненным, настолько я была чувствительна. Его рука скользнула по моей талии, вторая крепко сжимала бедро, контролируя меня, не давая вырваться ни назад, ни вперед, только принимать его, так как он того желал. Он не спешил, заставляя меня чувствовать каждое движение. Его взгляд не отрывался от моего, он будто ловил каждый намек на удовольствие, боль, желание, отчаяние. Я начала терять контроль, тело само выгибалось, ловило каждый толчок, каждое новое прикосновение. Казалось, что если он сейчас уйдет, если не закончит начатое, я сойду с ума. Трусики были насквозь влажные, кожа под ними пылала, и каждое его движение вызывало вспышки удовольствия, которые переходили в боль. Я зажмурила глаза, но тут же открыла, ведь он требовал этого, не разрешал мне прятаться. Я видела его, его силу, его власть, и именно в этот момент я поняла, что он хотел не просто физической близости, он хотел видеть мою сдачу, видеть как я растворяюсь в нем. Я выдохнула, позволив себе наконец закричать, не думая о том, что будет дальше, не думая ни о чем, кроме него, кроме этого момента, где больше не существовало ничего, кроме этой магии и его власти надо мной. Я кончила быстро, слишком быстро, всё это было за гранью обычного, и я едва могла дышать, когда волна удовольствия обожгла всё тело. Он не остановился, не дал мне ни секунды отдыха, продолжая двигаться во мне, вжимаясь сильнее. Я обмякла, не сопротивляясь, и только хваталась за его запястья, за его бедра, не в силах контролировать ни тело, ни голос. С губ срывались вздохи, короткие, сдавленные стоны, а он всё ускорялся, глубже, сильнее, как будто хотел добиться полной капитуляции. Но он, в отличие от меня, был молчалив, не издавал ни стонов, ни резких звуков, только его тяжёлое дыхание, только быстрый, неумолимый ритм и лязг медальона, что бился мне то о скулу, то о подбородок в такт его движениям. Я смотрела то ему в глаза, то на место, где мы были соединены, чувствуя, как всё размывается, уходит из-под контроля. Оргазм лишил меня всякой защиты, и именно в этот момент он, казалось, стал ещё сильнее, ещё требовательнее. Я понимала, что всё это подчинено только его воле и закрыла глаза. Когда я наконец открыла глаза, он поймал мой взгляд. — Открой рот, — сказал он, голос был низкий, резкий, и я без раздумий подчинилась, будто бы он заклинал меня одним приказом. Я приоткрыла губы, сердце стучало где-то в горле, не зная, чего ждать. Он положил ладонь на мой подбородок, чуть крепче, чем нужно и медленно провёл большим пальцем по моей нижней губе. Затем, не отрывая взгляда, коснулся подушечкой губ, слегка раздвинул их и ввёл указательный палец с кольцом мне в рот, глубже, позволяя языку почувствовать вкус его кожи и металла. Его лицо было близко, дыхание обжигало. — Держи, — выдохнул он. — Не отпускай, смотри на меня. Мои губы сжались вокруг его пальца, пока он двигался внутри меня. Его палец прошёл глубже, с напором и жёсткостью, будто он хотел испытать меня на прочность, как и всё остальное в этой ночи. Я инстинктивно попыталась сопротивляться языком, но он был неумолим, не давал ни миллиметра пространства для контроля. Губы болезненно растянулись, дыхание стало рваным, слёзы подступили к глазам, когда палец достиг горла, задерживаясь там. В этот самый момент, когда я уже была почти на грани и горло сжалось, плечи дрожали, живот тянуло от боли, он с шипящим, сдержанным выдохом резко толкнулся в меня бедрами так глубоко, как только позволяли мои трусики и поза. Это было резко, властно, грубо. Я захлебнулась стоном, едва не поперхнувшись, и встретилась с ним взглядом в самый пик этого момента. Его мышцы напряглись, губы искривились в беззвучном рёве, глаза потемнели от напряжения. Я почувствовала, как его член внутри меня дёрнулся, горячий и тяжёлый, и он кончил, не отпуская меня. Его горячее семя разлилось внутри, сквозь тонкую ткань, оставляя между нами этот животный след. Я чувствовала, как всё тело дрожит, как грудь бешено вздымается, как внутри ещё долго отзывается спазм. Его рука оставалась на моём подбородке, палец всё ещё во рту, и я покорно держала его, как он приказал. Когда он, наконец, выдохнул, его тело медленно ослабло, но взгляд не стал мягче. Он держал меня в этом состоянии ещё какое-то время, чтобы убедиться, что я полностью его, что мне некуда деться, ни мыслями, ни телом. Лишь после этого он убрал палец, провёл им по моей щеке, оставляя влажную дорожку, и наклонился к самому уху: — Поезд через полтора часа. У тебя полчаса, чтобы привести себя в порядок и собрать всё необходимое, — проговорил он низко и отчётливо, не оставляя места ни для возражений, ни для просьб. Я почувствовала, как его вес исчезает, а тепло уходит вместе с ним. Том поднялся с меня, плавно и собранно, будто только что не происходило ничего из ряда вон выходящего. Я наблюдала за каждым его движением, как мышцы на груди перекатываются под светлой кожей, как волосы, влажные и тёмные, спадают спиралями, подчеркивая его античную стать. Он поднял брюки с пола, одним резким жестом отбросил их на стол, а затем, даже не взглянув на меня, столь же спокойно вышел из зала, оставив меня на диване. Разбитую, обнажённую, с трясущимися ногами и мокрыми трусиками. Я лежала, едва дыша, чувствуя, как по заднице стекает его сперма, смешиваясь с моей влажностью, а тело всё ещё содрогается от недавнего оргазма. Голова была пуста, не осталось ничего, кроме ощущения абсолютной принадлежности, усталости и ужаса перед тем, как теперь собрать себя обратно в кучу, собраться, одеться, сделать вид, что всё в порядке. Но я знала, что ничего уже не будет как прежде. Теперь всё, что осталось, быстро прийти в себя, вытереть слёзы, собрать вещи и встретить новый день. Впереди Ленинград, и я не знала, хватит ли мне сил смотреть ему в глаза после этой ночи.

***

Он вошёл в зал спустя минут двадцать, и я застыла, не успев даже сделать вид, что собираюсь. Я обернулась, и первое, что бросилось в глаза — его волосы. Они были короткими. Не просто подстрижены, а срезаны аккуратно, очень короткие мокрые пряди лежали гладко, подчёркивая линии лица и шеи. Не привычные кудри, не вихри, падавшие на глаза, не то небрежное, немного дикое очарование, к которому я уже успела привыкнуть. Передо мной стоял другой человек, собранный, холодный, с идеальными движениями, будто из гранита. Он был одет в чёрную рубашку и брюки, ворот застёгнут до второй пуговицы, под рубашкой на шее был медальон, блестевший едва заметным отблеском света. Капли воды скатывались с коротких волос на воротник, и даже это выглядело выверенно, как будто так и должно быть. Я не сразу смогла вдохнуть. Что-то внутри меня болезненно сжалось от странного, совершенно нелогичного ощущения утраты тех кудрей, которые я видела по утрам, той небрежности, которая напоминала, что он живой. Теперь же передо мной был Лорд Волдеморт, окончательный и бесповоротный, без намёка на человечность, без единой черты Тома. — Ты… подстригся, — выдохнула я глупо, и тут же поняла, как звучит. Он взглянул на меня. В этом взгляде не было раздражения, скорее, холодная усмешка, еле заметная, едва дрогнувшая в уголках губ. — Наблюдательная, — сказал он спокойно, проходя мимо. — Зачем? — спросила я, хотя понимала, что этот вопрос бессмысленный. Всё, что он делает, имеет точный расчёт, холодную логику, план, который всегда выше человеческих эмоций. Он повернулся ко мне, и свет из окна лёг на его лицо. Резкие линии скул, тень под глазами, ровное дыхание. Ничего мягкого, ничего мальчишеского. Он был тем, кем хотел быть, человеком без случайных деталей и слабостей. — Потому что длинные волосы мешают, — сказал он спокойно. Голос был ровный, сухой, словно он обрезал не только волосы, но и всё, что могло напоминать о прошлых месяцах. Я сглотнула, чувствуя, как пересохло горло. Он сел в кресло, откинулся, скрестив ноги, положив дорожную сумку на бёдра, где недавно лежала я сама. — Через десять минут выходим. Приведи себя в порядок, — произнёс он, не поднимая глаз. — Мы это не обсудим? — спросила я, чувствуя, как в груди поднимается раздражение. Я была всё ещё в трусиках, наспех накинув рубашку, волосы спутаны, кожа холодная. Он поднял глаза, посмотрел с лёгким удивлением. — Мои волосы? — уточнил он спокойно и начал проверять карманы, словно и не слышал смысла вопроса. — Нет, не твои волосы, — резко ответила я. — То, что произошло. Он остановился, и между нами повисла тишина. Затем он достал из внутреннего кармана маленький стеклянный флакон с густой жидкостью внутри. — Выпей сейчас, — сказал он тихо, но твёрдо. — На голодный желудок. Я уставилась на флакон. Он не просто контролировал, он предвосхищал каждый шаг, каждую возможную реакцию. Он знал, что я подумаю о последствиях, и уже приготовил решение. Я ненавидела его за это. И за то, что часть меня чувствовала облегчение. — Торгуешь ими? — спросила я с вызовом, сжимая флакон. — Или это запас для всех, кто делит с тобой постель? — Нет, не торгую, — ответил он спокойно, даже не моргнув. — Но у меня всегда есть зелья на случай, если кто-то не умеет рассчитывать последствия. Он достал из кармана конверт, разорвал его и развернул письмо, словно разговор был окончен. Я стояла, не двигаясь, сжимая флакон. А потом резко открыла крышку и выпила всё залпом. Горло обожгло, но не так сильно, как в прошлый раз, после того ублюдка. Тогда это было унижение. Сейчас акт выживания. Жидкость оказалась терпкой, горьковатой, со странным металлическим послевкусием. Я выдохнула, вытерла губы тыльной стороной ладони, поставила пустой флакон на край стола и посмотрела прямо на него. — Считай, всё под контролем, милорд, — произнесла я, не скрывая горечи в голосе. Он не ответил. Только перевернул страницу письма, слегка постучал пальцами по столу. И снова комната заполнилась тишиной, ровным шелестом бумаги и звуком моего собственного дыхания.