Уроборос

Малфой Менор, Уилтшир

24 декабря 1951 года

От лица Валериуса Мальсибера

Как и у всякого, у кого за спиной долг перед семьёй и тенью своего имени, выбор у меня был только один: появиться на этом празднике. И я вырвался на этот бал почти с боем. Астория вцепилась в моё плечо, когда я спускался по лестнице, как будто если я выйду, стены провалятся, пол потечёт кровью, и нас обоих поглотит та самая тишина, в которой мы живём уже два месяца. Но я всё равно вышел, потому что не мог больше находиться в этом доме. Потому что мне нужен был воздух, шум, смех даже чужой, даже если фальшивый. Потому что я умирал. Ни один из нас не жил в эти недели. Астория почти не вставала с кровати, мои родители устраивали бесконечные поминки, прокручивая по кругу одни и те же фразы. Я не прощал себя, хотя знал, что для мужчины из рода Мальсиберов такой вывод был слабостью. Я охотился за Перуанским змееустом весь октябрь, убеждённый, что могу выслужиться перед Реддлом, не заплатив жертвой из своего дома. Это я притащил змея через океан, это я, вернувшись с улиц Лимы, взял на руки дочь, а спустя четыре ночи лежал возле её тельца, пока Тиберий Нотт ставил проклятые пробы сыворотки. Но даже его ледяной мозг не смог остановить оспу. Противоядие сработало частично и сердце не выдержало. Стефания Джулиана Мальсибер, моя дочь ушла так, будто бы её никогда и не было: 35 дней жизни, 4 из которых была болезнь и одна ночь без дыхания, которая сделала из меня того, кем я стал этим декабрём. Тридцать пять дней. Я мог бы начать эту фразу как проклятие, как заговор. Мог бы повторять её имя вслух, пока не сотрётся язык. Но теперь я молчал. Я знал, что убил её сам. Не напрямую не проклятием. Нет. Всё было хуже и банальней. Через пыль, через кожу, через крошечный вдох, сделанный ей, когда я вернулся с руками, всё ещё пахнущими ядовитой чешуёй. Перуанский змееуст, редкая тварь, жутко чувствительная к климату, с токсичной слизистой оболочкой. Реддл просил для какого-то проекта, связанного с рептилиями и я привёз. С риском. С жаром. С гордостью. С тех пор дом стал склепом. Астория замолкла, родители превратились в статуи. И я… я стал чем-то средним между мебелью и тенью. И вот теперь я стоял в Меноре. Канун Рождества. Бал. Всё снова сверкает. Под потолком висела хрустальная гирлянда, играющая светом, как зубы у змеи. На столах лежали скатерти, такие белые, что казались покрытыми инеем, и блюда, выложенные с ювелирной точностью. Гости уже начали заполнять зал, я стоял в тени портрета родителей Абраксаса и наблюдал. Реддла не было, он всё ещё в России, в той своей запертой клетке, затянутой тончайшими нитями дипломатии, секретности и плана, который он плёл, словно паук. Сегодня я был его глазами. Я следил за залом. Традиционно все аристократические дома, кто ещё держится за чистоту крови и репутацию, выкатили на показ лучших наследников и наследниц. Рядом со мной стояла Друэлла Блэк с её вычурной красотой. Я помнил, что у Друэллы были свои претензии к жизни, но сегодня она стояла в зале как хозяйка, хотя была лишь гостьей. Она первая обратилась ко мне с искренностью в голосе, которая слышна лишь тем, кому позволено быть ближе. — Ребекка сегодня ещё страннее, чем обычно, — сказала она тихо, не глядя прямо, чтобы не выдать, что мы всерьёз обсуждаем хозяйку Менора. Я проследил за её взглядом. Ребекка Крауч действительно была не в себе. И уже довольно давно. Её руки тряслись, когда она принимала бокал шампанского от Юфимии Поттер, что теперь выстроилась в новый ранг, благодаря лосьону Флимонта. Видимо, бедная Бека всерьёз решила, что очередная зельеварка с окраины может ей помочь сбежать от диагноза «бесплодие». Досадно, что такие вопросы приходится обсуждать на балу, где когда-то говорили только о политике и брачных альянсах. — Я даже не знаю, кто из них страннее, Бракс или она, — тихо ответил я, оглядывая зал. Абраксас, возвратившийся из Парижа этим утром, выглядел непривычно живым. Лицо отдохнувшее, жесты мягче, даже костюм сидел иначе. Интересно, зачем Реддл сменил его и Мордекая во Франции? По письмам, Том был доволен этой перестановкой, а Бракс явно получил ту передышку, что не позволял себе в начале года. Но между ним и Ребеккой сегодня зияла пропасть. За весь вечер ни разу не увидел их вместе. Они танцевали порознь, смеялись каждый в своём кругу. Друэлла на секунду задержала взгляд на них, затем снова посмотрела на меня: — Думаешь, они продержатся ещё год? — спросила она, осторожно, будто обсуждала погоду. Я покачал головой. — Не в этом составе, — сказал я, всматриваясь в их силуэты. — Ребекка всё ближе к грани. А Бракс… он слишком наслаждается свободой. Никто не может жить с призраком в сердце, не платя за это позже. Я не мог не подумать о себе. В сердце у меня теперь был собственный призрак, и как Бракс живёт с ним я понимал впервые за годы дружбы. Мы оба были теперь в одном ряду, тех, кто заплатил и ещё не знает полной цены. В этот момент зал взорвался аплодисментами, Малфой, улыбаясь чуть шире, чем стоило бы приличию, приветствовал очередного гостя. Я отошёл в тень, туда, где музыка звучит тише, а вина льют больше. Потому что этот вечер я переживал не как праздник, а как перерыв в трауре и, возможно, короткую передышку, прежде чем вновь вернуться туда, где настоящая боль. Зазвучала музыка. Волшебники закружились по залу. Я смотрел, как юбки поднимаются в вихре, как пальцы касаются чужих рук, как вино льётся в бокалы. Нотты появились позже всех. Как будто намеренно, чтобы каждый успел их заметить. И, разумеется, заметили. Они вошли, как пара из старинного портрета, будто время их не касалось. Изольда в серебристо-сером платье, спокойная, тонкая, вечно невозмутимая, светилась тем холодным благородством, которое в этом зале ценилось выше золота. А рядом Тиберий, высокий, сдержанный, собранный до безупречности. Он ни на миг не отпускал её ладони. Они двигались вместе, в каждом шаге была точность и сдержанное единство, почти пугающее. Забавно, но если бы кто-то пару лет назад сказал мне, что именно Изольда станет матерью наследника рода Нотт и что эти двое будут производить впечатление самой крепкой пары в зале — я бы поставил против. Но сейчас, глядя на них, даже мне приходилось признать, что их союз был не только расчётом, но и удивительным, почти любовным балансом сил. Она не просто вела за собой, она держала его в тонусе. А он, несмотря на весь свой холод и дистанцию, искал её взглядом в каждом разговоре, будто проверяя, что она всё ещё рядом. Реддл вернул Тиберия в окружение и это теперь было очевидно. Последний разговор между нами, когда Тиберий сдержанно пожал мне руку с той самой холодной улыбкой, в которой читалось больше сожаления, чем можно было позволить при других, он подтвердил — изгнание снято. Теперь он снова был частью плана, снова в кругу. Удивительно, но после того, как он был отстранён на год по настоянию Реддла, Тиберий, кажется, вернулся только крепче. Не знаю, зачем Тому понадобился змееуст и если честно, знать мне не хотелось. Когда я сообщил Реддлу о смерти дочери, впервые в жизни получил от него не стандартное сухое послание, а настоящее письмо, написанное ровным, аккуратным почерком. Оно заканчивалось весьма в его стиле: «Сожалею. Если потребуется помощь, сообщи». Мне нужно было время, чтобы прийти в себя. Я с головой ушёл в алкоголь. За последние полтора месяца я едва ли трезвел дольше чем на пару часов. И всё же его просьбу прийти сегодня в Менор я исполнил. Может быть, он знал, что здесь, среди тех, кто помнит не только, как пить шампанское, но и как хоронить, мне станет чуть легче. Он всегда умел подталкивать людей в нужный момент, будто чувствовал, когда они готовы сломаться или когда уже сломались, и пора их вытаскивать. Музыка сменилась. Пары медленно кружились. Я остался в стороне рядом с Друэллой, что, видимо, ещё не всё сказала, раз оставалась рядом. — Я писала Астории позавчера, — произнесла она, поднося к губам бокал шампанского. — Крестины Беллы уже в мае. Я знаю, Морд, как вам тяжело, но если она всё ещё хочет… — Я не знаю, чего хочет Астория, — перебил я спокойно, глядя в бокал. — Но мой тебе совет — ищи другую крёстную. Она не потянет. Друэлла нахмурилась, потом кивнула, сжимая мне плечо. — Держись, Морд. Ты ведь знаешь, вы всегда желанные гости в нашем доме. Я выдохнул. Беллатрисе не было ещё и года. Она была второй из нашего круга детей, здоровой, живой, как будто воплощение самой жажды к жизни. Теодор, сын Тиберия, уже ходил годовалым мальчишкой, упрямым и похожим на отца своим внимательным взглядом. И каждый такой ребёнок напоминал мне о том, чего у меня больше не будет. Дети всегда были фоном этих встреч, кто-то хвастался успехами, кто-то с тревогой спрашивал про врачей, кто-то, как я, просто молчал, не в силах сказать ни слова. Я вспомнил, как был зол, когда Астория забеременела почти сразу после свадьбы. Казалось, это случайность, ошибка, которая перечеркнёт все планы. Но стоило взять на руки эту маленькую девочку, и всё исчезло, осталась только абсолютная, жгучая любовь. Теперь же, вместо неё только пустота, которую я безуспешно пытался залить виски и шумом бала. Я схватил ещё один стакан, прекрасно зная, что к полуночи окажусь на Косой, у той же самой шлюхи, куда выбирался периодически. Там, в тесной комнате над лавкой зелий, проще забывать и позволить себе хоть какое-то чувство, даже если оно грязное и никому не нужное. Но сейчас я был здесь, я стоял среди своих, и, может быть, однажды опять научусь жить или хотя бы играть в эту игру.

Малфой Менор, Уилтшир

24 декабря 1951 года

От лица Абраксаса Малфоя

Малфой-Менор не знал такого блеска с тех пор, как умерли родители. Я наблюдал за этим и наслаждался каждым мгновением. Всё, от цвета скатертей до музыки было организовано мной с той самой скрупулёзностью, на которую только способен настоящий Малфой. Это был мой бал, мой вечер, мой триумф. Всё было устроено так, как в детстве, когда мама устраивала эти легендарные рождественские вечера, собирая весь цвет чистокровного общества в нашем родовом доме. Теперь этот Менор вновь оживал, вновь становился сценой для лучших и это было только моей заслугой. Год в Париже повторялся во мне неожиданно приятно, словно длительное отступление в столице вкуса и интриг способно было облагородить даже то, что казалось уже погибшим. Никаких зелий плодородия, никаких лосьонов, никаких попыток вытянуть из природы то, чего в ней не было. С апреля, и особенно после союзного договора с Делакур, всё вдруг пошло по-другому. Том начал советоваться со мной почти во всём. Париж, связи, новые знакомства стало топливом для жизни после глухой скорби, которая превратила прошлый год в череду выкидышей и бесконечных похоронных дней в Меноре. Всё было иначе. Том был прав, Франция шла мне на пользу. Я видел теперь, глядя на Ребекку, в каком аду прожил. Сейчас я мог смотреть на неё иначе и на себя тоже. Я менялся, как только получил передышку, как только открылась возможность выйти из этого вечного траура. Том был прав и в другом, люди действительно вырастают, когда перестают думать о том, что их держит в прошлом. Я почти не возвращался к мыслям о Софи. Всё, что случилось, всё, что я когда-то ей сказал, теперь казалось далёким. Как и то, что Том спросил Мордекая в письме, не ранило меня больше. Да, я узнал, что она переспала с Мордекаем сразу после их брака. Я понял, что она была трофеем и для Тиберия, и, возможно, для других мужчин из нашего круга. Том был прав, её попробовали почти все. Именно поэтому он не трогал её. Она была грязной, она только и делала, что вытворяла, что хотела. Хотя я… Я был тем, кто отдал ей год жизни, кто впервые позволил себе признаться в чувствах. Никто, ни одна женщина не получала от меня ни слова признания за все мои двадцать четыре года до неё. Но я больше не думал о чувствах. Чувства — это для тех, кто не знает, как устроен порядок в настоящем мире. Я перевёл взгляд на Нотта. Этот, в своей вечной маске и не знал, как глубоко втянут в новую операцию Тома. Перуанский змееуст, которого Валериус привёз из Латинской Америки для Реддла, был не просто живым заказом для экспериментов. Это был изощрённый, очень тонкий ответ Мордекаю за его предательство. Только я и Том знали, в чём настоящий смысл этой доставки, только мы знали, почему Мордекая не было сегодня в Меноре. Ещё день-два и в «Пророке» появится запись о смерти Виолетты Лестрейндж. Я мог бы сказать, что виноваты обстоятельства, но это было бы ложью. Ведь это я и Долохов помогли Виолетте заболеть Драконьей оспой. Смерть Виолетты — событие эпохальное, но никто в этом зале даже не подозревал, как оно спланировано. Менор сегодня сиял, и этот блеск был моей наградой. Всё было сделано выверено. И я прекрасно понимал, через что пройдёт Мордекай, когда теряет матрону дома. Наша с ним дружба рассыпалась в том письме. Он врал, не сказал мне, хотя у него на это было не меньше года, что использовал её в рот для удовлетворения, наплевав на то, что мы дружили всю жизнь. Что ж, Том был в своём праве и дал право на месть и мне. Было что-то странное в моём удовлетворении этим знанием. Я поднял бокал, когда ко мне подошёл Розье. За последний год он стал ещё тоньше, почти прозрачным. Он сказал буднично: — Мне нужны шкуры бумсланга до конца недели. Многие в этом году решили встретить Новый год в новых масках. Будто война закончилась не шесть лет назад, а шестнадцать. Я усмехнулся и кивнул. Теперь я временно вёл и поставки для лавки Розье, вытягивая из Парижа то, что мог, а Эйвери доставал остальное, чтобы восполнить отсутствие Валериуса. С Валериусом вышло печально. Его дочь… нет, я не чувствовал жалости. Два выкидыша я уже пережил, и для меня это не было потерей, которую невозможно пережить. Я внимательно следил за ритмом бала, за кругами, которые формировались вокруг меня. Северин Розье чуть склонился ко мне, как будто хотел, чтобы никто лишний не услышал наш разговор. — Том не передавал мне ничего? — спросил он тихо, почти шёпотом, но с тем особым нажимом, который выдавал, что вопрос важен и за ним стоит нечто большее, чем обычный обмен информацией. Я чуть поднял бровь, позволяя себе короткую паузу, чтобы показать, что не привык, когда за моей спиной обсуждают дела с Реддлом. Всё, что должно было дойти до Розье, обычно шло через меня и любая попытка миновать этот порядок воспринималась мною как личное оскорбление или, по меньшей мере, вызов моему положению в круге. — Нет, а должен был? — спросил я так же тихо, чуть подчеркивая формальность тона. Северин открыл рот, собираясь, по всей видимости, уточнить, но тут к нам почти вплотную подошла Вальбурга Блэк. Я с самого начала видел, как она скользила по залу с острым, хищным взглядом, почти не отвлекаясь на светскую болтовню, в поисках с кем обсудить дела, которые действительно имеют для неё значение. — С наступающим! — произнесла она бодро, с этой своей резкой манерой. — Северин, ты уже сварил новую порцию? Я бы хотела закупиться, — добавила она, явно не намереваясь терять время на пустые разговоры. Я едва не закатил глаза. Ещё одна ведьма из круга, для которой все эти зелья были единственным шансом удержаться в гонке за продолжением рода. Казалось, весь зал сейчас был под властью страха бесплодия, зелья зачатия расходились быстрее вина, и в этом был свой ироничный смысл. Да, они пили, веселились, танцевали, но в перерывах между танцами сговаривались о рецептах, ингредиентах, дозировках. Я хотел было съязвить и предложить Вальбурге Амортенцию, которую посоветовал мне Том ещё в марте, этот концентрат влюблённости, что может быть эффективнее всех эликсиров вместе взятых. Но тут во мне что-то шевельнулось. Во-первых, сам я ещё не воспользовался этим средством. Я пока не мог представить, что вернусь к Ребекке, свяжу с ней себя ребёнком и вновь погружусь обратно в этот круговорот боли и утрат, который сейчас казался мне чуждым. Во-вторых, я отлично понимал, что Вальбурге не поможет ни одно зелье, пока она связана с Орионом. Они слишком близко по крови, это был слишком тяжело идущий союз. Здесь дело не только в магии, тут сама судьба, кажется, не даёт им продолжения. Поэтому я лишь кивнул Северину, слегка приподняв подбородок в знак, что разговор ещё не окончен и к нему нужно будет вернуться позже, без посторонних ушей. Розье понимающе кивнул в ответ, его взгляд задержался на мне чуть дольше обычного. Вальбурга тут же переключила внимание на Северина, начав расспрашивать о компонентах, поставках, о чём-то, что в этот момент перестало меня интересовать. Я сделал шаг назад, позволяя им говорить, и скользнул взглядом по залу, выискивая других знакомых, как повод для развлечения. Я заметил Грегори Гойла, стоявшего чуть в стороне, в тени колонны, с его сестрой Шарлоттой, что была на последнем году обучения в Хогвартсе. Девочка была шатенка, довольно симпатичная, живые глаза, почти не испорченные той жёсткой иронией, что была у большинства девушек в зале. Я решительно пошёл в их сторону, оставляя за спиной Розье с Блэк, зная, что любой важный разговор с Северином мы обязательно продолжим позже. Сейчас же было важно одно, узнать как проходит вечер у очаровательной мисс Гойл, что в скором времени станет мадам Лестрейндж. Но пока ещё не стала, можно было бы попробовать отплатить другу детства его же монетой.

Малфой Менор, Уилтшир

24 декабря 1951 года

От лица Северина Розье

Малфой Менор в этот вечер блистал как в лучшие годы, словно магия, что долгие сезоны спала под пеплом старых трагедий, внезапно вырвалась наружу, облепив стены светом, зеркалами и ароматом корицы, смешанной с парижским мускусом. Все и всё было на своих местах, кроме одного. Его. Я не видел Тома вживую уже больше года. С тех пор, как он уехал в Египет, а потом, по слухам, осел в России, всё моё общение с ним свелось к холодным, деловым письмам через Малфоя. Они приходили реже, чем мне бы хотелось, и всегда были написаны в том ровном, почти отстранённом стиле, которым он пользовался только тогда, когда хотел держать дистанцию. Ни одного лишнего слова. У меня до сих пор хранилась фотография с последнего клуба Слизней, сделанная ещё в 43-м. Там он был другим. Помоложе, резче, будто бы живее. Тогда мне казалось, что весь зал слушал его не ушами, а кожей, настолько он был полон силы. Теперь всё, что осталось — это сухой почерк и переданные распоряжения по транспорту ингредиентов. А я ждал. Не писем. Его. Потому что, как бы я ни хотел это отрицать, один чёртов поцелуй, произошедший в моей лавке, как ошибка, как прорыв, не давал мне покоя до сих пор. Особенно в такие вечера, когда зал полон пар и семей, когда даже горе на лицах и в глазах становится отражением жизни. А моя жизнь… всё это время оставалась стерильной, безответной. Никто не задерживался рядом. Ни один из тех, кого я выбирал, не мог остаться и я не мог позволить им. После того, как Уизли исчез с полной потерей памяти, подхватив с собой какую-то маглу, мои подмастерья менялись ещё чаще. Один хуже другого. Всё, чего они хотели — попасть в спальню, а не в лабораторию. Все эти девицы с выученными фразами и вырезами в платьях, мечтавшие стать «миссис Розье» до того, как научатся отличать настойку бородавочной жабы от эссенции дикого кровоцвета. А тем временем заказы множились. Волшебники, пережившие войну, старели быстрее, а их жёны требовали всё более изысканных зелий от стимуляторов памяти до отвары «для сохранения привлекательности». Меня не хватало и я больше не справлялся. Мне был нужен подмастерье. Человек, которому можно доверить не только котёл, но и склад. Руки, голова, дисциплина. Всё то, чего у меня не было рядом. И всё же больше, чем человек, мне нужен был Том. Не только как поставщик редких ингредиентов или лидер круга. Мне нужен был он сам. Как точка отсчёта. Как сила, к которой можно прижаться спиной. Я знал, что Реддл не появится на этом балу. Но каждый, кто хоть раз работал с ним по-настоящему, знал, если он не появляется лично, он всегда появляется в лице соратников. Раньше для меня это был Валериус, но теперь это был Абраксас. И я не хотел просить через Малфоя, но другого выхода не оставалось. Валериус всё ещё в скорби. Его потеря, смерть дочери, горе Астории превратили некогда грозного, циничного мага в тень. А с тенью не договоришься. Я заметил Абраксаса у лестницы. Он разговаривал с Гойлом, их головы были чуть склонены друг к другу, шампанское блестело в бокалах. Его лицо было более открытым, чем обычно, вероятно, из-за шампанского, или из-за осознания того, что бал действительно удался. Я наблюдал за ним, пока он не поднял взгляд и не поймал мой. Я кивнул, без нужды в лишних словах, допил вино, выдохнул и направился к нему без спешки.