Уроборос

Квартира на Чистопрудном бульваре, Москва, СССР

24 декабря 1951 года

Два месяца в Москве дали свои плоды. На следующий день после нашего разговора в начале ноября я всё же вышел из квартиры в библиотеку. И взял её с собой. Софи заявила, что хочет возобновить исследования времени с точки зрения восприятия времени у русских, а также, что оставила идею с медальоном и вопрос связи между нами «до лучших времён». Я понимал, что она лишь откладывает тему, а не отказывается от неё, но позволил, пусть думает, что действует по своей воле. Мои же старые записи из Хогвартса и исследования маховика времени подтверждали, что временные линии замыкаются сами на себе. Неделя её вылазок в библиотеку закончилась тем, что она заявила, что останется дома, чтобы читать мои книги по крестражам. Я не возражал, даже напротив, пусть изучает, пусть ищет ответы. В этом я видел выгоду, чем больше она будет понимать, тем ближе подойдёт к моей истине, а не к своей. Пусть разбирает мою теорию по косточкам. Русское восприятие времени цикличное, замкнутое, обречённое на вечное повторение, что вызывало у неё почти физическую ненависть. Время, где всё возвращается к началу, где нет исхода, было для неё тюрьмой. Для неё это значило, что всё, что случилось однажды, повторится, что её прошлое и будущее уже предопределено, что она должна была оказаться 1949 году, и это было её петлёй. Это было забавно, я видел, как её раздражает мысль, что она не сама выбрала этот путь, а загнана в повторяющийся круг, но её упрямство только подтверждало мои догадки, что всё здесь не случайно. Всё подчинено закономерности. Если она действительно пришла ко мне из иного времени, то это не случай. Это проявление того, что магия нашла себе сосуд. Она искала выход, а я подтверждение. В её существовании рядом со мной было слишком много совпадений. Всё происходящее в последние два года будто вело к этому. Слишком точная сеть, чтобы быть случайностью. Каждый день, проведённый с ней, будь то утренний завтрак, её привычка поить меня кофе, или вечерняя тишина, когда она засыпала с книгой в руках, только укреплял это ощущение закономерности. Для меня цикл был порядком. Всё, что повторяется, не исчезает, значит, не умирает. Это и есть бессмертие и то, что она появилась рядом со мной, в моём мире, не было ошибкой. Теперь я понимал, что должен был пройти через этот опыт, потому что, в отличие от многих других «опытов», Софи действительно влияла на мой мир. Не меняла, нет, влияла, как яд, попавший в кровь и разрушала, и давала новое ощущение силы. Это проявлялось даже в таких деталях, как мои волосы, я позволил им отрасти до нелепой длины, как будто физические перемены были не важны на фоне поиска истины. Исследования советской пропаганды, анализ системы, дневники, схемы, наблюдения за культурой и даже оппозицией наполнили мой дневник новыми идеями, часть которых была напрямую связана с построением моей будущей империи. Я черпал здесь не только знания, но и методы, которыми позже обязательно воспользуюсь. Но после нескольких недель в библиотеке я окончательно убедился, что магловские источники не дадут мне ничего сверх того, что я знал в Хогвартсе или мог прочитать на латыни у древних учёных. Русские были мастера запутывать следы, превращая реальные знания в сказки. Всё это было уже в какой-то форме в моём дневнике. Чтобы понять механику защиты крестражей и использовать особенности славянской магии, нужно было попасть в магическую часть страны, в архивы, к людям, которые если и не расскажут, то хотя бы покажут, куда копать. Я уже строил планы на переезд сразу после Нового года. В Ленинграде, вероятнее всего, есть всё, что мне нужно: закрытые секции в магической библиотеке, руны, старые архивы. Когда Сочельник был на носу я категорически запретил устраивать праздник. Прежде всего потому, что не выношу этот день, не выношу сентиментальности и того фальшивого тепла, которое появляется в воздухе ближе к концу декабря. А ещё потому, что любые попытки Софи сделать наш быт «уютнее» сдвигали мой контроль, а её присутствие в любой форме, даже самой повседневной, всё чаще заставляло меня терять равновесие. Я стал замечать слишком многое, как полупрозрачная ткань её ночной сорочки обрисовывает грудь, как глаза сверкают, когда она погружена в очередной том, особенно если ей удаётся выцепить редкое слово или когда она со злостью рвёт волосы, не найдя нужный перевод в словаре. В первые недели я всё чаще ловил себя на мысли, что наблюдаю за ней, будто за опасным артефактом. По утрам эта тяга становилась физиологической. То, что раньше я мог бы назвать слабостью, теперь объяснял себе только магией. И всё же, несмотря на все доводы разума, я не мог не признать, что за эти годы она стала частью моего мира. Она не устраивала больше провокаций, не угрожала, не пыталась сбежать. За два месяца ни одной истерики. Почти. К декабрю я снял все оставшиеся доски с окон. Решил, что на этот раз могу позволить себе свет. Доверие странная вещь, оно не создаётся из доброты, а выковывается из необходимости. Это был странный, опасный период, как затишье перед бурей. Я вышел на кухню под вечер, намереваясь выпить чаю, чтобы не терять ни минуты в рутине пустых размышлений. В голове уже мелькали планы, сегодня в Малфой Меноре бал, и я был уверен, что Абраксас справится с этим вечером лучше, чем кто-либо другой на его месте. Мой человек, моя правая рука в Лондоне — именно таким он становился с каждым месяцем, оттачивая контроль и лояльность. Отношения с вейлами он выстроил хладнокровно, без сентиментальных глупостей, которыми грешил Мордекай. В письмах Бракса больше не было следов того пустого восторга и смутных сожалений, которые я наблюдал в марте. Всё было по делу, лаконично, ясно, как я и требовал. Передав Мордекаю моё письмо через Абраксаса, я сознательно дал повод вскрыть его. Пусть читает и узнает о дешевой связи Софи и Мордекая и о том, что я не намерен это терпеть. Я помнил то письмо, потому что писал его с отчётливой злостью и холодом. Я дал понять обоим парням, что все ходы видны и призрак Софи, который маячил и у Бракса и у Мордекая за спиной, давно развеян. После этого его вопросы о возможной связи между мной и Софи прекратились. Ревность, которой он цеплялся за прошлое, была уничтожена. Абраксас без лишних эмоций, без этих идиотских вспышек соперничества, такой мне и нужен был человек рядом. Я не был в Лондоне больше года. Это серьёзный срок, особенно для меня. Но иначе было нельзя, мои задачи требовали не отвлекаться ни на что личное. В странствиях я стал лишь сильнее, а Абраксас выполнял поручения чётко, быстро, не задавая вопросов. Валериус был на стопе. Его дочь мертва и эта новость быстро распространилась по кругу. Я отправил письмо с соболезнованиями, но холодно и чётко. Род Валериуса — инструмент, а не груз, если он останется на обочине, потеря будет его, не моя. Последнее, что я сказал ему в Гизе: «Взрослей». Только смерть дочери заставила его наконец понять, что означают мои слова. Я не строю планы на несчастье других, я просто использую возможности. Драконья оспа и гибель дочери Мальсибера не были прямым следствием моих действий, но любая слабость в союзниках это топливо для будущего. Валериус вернётся, его родители не дадут роду угаснуть. Я помогу ему, когда он будет готов, но только когда он сам выйдет из траура и станет полезен. Сегодняшний бал был его первый шаг к возвращению. Ждать некогда, каждому в этом кругу место определяется только результатом. Кровь, долг и холодный расчет. Я сел за стол, заварил чай, как делал это сотни раз за последние два месяца. Софи вошла, как всегда не вовремя, в одной из рубашек, и я невольно отметил, что ткань не скрывает почти ничего. Её грудь была припухшей, видимо, гормональный цикл, который я выучил лучше расписания поездов в Лондоне. Она подошла к холодильнику и достала леденцы, это было новым явлением на моей кухне. Я не покупал сахар никогда, значит, это остатки прежних хозяев, и она сварила их сама. Решила потратить сахар на это? Пусть теперь пьёт кофе горьким и свои слабости оплачивает сама. Я даже улыбнулся, привычки, против которых она боролась, были мне на руку. Она села напротив, молча, положила книгу о крестражах на стол, заломив страницу. Я ненавидел, когда с книгами обращаются так варварски, особенно с моими. Но спорить не стал. Я наблюдал, как она держит леденец между губами. — Я ведь сказал, никакого Рождества, — произнёс я, не повышая голоса. Она не стала спорить в лоб, лишь подняла глаза, вытащила леденец, облизала его, словно демонстрируя свою независимость. Я отметил, как язык прошёлся по леденцу, как медленно она вернула его в рот. — Леденец — не Рождество, — ответила она спокойно. Я мог бы устроить скандал за книгу, за вызов, за попытку провести свою линию, но не стал. Лучше наблюдать. — Для тебя именно леденец и есть Рождество, — заметил я. Я знал, что любые мелочи могут стать для неё якорем, что я не разрешаю. — Нет, мне просто захотелось сладкого, — ответила она, не сводя глаз с меня, и вновь зажала леденец между губ. В этот момент за окном хлопнули крылья и на подоконник опустился мой филин. Я медленно поднялся и пошёл за письмом, которого ждал весь вечер. Почерк был знакомым, как и ожидание новых известий из Лондона. Я развернул письмо, скользя глазами по строчкам. На кухне снова воцарилась тишина, нужная мне для раздумий. Я вернулся за стол, внимательно вчитываясь в строки. Всё было как и ожидалось, Абраксас держал ситуацию под контролем, лаконично и по делу, но к концу письма мелькнула странная просьба от Северина, а дальше Малфой зачем-то развернулся в излишние подробности, явно подчеркивая детали бала. Я резко поднял глаза на Софи. Она медленно, нарочито громко причмокивала леденцом, явно делая это назло, слишком вызывающе, особенно сейчас. Её присутствие, даже на кухне, давило на мою магию и реакция тела, которую я никак не мог игнорировать, уже давала о себе знать. — Ты специально? — спросил я, внимательно ловя её взгляд, избегая смотреть на губы. Она встретила мой взгляд, подняв бровь: — О чём ты? — в её голосе прозвучала легкая насмешка, но я уловил и напряжение. — Я просто ем, Том, — бросила почти небрежно, будто не понимает, чего я добиваюсь. — Не думала, что это теперь преступление. — Для человека, который так старательно держится за свою свободу, ты ведёшь себя довольно вызывающе, — ответил я спокойно, сложив письмо пополам и глухо стукнув им по столу, обозначая, что разговор не будет пустым. — Если не нравится — не смотри, — парировала она жёстко, чуть отстранившись от стола, но взгляд не отвела, напротив, стала смотреть ещё острее. Я позволил себе чуть откинуться на спинку стула, разглядывая её. Рубашка соскользнула с плеча, свет выхватывал линии тела, которые уже перестали быть для меня просто средством контроля, а теперь становились источником чего-то куда более опасного. Всякая ложь рассыпалась под действием этой магии. — Могу и не смотреть, — ответил я наконец, медленно и чётко, удерживая её взгляд. — Только не думай, что я не замечаю. Ты привыкаешь к вниманию, Софи. Стоит ему исчезнуть, ты тут же ищешь способ вернуть его любой ценой. Она резко бросила леденец в мою чашку с чаем. Он глухо ударился о фарфор, и она посмотрела на меня с вызовом: — Не льсти себе. Внимание — последнее, что мне нужно, — бросила она, будто ставя точку. Я посмотрел ей в глаза, позволив паузе затянуться, а затем, холодно, почти безэмоционально, сказал: — Как скажешь, — и вновь вернулся к письму, зная, что эта игра между нами далека от завершения. Она поднялась из-за стола, не торопясь, и направилась к чайнику. Я наблюдал за её движениями боковым зрением, не поворачиваясь, но отлично зная, что она достанет чашку, проверит остатки чая, добавит листовой и зальёт кипятком, каждый её шаг был мне уже знаком. Всё это в ней стало почти таким же предсказуемым, как мои собственные реакции. Она вернулась, аккуратно поставила чашку для себя, уселась и, почти театрально, вновь уткнулась в книгу, отчаянно демонстрируя свою независимость, как будто могла спрятаться в строках от меня, от наших разговоров. Я невольно отметил, как привычка демонстрировать отчуждённость превращалась у неё в оружие, она играла роль до конца. Я дочитал письмо, медленно сложил его и убрал в карман. — В Ленинграде мы посетим библиотеку. Она магическая, но не забывай, это всё ещё Россия. Никаких глупостей, ты по-прежнему моя немая кузина, — произнёс я негромко, акцентируя каждое слово. Она даже не сразу отреагировала, продолжая перелистывать страницы, как будто мои слова для неё только шум на заднем плане. Потом всё же оторвалась, подняла глаза: — Тебе, видимо, стало скучно, Том? Ты уже второй раз прерываешь меня на одном и том же месте. Я, между прочим, пытаюсь дочитать главу о выборе крестража, а ты опять начинаешь с инструкциями, — в голосе скользнуло усталое раздражение, но я слышал и другое. Напряжение, упрямство. Она медленно вздохнула, как будто давала себе время выбрать слова, и добавила. — Я знаю, Том, знаю все твои правила. Ты говорил их мне уже раз десять, и ещё пять наверняка повторишь в самой дороге. Я не стану устраивать спектаклей, если ты перестанешь устраивать допросы, — она сделала глоток чая, не сводя с меня взгляда. — Лучше быть готовой, чем сожалеть, — сказал я просто, давая понять, что отступать не собираюсь. — Я не стану повторять десять раз, запомни сейчас. Она выдержала мой взгляд, упрямо подняв подбородок, и только после долгой паузы вновь уткнулась в книгу, явно не желая продолжать этот разговор, но я знал, что она всё запомнила. Она всегда всё запоминала, даже когда делала вид, что не слушает. Я медленно поднялся, взял свою чашку, мельком глянув на остатки растаявшего леденца на дне. Неожиданно остро захотелось разбить эту чашку, разорвать эту рутину, но я только опустил её в раковину, залил водой и повернулся к чайнику, чтобы налить новый чай без чужого привкуса. Она встала почти одновременно, собрала книгу, чашку, чуть тряхнула волосами, и, не глядя в мою сторону, вышла из кухни, унося с собой этот терпкий запах сладости леденцов, свой беспокойный дух и напряжение, которое за месяцы стало тенью в каждом помещении этой квартиры. Закрывающаяся дверь приглушила её шаги. Тишина опустилась тяжёлым куполом. Я выдохнул. Вероятно, холодный душ будет не просто ритуалом в этом ледяном городе, но и необходимостью. Только так удавалось сбивать жар, который держался под кожей, раздражая, мешая думать, мешая действовать. Взгляд зацепился за окно. Белый снег ложился на подоконник ровно, без лишних слов, так, как и надо. Я медленно налил себе чай, стараясь не думать ни о её рубашке, ни о её взгляде, ни о сладости, что таяла на её губах. Нужно было успокоиться и переключиться на дела. И всё же, ни одна крепость не вечна, если в ней поселился чужак. Сентвен, кажется, всё также умела учить меня даже сейчас.

***

Я провёл последние три дня недели в квартире Агнессы, использовав её гостиную как нейтральную зону переговоров. Игорь Каркаров, болгарский маг, склонный к лавированию между идеологией и личной выгодой, внимательно слушал мои рассуждения о гниении англосаксонской системы магического управления, особенно в вопросах политики по отношению к маглам. Мне было ясно, что он не принадлежит к числу идеалистов. Он прислушивался, но не верил. Как и многие восточноевропейцы, он видел силу прежде всего в материальном, в контроле, власти, выручке, а не в идее. Агнесса вела себя предсказуемо и умно, не вмешивалась, когда разговор становился слишком острым. Появлялась, когда нужно было подать чай мне или вино Каркарову. Иногда делилась мыслью. Женщина, которая понимает своё место, всегда ценна, пусть и временно. С ней можно было иметь дело. Я возвращался в квартиру только по ночам, чтобы сменить одежду и проверить, не устроила ли Софи очередной спектакль. В остальное время я был занят. И я видел плоды, Болгарин начал задавать правильные вопросы, а значит, появлялось и доверие, и интерес. Следовало запланировать визит и в Румынию. Эта часть Европы вызывала у меня особый интерес, смесь магического варварства и остаточного величия древней магии. Это была подходящая почва для исследований. Проталкивание своей системы требует гибкости, и я был готов корректировать маршрут, если это обеспечивало результаты. Я вошёл в квартиру и сразу почувствовал жирный, с ноткой розмарина, запах. Софи что-то пекла и не то чтобы она научилась готовить, нет, просто теперь она меньше портила еду. И я мог есть её пищу, морщась лишь через раз, а не каждый раз. Но меня остановил не запах. На кухне, свисая с люстры на нитках, левитировала еловая ветка, как праздничный символ. В моём доме. Я снял пальто, аккуратно повесил его в шкаф и разулся. Когда я вошёл в кухню, она стояла, наклонившись над плитой. Я увидел её спину в рубашке, которая по непонятной причине показалась мне праздничной. Длинная юбка, прическа, косметика. Всё это было попыткой сделать из этого дня что-то особенное. — Что это? — спросил я холодно. Она вздрогнула. Я понял, что она не услышала, как я вошёл. — Мерлинова борода, Реддл! — воскликнула она, хватаясь за грудь. — Я думала, ты не придёшь так рано. — Ты не расслышала? — повторил я, делая шаг в сторону и указывая на ветку. — Я не думала, что ты появишься! Ты ведь все дни пропадал! — бросила она, закрывая плиту. Курица была готова, это было очевидно, запах выдавал. Я наклонил голову. В её голосе сквозила паника и ревность. Она снова ревновала. Только не сегодня, ещё один спектакль был бы слишком опасным. Но к моему удивлению, она сняла ветку и быстро, не глядя на меня, стёрла помаду тыльной стороной ладони. Я принял это как признак понимания, а потом она всё же открыла рот: — Я не праздновала ни один Новый год два года подряд, Том. Просто решила, что сегодня можно. Тебя ведь не должно было быть. Я… хотела просто… — сказала она почти шёпотом. Она не понимала, что говорила. Я отвернулся и ушёл в зал, не собираясь сидеть за столом с тем, кто нарушает мои правила. — Тебе положить курицу? — донёсся её голос за спиной. — Ешь сама свою чёртову курицу, — сказал я, захлопывая за собой дверь. В моей голове уже выстраивалась линия следующего этапа. План. Цель. Контроль. Всегда контроль. Праздники были слабостью. И если я что-то знал точно: сегодня слабости не будет.

***

Я сидел на диване, скрестив ногу на ногу, письмо Малфоя было разложено на коленях. Я перечитывал его уже в третий раз. Почерк Абраксаса, как всегда, был выверенным, аккуратным, но за этой аккуратностью сквозил не он. Просьба была не от него, это вновь был Северин. Когда я впервые пробежал глазами его слова, они показались мне странными и личными. Слишком… вольными, почти дерзкими. Я едва не скомкал лист, едва не отбросил, мысленно списав Розье на тех, кто окончательно запутался в себе и теперь вываливает это в письмах мне, человеку, который не терпит слабостей. Розье был одинок на уровне, который я понимал. Одинок не в бытовом смысле, в сущности. Но в отличие от него, я уже больше года делил с кем-то крышу, магию и даже воздух в одной квартире. Северин не просил прямо, но между строк его «рекомендации» о поиске ученика звучала потребность куда более глубокая. Он говорил не только о подмастерье. Он хотел кого-то, кому сможет передать всё, что накопил. И, вероятно, назвать своим. Это звучало почти как просьба о сыне, хотя он этого не написал. Чистокровные, потерявшие надежду на традиционное наследие, искали пути. Северин не исключение. Он не писал это сгоряча, не давил на жалость, это не было исповедью. Я задумался. Да, идея была неестественной. Я не занимался таким, не добывал наследников для одиноких мужчин с отвергнутыми наклонностями. Но он не предал меня ни разу, даже после Египта и семи месяцев молчания, когда каждый мог бы решить, что я исчез, он остался. Его навыки в зельеварении были почти на уровне моих. Хотя его чувства всё ещё были для меня фактором риска, я решил, что если появится возможность, то я помогу. Не сейчас, но позже. Как часть сделки, а не как как жест доброй воли. Я сложил письмо и отложил его на стол. В дверь постучали. Я знал этот ритм. Софи не могла просто ждать. Конечно же, теперь ей нужно было поговорить. Очередная сцена? Скорее всего. Вероятно, она решила, что трёхдневное молчание и моё не желание ужинать это повод для разбирательств. Я перевёл взгляд на угол, где по-прежнему стояли доски с окон. У нас впереди переезд в Ленинград, где потребуется тихая тень, а не женщина с голосом громче моего терпения и магией, что резонирует с моей собственной. Но если не прекратить это сейчас, то завтра будет хуже. Лучше закончить всё сейчас. Стук повторился и я медленно поднялся, прошёл через зал, не торопясь, не потому что медлил. Я давал себе время выбрать слова, пока открывал дверь. Она стояла на пороге уже без макияжа, в этой сорочке. Волосы собраны, лицо слишком нейтральное, чтобы это было правдой. — Ты не отвечал, — сказала она тихо. Но я знал этот голос слишком хорошо, чтобы не услышать в нём сдержанную обиду. — Ты знала, где я, — ответил я спокойно, не двигаясь. — Я не обязан объясняться. Я посмотрел на книгу в её руках и сразу почувствовал её взгляд. Я не собирался обсуждать крестражи, тем более в ночь, когда мне и так не хватало энергии, но, разумеется, она не собиралась уйти просто так. — Том! — голос был тише, чем обычно, но с той настойчивой интонацией, которую она выбирала для серьёзных разговоров. Я выдохнул, сдерживая раздражение, и скрестил руки на груди. Сорочка, которую я сам купил в конце лета, словно нарочно сейчас подчеркивала каждый изгиб её фигуры. Не слишком-то удобная деталь для разговора о магических связях и тяжести души. Почему, когда я выбирал эту ткань, я не подумал, как она будет выглядеть именно в такие моменты? — Что? — спросил я коротко, пытаясь сохранять холодную интонацию, но неотрывно следя за её глазами. — Я прочла часть, где описана связь между крестражами и их создателем раз пять, — тихо проговорила она, подступая ближе. — Ты действительно ощущаешь это так же? — Она смотрела в глаза, не отводя взгляда, будто хотела вытащить из меня не только ответ, но и подтверждение всему, что происходило между нами за последние месяцы. Я медленно кивнул, не позволяя себе ни слова лишнего, но достаточно ясно, чтобы она увидела, да, я так это ощущаю. Софи тихо выдохнула. — Вероятно, ты прав тогда, — сказала она чуть мягче, делая ещё шаг. — Там ведь описано, как тяжело создателю крестража жить с этой связью. Я чувствую нечто подобное. Не всегда, не постоянно, но в такие моменты, например… Но... Мы ведь… в норме, да? — и, будто не доверяя своим словам, добавила: — Ты уходишь не потому, что это слишком тяжело? Если крестражи давят на тебя и я тоже… Ты ведь не просто так уходишь? Я не ответил сразу, задержал взгляд на её лице, анализируя каждое движение, каждую интонацию. — Мои крестражи не давят на меня, София. Я уже объяснял это, они воздействуют на тех, кто мне вредит. Для меня они часть моего ядра, часть силы, с которой я научился жить. А тяжесть между нами… Вероятно, это результат того, как ты себя ведёшь, как всё сейчас устроено, — сказал я намеренно сухо, не вдаваясь в детали. — И нет, я не ухожу из-за этого. Последние дни я был с Игорем, он полезен для моих дел, — добавил я, проговаривая вслух детали, которые обычно не озвучивал. Быть может, делал это, чтобы не провоцировать новый виток ссоры. Она не отпустила тему: — Я могу это проверить? — спросила она. — Проверить что именно? — уточнил я, уловив, что формулирует она снова небрежно, с ускользающим смыслом. — Как влияет на меня твой крестраж. Всё так же давит, или нет? Хочу сравнить это ощущение с тем, что я чувствую к тебе, — пояснила она, и в её голосе промелькнула смесь скепсиса и надежды. — Чувствуешь? Это не чувство, Сентвен. Неужели ты всё ещё не слышишь, что я говорю? — спросил я, с трудом скрывая раздражение. — Да, я ощущаю, не чувствую… Ну так что? Дашь мне медальон? — в её голосе была настойчивость, которую она редко позволяла себе при обсуждении тем, связанных с моей личной магией. — Медальон? — я демонстративно снял кольцо с пальца и протянул ей. — Ты опять пытаешься провернуть одну из своих теорий, о которых предпочитаешь не говорить вслух? — спросил я, наблюдая за её реакцией, проверяя, как кольцо повлияет на неё, вместо медальона. — Нет, Том. Я просто хочу почувствовать… точнее, понять, изменилось ли что-то. Мне не обязательно даже забирать медальон у тебя из рук, — ответила она быстро, не моргая, не отводя взгляда, и уверенно взяла кольцо. Я внимательно наблюдал, как она сжимает кольцо в руке, не испытывая никакого дискомфорта. Значило ли это, что её отношение к моей магии в ней изменилось? Я знал из её воспоминаний, что даже обычные украшения давили на неё, но не моё кольцо. Я медленно расстегнул верхние пуговицы рубашки и вытащил медальон наружу, чтобы она могла прикоснуться. Софи осторожно провела свободной ладонью по медальону, не дотрагиваясь до кожи, будто проверяла на ощупь температуру или ожидала подвоха. Я заметил, как она слегка напряглась. Я едва заметно повёл плечом, когда её ладонь была у горла, и она тут же убрала руку, будто опасаясь моей реакции. — Всё такое же… — тихо произнесла она, задумчиво глядя на собственную ладонь, потом перевела взгляд на кольцо. — Давит? — спросил я, внимательно следя за её реакцией. — Да, и шепчет, — сказала она. Я позволил себе лёгкую, холодную улыбку. Она понятия не имела, что кольцо тоже крестраж. Я решил проверить её до конца. — Что он шепчет? — спросил я. — Говорит, чтобы я прирезала тебя ночью, — прошептала она иронично и аккуратно вернула мне кольцо. — Откуда оно? — Оно от Гонтов, — я коротко ответил, не вдаваясь в подробности. Главное было то, как она реагировала. — Обычно украшения всегда мешали мне, я их никогда не носила, — призналась она, глядя уже не на меня, а куда-то мимо. — А это… вероятно, я могла бы носить. Оно странно спокойное. Может, потому что магии во мне стало больше? — спросила она, словно между прочим. — Может быть, — ответил я и надел кольцо обратно на палец. Магия внутри меня продолжала тихо подниматься, тревожно реагируя на её слова и поступки, но я не дал себе ни малейшей слабости показать это. Я опёрся плечом о дверной косяк, глядя на неё, изучая каждую мелочь в её позе и выражении лица. — Схоже ли это с тем, что ты ощущаешь ко мне? — спросил я, намеренно не меняя интонации, чтобы не выдавать ни раздражения, ни интереса. В голове мелькнула почти насмешливая мысль: не слишком ли иронично, что именно сегодня, в мой день рождения, выясняется, что мои крестражи больше не оказывают на неё давления? Может, это и был своего рода подарок судьбы, как новый уровень доверия, новый этап. Или всего лишь иллюзия контроля? Она на секунду задумалась, потом медленно выдохнула: — Не знаю. Мне скорее… некомфортно. Я нахмурился и уточнил: — Некомфортно? Это потому, что ты боишься? Или потому, что это моя магия? — Может быть, — сказала она, поджимая губы. — Может, дело в тебе, а может, ты давишь на меня так же, как твой крестраж. Я не могу это объяснить, — призналась она, и я отметил про себя, что она стала честнее в формулировках, меньше витала вокруг темы. — Но моё кольцо тебе всё же приглянулось, — я смотрел на её руки, на то, как она сжимала пальцы. Она задержала взгляд на моей руке, на которой уже снова блестело кольцо, потом перевела глаза на меня. — Оно необычное. Но… будто бы молчит, — сказала она после паузы. — Почти как обычное магловское украшение, если не считать того, что оно принадлежало твоей семье. Было видно, что она перебирает в голове всё, что случилось за этот вечер. Я невольно поджал губы. Значит, один крестраж не вызывает у неё ни малейшего напряжения, а второй давит и шепчет. Я сделал шаг в её сторону, чтобы сократить дистанцию. — Что ещё ты нашла в книге? — спросил я, чуть склонив голову, наблюдая за её реакцией. Софи провела рукой по волосам, сдвинувшись на месте. — Ты оставил там много пометок о боли… о том, через что приходится проходить при создании. Я не думала, что ты вообще способен испытывать боль, — призналась она, опуская взгляд на свои босые ноги. — Всё имеет цену, Софи, — ответил я, голос намеренно остался ровным, — и магия в том числе. Если ты выбираешь стать сильнее, нужно быть готовым платить. Иногда и болью. Тебе это понравилось? Она резко вскинула на меня взгляд, зелёные глаза сверкнули. — Понравилось? То, что тебе было больно? — переспросила она. — Ты убивал и получил то, что заслужил, — ответила Софи, складывая руки на груди, точно копируя мою позу, почти отзеркалив меня в этот момент. — Не все убийства сопровождаются такой болью, — заметил я спокойно. — Те маглы, которых я убил... Это было иначе. Слова повисли в воздухе, будто приглашая к обсуждению того, о чём она избегала говорить со дня моего признания. Её принятие и благодарность за месть были для меня неожиданными и всё ещё оставались свежими в памяти. Софи чуть сжалась, взгляд стал острее, но она не отвела глаз. — Ладно, уже поздно. Завтра нужно быть свежими и собранными, — сказала она, сделав шаг назад к двери, явно надеясь увести разговор в сторону. Я не позволил ей просто так уйти, сделав шаг навстречу, сокращая дистанцию. — Что ещё ты отметила в записях? — спросил я, голос стал мягче, но внутренний азарт только рос. После того, как я понял, что крестражи больше не оказывают на неё прежнего давления, меня не отпускал почти научный интерес. Это открытие меняло многое, в том числе и мои планы. — Поговорим в дороге? — предложила она чуть тише, попятившись ещё на шаг. — У нас ведь почти день в поезде будет… Она и не догадывалась, что я только что для себя понял, наблюдая за её руками и реакциями. Она лгала про медальон, но кольцо сжимала спокойно, не испытывая дискомфорта. — Ты не спишь до поздней ночи уже целый месяц, а сейчас только одиннадцать, — заметил я, скользнув взглядом по её лицу. — И раз уж на то пошло, мы сможем выспаться в поезде. Я не желал отпускать её из этого разговора, вся злость за ужин и ветку растворилась. Теперь был только интерес, почти холодная, лабораторная жажда истины. Кровь вновь заметно приливала к нижней части тела, но я сдерживался. — Поговорить захотел? — бросила она чуть язвительно, но осталась на месте, взгляд стал твёрже. — Мне интересно, что ты думаешь о механике создания, — продолжил я, ни на секунду не сводя глаз. — Руны там древние, техника уровня Мерлина. — Да, техника сложная, — признала она, опуская подбородок. — И ты очень сильный, раз смог сделать это несколько раз… Я заметил, как её слова буквально проходят сквозь меня, пробуждая в памяти всё, что я когда-то записал: и схему создания, и холод убийства, и тягучую боль, и тот момент, когда убийство стало частью эксперимента. Особое место среди этих воспоминаний занимал эпизод с отцом. — Кольцо, которое ты назвала магловским, — сказал я негромко, пристально наблюдая за её реакцией, — такой же крестраж, как и мой медальон. Я замолчал, давая ей время осмыслить. В её лице мелькнула целая гамма эмоций и всё это в тени ночной лампы на грани нового витка нашей неразрешимой связи. Она резко схватила мою руку, развернула её ладонью вверх и пристально уставилась на кольцо, будто пытаясь разглядеть в нём нечто, что я мог бы утаить. — Врёшь! — выпалила она, не отрывая глаз от кольца, её голос был резким, почти дрожащим. — Ты выдумываешь, Том. Если бы это было так, если бы кольцо было крестражем, оно бы обязательно давило на меня. Почему тогда я ничего не чувствую? Я позволил ей рассматривать кольцо ещё несколько секунд, наблюдая, как её пальцы сжимаются вокруг моей руки, затем аккуратно, но твёрдо освободил ладонь. На губах заиграла ироничная улыбка. — Что-то не сходится в твоём рассказе, Сентвен, — произнёс я с легким сарказмом, отодвигая руку. — Только что ты говорила, что крестраж давит, что медальон буквально шепчет тебе прирезать меня, а теперь кольцо почти игрушка. Может, дело не в самих предметах, а в тебе? Она сжала кулак, отступила на шаг, будто бы желая создать хоть какую-то границу между собой и тем, что я только что озвучил. — Не знаю! Может быть, они и не шепчут! — бросила она раздражённо, и на мгновение показалась уязвимой, словно сама испугалась своего признания. Я невольно провёл языком по уголку губ, чувствуя, как внутри горит знакомое напряжение, то, что она во мне вызывала. — Ляжешь со мной сегодня? — спросил я ровно, не позволяя себе ни тени неуверенности, ни просьбы в голосе. Мои глаза встретились с её взглядом, и я увидел, как в ней вспыхнуло что-то острое. Она резко выдохнула, грудь её заметно поднялась, сорочка, скользнувшая по плечу, обнажила ключицу. — В честь чего это, Реддл? — бросила она, едва сдерживая эмоции. — Опять твоя паранойя, что я сбегу? Я сделал шаг вперёд, сокращая между нами дистанцию. — Нет, Софи. Я не параноик, и никогда им не был, — произнёс я холодно, с той уверенностью, что приходит только тогда, когда держишь всё под контролем. — Ты отказываешь мне в близости? Забавно, ты ведь почти со всеми в моём кругу уже переспала. Она отшатнулась, глаза расширились от неожиданности. — Ты что, с ума сошёл?! Близость?! — её голос задрожал, стал громче. — Это что-то новенькое, Том, правда новенькое! С каких это пор ты решил, что у нас вообще возможна близость?! Я сделал паузу, смотрел на неё холодно, не двигаясь, сдерживая любые проявления эмоций. — Она как раз возможна, Софи, из-за событий, что произошли между нами, — произнёс я, отчётливо разделяя слова, спокойно и предельно логично. — Или тебе нужно, чтобы мужчина был обязательно незнакомцем? — спросил я, делая акцент, нарочно наступая на больное. Она распахнула глаза ещё шире, в лице появилась настоящая ярость: — Да как ты смеешь?! — выпалила она, голос её дрогнул, но не стал тише. Я выдохнул вслед за ней, осознав, что момент уходит. — Что не так? — спросил я сдержанно, не делая ни шага к ней, ни шага назад. — Что не так?! — её руки сжались в кулаки, голос стал резким и надломленным. — Да мне за всю мою жизнь никто так не предлагал переспать, Реддл! Никто никогда, ни один мужчина не позволял себе такого тона, такого требования! Я поправил волосы на голове, выровнял плечи, не отвечая сразу, позволяя её словам повиснуть в воздухе. — Ты ведь сама постоянно твердилa, что из другого времени, — сказал я ровно, глядя на неё сверху вниз, — и да, количество твоих партнёров всегда было предметом твоей гордости. Я думал, что у тебя всё проще. Я не встречал ни одну женщину с таким богатым опытом, которая бы так реагировала на вопрос о близости. — Ты решил переспать с последней шлюхой, напоминаю! — выкрикнула она, злость и обида слились в один резкий, почти отчаянный тон. — Если ты забыл, ты именно так меня и назвал! Я прикрыл глаза, ощущая, как ситуация ускользает, как с каждой секундой теряется контроль и смысл спора. Момент был окончательно утрачен. Я развернулся, не желая продолжать разговор. Она бросилась за мной, голос стал хриплым, как после долгого бега: — Да ты что, издеваешься?! Ты забыл, что было в прошлый раз после поцелуя?! Ты окна заколотил досками! — выпалила она в спину, уже почти не сдерживая эмоций, следуя за мной по пятам. Я резко обернулся, лицо моё оставалось каменным. — Иди в комнату и больше не открывай рот по поводу того поцелуя, — произнёс я ледяным голосом, жестко, не терпящим ни споров, ни оправданий. — Не хочу слышать ни одного слова больше. В комнате повисла тишина, в которой каждый из нас остался со своим. Дверь захлопнулась с такой силой, что в зале дрогнули стёкла, по полу прокатился холодный сквозняк. Слова её прозвучали напоследок хлёстко, уничижительно: — Дрочи на своих славянок, с которыми провёл три дня, Реддл! — выкрикнула она, будто хотела вычеркнуть меня из своей жизни раз и навсегда. Я остался стоять в пустом зале, напряжённый, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Внутри кипела злость, раздражение, странное чувство потери и того самого желания, которое невозможно было вытравить ни одним заклинанием. Я услышал, как за дверью, куда она ушла, её шаги замерли, она наверняка прислушивалась, ждала, последую ли я за ней или снова уйду в глухую оборону. Дрочи… Эта реплика звучала с вызовом и демонстративной резкостью. Она всегда так делала, если чувствовала себя отвергнутой, чтобы опередить меня и не показать слабость. Я медленно выдохнул и ощутил, как плечи стали каменными, а челюсть напряжённой. Да, Агнесса и все эти женщины, что мелькали фоном в моей жизни, были лишь фоном, пустыми фигурами. Ни одна не вызывала такого раздражения, ни одна не заставляла меня спорить, злиться, как Сентвен. Она доводила меня до предела, проверяла границы снова и снова. Я не пошёл за ней, не стал стучать в дверь. Я слишком хорошо знал этот механизм, если сейчас пойти на поводу эмоций, всё превратится в очередной бессмысленный скандал, который не даст ни ей, ни мне ничего. Вместо этого я сел в кресло у окна, откинулся назад, сцепив пальцы на затылке. Минуты тянулись, за дверью было тихо. Я знал, что она тоже не спит, что наверняка лежит, уткнувшись лицом в подушку, пережёвывая наш разговор, клянча у себя самой ответы на вопросы, которые не решится задать вслух. Как всегда, мы в разных комнатах, но по сути заперты в одном замкнутом круге с центром, где всё равно была эта странная, вязкая, болезненная связь. Я закрыл глаза и сжал виски ладонями. Я мог бы вернуться к своей книге, мог бы отправить сову Малфою или заняться сбором вещей, но вместо этого сидел в темноте, слушал, как скрипит дом и гаснет гнев, оставляя после себя только пустоту. Всё, что происходило между мной и Софи, давно вышло за рамки привычных сценариев. Но уходить от неё или от себя рядом с ней я был не способен.