Уроборос

Квартира на Чистопрудном бульваре, Москва, СССР

1 ноября 1951 года

От лица Софи Сентвен

Я выдохнула, как будто из меня выбили воздух. Вчерашняя ночь была настолько странной, что я не могла решить, что в ней было реальностью, а что следствием усталости и эмоционального истощения. Но он действительно поцеловал меня. Его губы, его руки, его голос были слишком живым, слишком ощутимым, чтобы можно было списать на сон. Я могла бы убедить себя в чём угодно, если бы не знала, как он смотрел на меня. А потом он сравнил меня с частью своей души. Я не знала, смеяться или кричать. Для него всё магия. Любовь, боль, привязанность сводится к силам, ядрам, крестражам. Ни одного человеческого слова, ни одного человеческого объяснения. Он называл это «связью». Но если всё это просто магия, если всё, что я чувствую, не моё, а навязанное им, тогда кто я вообще? Я провела ладонью по лицу, пытаясь собраться, и подошла к окну. Москва встретила меня свинцовым небом и снегом, который падал медленно и вязко. Всё было неподвижным, как будто застывшим. Я обхватила себя руками, чувствуя, как на плечах еще сохранялось тепло одеяла, где полчаса назад лежал он. Его дыхание, тяжёлое и ровное, буквально мешало мне заснуть. Я не могла избавиться от ощущения, что это продолжение власти, той самой, которую он отстаивал и в словах, и в поступках. И теперь, даже когда его не было, воздух оставался им насыщен. — Вставай. И приведи себя в порядок. А я пока забью окна, — прозвучало за спиной. Я вздрогнула. Комната была пуста, я ведь была уверена, что одна. Сердце ударило в груди с такой силой, будто я только что упала с высоты. Я медленно обернулась. Он стоял у двери, будто вырос из воздуха. Ни следа напряжения, только спокойствие, то самое ледяное спокойствие, которое всегда предшествовало буре. Я смотрела на него, пытаясь понять, как можно было меняться за одну ночь так сильно. — Ты слышала, что я сказал? — его голос был спокоен, но в нём слышалось предупреждение. — На окнах будут доски. Я не намерен больше рисковать. — Рисковать чем? — спросила я, всё ещё не двигаясь с места. — Магией. Я не собираюсь терять свою магию из-за твоей очередной попытки убежать. — Ответил он. — Мерлин, Том… — выдохнула я, не зная, смеюсь или задыхаюсь. — Ты даже не понимаешь, как ты это говоришь. Он чуть склонил голову. — Я понимаю. Гораздо лучше, чем ты думаешь. Он прошёл мимо меня к окну, приподнял штору и посмотрел наружу. Его отражение в стекле казалось почти призрачным, как будто он стоял между своим, магическим миром, и этим, холодным и советским. — Ты остаёшься здесь, — сказал он негромко, не оборачиваясь. — Пока я не решу иначе. Я хотела возразить, но не смогла. Всё во мне кипело, но где-то в глубине я понимала, что спорить сейчас бессмысленно. Я молча уставилась на его спину. Он выглядел почти чужим, но в этом холоде всё ещё было что-то знакомое. Что-то, что притягивало, несмотря на всё, что я о нём знала. И тогда я вновь подумала, может быть, он и прав. Может, действительно, это не чувства, а магия. Древняя, тёмная, безразличная к тому, кто в ней горит. Я смотрела на него, всё ещё не в силах привыкнуть к тому, что он теперь был здесь, в этой комнате, и всё выглядело будто бы почти обыденно. Рубашка, домашние брюки, запах свежести после душа и едва уловимый аромат лосьона для волос. На какое-то мгновение мне показалось, что передо мной вовсе не тот самый Том Реддл, которого я знала, холодный, монументальный, контролирующий, с чертами лица, высеченными словно из камня, глазами, в которых вчера еще бурлила опасная смесь желания и ненависти. Сейчас в его взгляде была упрямая решимость. Я сжала сорочку в руках, словно это могло защитить меня от его взгляда и от этого странного чувства собственного бессилия. Казалось, что вчерашние объятия, его поцелуй, разговоры о магии и его признание в убийстве растворились в воздухе, будто бы этого и не было. Оставалась только бытовая рутина и непреодолимое напряжение, что держало нас в одной комнате. — Я не собираюсь сбегать, да и куда я пойду? — выдохнула я, стараясь говорить спокойно, но мой голос всё равно звучал слишком тихо, едва слышно. — Даже к тому болгарину, что вчера пригласил тебя к себе, если я надоем, — сказал он холодно, и в этом голосе не было ни привычного презрения, ни явной ревности, только та же решимость держать всё под контролем. Но и нотка собственничества, теперь я слышала её ясно, отчётливо, и это заставило меня на мгновение прищуриться. Я выдохнула, встала и повернулась к шкафу, чувствуя, как внутри у меня всё сжимается от нежелания снова вступать в бессмысленный спор. Мне было важно не терять самообладание. Я слышала, как он двинулся следом за мной, подошёл вплотную, и теперь я почти физически ощущала его присутствие, разницу в росте, его тёплое дыхание где-то у виска. Я инстинктивно сжалась, но не отстранилась, не позволила себе ни шага назад. — Если ты слышал эту часть, значит, слышал и то, что я ему ответила, — проговорила я вслух, стараясь, чтобы голос не дрожал. Я не оборачивалась, перебирая вешалки с вещами, как будто это обычное утро, и ничего не случилось. Не знаю, чего я ждала, чтобы он подтвердил, что услышал всё или чтобы отступил наконец. — Я слышал, — его голос был глухим, приглушённым. — Но слышать не то же самое, что поверить. Он поставил ладонь на крышку шкафа, будто отмечая границу, не давая мне уйти, и это простое движение, его рука, его запах, близость, будто бы сжимали меня в кольцо. Я делала вид, что собираюсь выбрать рубашку и брюки, вытягивала их чуть быстрее, чем нужно, но в действительности мне просто нужно было что-то делать руками, чтобы не сорваться и не сказать слишком многого. — Сиди здесь, как и сидела, — сказал он, и голос его был уверенным. — Мне нужно будет пробыть здесь до конца года. Он не отступал, и я чувствовала его предплечье у самого лица. Я схватила с полки полотенце и ощутила, как он всё ещё стоит за спиной, не двигаясь, и мне пришлось пройти почти вплотную к нему, чтобы выйти из зоны его власти. И всё же я не побежала в ванную, как сделала бы ещё год назад. Я шла спокойно, чувствуя, что с каждым шагом возвращаю себе контроль над собой, пусть даже только на короткое утро в Москве, среди холода и этой странной, тяжёлой любви, которую он так упорно не называл своим именем.

***

Я вышла из ванной, волосы мокрые, на плечах только полотенце, и увидела, что он стоял прямо посреди коридора с досками в одной руке, молотком в другой. Вид у него был такой, будто он собрался строить баррикады, а не делать очередной ритуал по защите квартиры. Я остолбенела, потому что за всю жизнь не видела ничего более абсурдного и тревожного одновременно: Том Реддл, Волдеморт, заколачивает окна в московской квартире. Где, черт возьми, он вообще достал эти доски? Вчера ещё их не было. Наверное, если смог найти для меня шубу за годовую заплату министра, то и доски отыскал бы без труда. Я замерла у дверей, и все тело внутри будто напряглось в ожидании чего-то катастрофического. Он посмотрел на меня скользящим взглядом, ни на секунду не задержавшись, будто я для него сейчас всего лишь помеха между задачей и инструментом. И, не сказав ни слова, прошёл мимо меня в мою комнату. Я бросилась за ним, мокрая, босая, полотенце едва держалось. Он колотил по раме с такой силой, что казалось, дерево не выдержит, а стекло посыпется мелкой крошкой. Свет в комнате и так был тусклый, теперь же, когда окна начали исчезать за глухими досками, стало и вовсе словно в погребе. Я почувствовала себя не просто взаперти, а будто бы в клетке, которую сооружали в спешке, чтобы спрятать что-то слишком ценное или слишком опасное. Я, задыхаясь от злости и бессилия, влетела на кухню. Там тоже всё уже было готово к осаде. В окно, через которое ещё вчера было видно двор и соседей, теперь смотрел только массив дерева. Вдох-выдох. Паника поднималась внутри, будто холодная волна, то спокойствие до душа испарялось. Я бросилась обратно в свою комнату и при каждом его ударе я чувствовала, как во мне нарастает отчаяние. — Том! Очнись ты, Мерлин всемогущий! Я не стану прыгать из окна, потому что ты меня поцеловал! — выкрикнула я, прорываясь ближе, пытаясь стать между ним и окном, но он продолжал работать, не замечая ни моего крика, ни моего присутствия. Он остановился, только когда молоток оказался буквально в нескольких сантиметрах от моего лица. Я стояла с распахнутыми глазами, в одной руке держала полотенце, в другой грудь, чтобы не опозориться ещё больше. — Повтори, — сказал он, зловеще шипя, не убирая молотка. Я попыталась заговорить, но слова путались, голос сорвался: — Я… то есть, это, это всё не имеет значения! — выпалила я, ощущая, как щеки горят от унижения и страха, а ещё от глупого, не вовремя проснувшегося чувства жара. Он поднял бровь, его глаза были ледяные. — Я имею в виду, что… — начала я, но он перебил, голос был жестким и резким, как треск дерева: — Я ведь предупредил, чтобы ты не смела использовать это как манипуляцию. — В его интонации сквозила настоящая злость. Я подняла руки ладонями вверх, показывая, что сдаюсь, что не враг. Но это был жест беспомощности, а не согласия. Меня трясло от злости и бессилия. — Том, ты реагируешь слишком остро! Ты заколачиваешь окна, это… это ненормально! — воскликнула я, собирая всю решимость, чтобы говорить с ним как с человеком, а не как с монстром, который сейчас превратит мою комнату в темницу. Я вспомнила, как угрожал мне подвалами в Остерли, и вот возмездие пришло за мной. Он посмотрел на меня так, будто хотел прожечь до костей, а потом проговорил медленно, но от этого его слова стали только опаснее: — Ненормально это то, что ты с чего-то взяла, что я должен тебе доверять. Я говорю тебе, Сентвен, связь между моей магией в тебе и моим ядром существует. — Он показал на окно, на доски, на всю эту новую клетку, что строил вокруг меня. — Это не прихоть, а необходимость, после всего, что я увидел, на что ты способна. Я вскинула руки в отчаянии, понимая, что всё объяснить словами не получится, что сейчас мои аргументы для него просто воздух. — Хорошо! Том! Связь действительно есть! — выкрикнула я, сдавшись, хотя в глубине души, честно, не верила ни в какую магическую связь, ни в пророчества, ни в его рассудительность. Я ощущала только его одержимость, его страх потерять контроль, и свою, такую же болезненную, нужду в свободе. Он грубо отодвинул меня, даже не посмотрев на то, что я, по сути, стою перед ним почти обнажённая. И тут же, не сказав ни слова в ответ, он вновь размахнулся молотком и вогнал очередной гвоздь в дерево, ещё раз подчеркивая, что его слово здесь закон, и выбора у меня нет. Я выдохнула и, не выдержав, сдёрнула с себя полотенце, ударив его по спине, разозлённая и бессильная, оставаясь полностью обнажённой на этом проклятом полу. Пусть видит, к чему довёл. Пусть знает, что все эти доски не больше, чем новая клетка, а я всё равно останусь собой, даже если он заколотит все окна мира. Он резко обернулся, после того, как полотенце с глухим хлопком ударило его по спине. На мгновение повисла тишина, в которой я слышала только собственное дыхание. Том замер, молоток все еще был сжат в его руке, доска под тяжестью гвоздей дрожала от последнего удара. Его взгляд встретился с моим, и я, прикрывая грудь, ощущала, как кожа покрывается мурашками не только от холода, но и от напряжения, что повисло между нами. — Я не сбегу, — сказала я уже тише, но гораздо более ясно и прямо, чем минуту назад. — Услышь меня, Том. Я не планирую устраивать побег, не хочу быть беглянкой. Да, я ревновала к этой чертовой русской кукле. Ты болтал с ней весь вечер, а я сидела рядом, чувствуя себя пустым местом. Да, я вспылила из-за развода с Мордекаем, и да, я до сих пор зла, что стала частью какого‑то твоего механизма, оставишь без денег. Но я не сбегу! Не сейчас. Не после всего того, что было. Мы пережили пирамиду, ужились в Каире, прожили два месяца в относительном покое здесь! Значит, можем держаться рядом друг с другом. С ревностью, что ж, ты сам говоришь о связи. Значит, должен понимать! На меня всё это действует вот так! Я не могу видеть, как ты смотришь на других, как позволяешь себе быть таким для кого-то ещё! Я уже почти кричала, руки жестикулировали в воздухе, но я не пыталась себя сдержать. Это было честно, это было острее и важнее любого другого разговора между нами. — Ревность — это чувства, — произнёс он, и я уловила, как на щеках проступил слабый румянец, почти незаметный, если бы не его вечная бледность. — Они бесполезны, Сентвен, — добавил он, отворачиваясь. — Или собственничество, Том! — выпалила я, не уступая ему в интонации, хотя голос уже срывался. — Как у тебя! Ты ведь сам злишься из-за других! Ты только вчера говорил о своей целостности. Я хочу того же. Я хочу знать, что у тебя нет этого желания раздать себя всему миру, быть доступным для всех, кого встретишь на очередной вечеринке, в театре, в архиве. Он опустил молоток, развернулся, глядя на меня через плечо, взгляд стал хмурее. — Собственничество? — повторил он, будто пробуя это слово на вкус. — Я не хочу разбираться с проблемами, которые начинают возникать всякий раз, когда кто‑то оказывается рядом с тобой дольше, чем на час. — Его голос звучал сурово. — Это не про чувства. Это про порядок. Про то, чтобы всё было под контролем. Если я отпущу хоть одну нить, всё посыплется. — Нет у меня никого поблизости уже два месяца, Том, — сказала я, ровно, без истерики. — Ни барменов, ни соседей, ни друзей. Ты это прекрасно знаешь. Всё это время мы были только вдвоём. Я не бежала, не искала других. И если мне станет слишком одиноко здесь, я скажу тебе, хорошо? Он стоял, не отвечая сразу, как будто обдумывая мои слова, взвешивая их. Затем чуть опустил взгляд, посмотрел на мою грудь, но тут же отвёл глаза, в этом не было ничего, кроме холодной сдержанности, почти равнодушия. — Хорошо бы, — коротко произнёс он, и вновь взялся за молоток, будто этим жестом хотел отгородиться от эмоций и мыслей, которыми мы только что обменялись. Я закатила глаза, не сказав больше ни слова, прошла к шкафу, натянула поверх халат, и села на кровать, укрываясь одеялом. Доски глухо стучали по стеклу, а в комнате воцарилась темнота, но в груди впервые за долгое время горела слабая, упрямая искра. Я высказалась, я стояла за себя, и теперь этот бой, возможно, был не проигран окончательно.

***

В какой-то момент я услышала, как молоток опустился на пол. Том шагнул к выключателю и включил верхний свет. Его взгляд скользнул по новым заколоченным окнам, по неровным доскам, по моему лицу, которое я не скрыла, но и не повернула к нему полностью. Он ничего не сказал, даже не вздохнул. Лишь коротко задержался в дверях, посмотрел поверх плеча, словно убеждаясь, что я не пытаюсь сбежать, и медленно вышел, аккуратно закрыв за собой дверь. Вот тебе и поцелуй Лорда Волдеморта, подумала я, тяжело выдохнув. Смешно, что эта мысль была одновременно и упрёком, и странным оправданием для меня самой. А ты, Сентвен, тоже хороша! Стонешь ему в рот, когда он засасывает тебя. Это с какого черта вообще? Когда? Почему? Я уже не знала, что хуже, что он целует меня, как одержимый, или что я отвечаю на это так, будто ничего другого мне и не нужно. Да, конечно, он тебе ничего не обещал. Да, он говорил, что всё это магия, что я для него всего лишь сосуд для утерянной части его силы, что он тянется ко мне потому что так устроена его природа. Не любовь, не страсть, не даже привязанность, а некая связь. И всё равно я не могла себя остановить. Ревновала к этим русским куклам, к тому, как он разговаривает с другими, как смотрит, как планирует свою игру. Бесило до дрожи, что в его жизни всегда есть место плану, а у меня вечное чувство, что я в этом плане могу быть выброшена в любой момент. Я выругалась тихо, едва слышно. Это всё ерунда. Ты должна быть сильной, Сентвен. Нужно не плакать, не рваться на стены, а думать. Если Том уверен, что вся эта история про магическую связь, а не про что-то человеческое, значит, мне нужно найти доказательства. Или опровергнуть его уверенность. Где-то в мире, в магических анналах, в хрониках, должны быть описаны похожие случаи, когда одна магия делится между людьми. Может, у кого-то ещё бывало такое, что часть силы переходит в другого, возникает эта странная тяга, необъяснимая, мучительная. Может быть, у меня получится понять, откуда эта ниточка и куда она тянется.

***

Три дня пролетели, будто их не было вовсе или, скорее, будто я была не собой, а героиней чьей-то дурной пьесы. Всё это время я не выходила из комнаты, если слышала его шаги на кухне или в коридоре. Почти не ела, в ванную бегала быстро, не давая себе шанса столкнуться взглядом. Домашние дела: уборка, стирка, даже готовка были оставлены. Пусть знает, если забирает у меня свет и воздух, не будет и покоя. Я не домовик ему больше, не стану подчиняться. Записи по невербальной и беспалочковой магии лежали кучей на столе, аккуратные, переписанные до боли в пальцах. Я закончила с ними, вывела все формулы, все заметки. И вот, решившись, собралась и вышла из комнаты. Нужно было наконец проговорить то, ради чего три дня пыталась успокоить себя и разложить мысли по полкам. Было рано. Я знала, что он уже встал. В этой квартире мы научились слышать друг друга сквозь стены, как звери на одной территории. Я вошла на кухню, в брюках и в рубашке, собранная, готовая к выходу на бой. Он уже сидел за столом, читал какую-то толстую книгу на русском, держа её одной рукой на самом краю стола. Кофе уже был им заварен. Я потянулась к турке, чтобы налить себе кружку почти машинально. — Это кофе не для тебя, — сказал он вдруг, и его голос, спокойный и ледяной, заставил меня вздрогнуть, будто бы я нарушила какой-то тайный ритуал. Мы и раньше переживали такие дни молчания, но теперь даже этот короткий выпад был острее. Я поставила кружку обратно, зажгла газ, поставила чайник. Пусть будет чай. Я села напротив. Он даже не взглянул, глаза скользили по страницам, будто я была невидимкой. — Сегодня я пойду в библиотеку, — сказала я наконец, выдавливая из себя ровный, спокойный голос. — Мне нужно продолжить работу. Он не поднял глаз. — Не пойдешь, — произнёс он так буднично, что казалось, что это не приказ, а погодный прогноз. Я сжала губы, но не дала себе сорваться. — Мне нужно найти материалы про медальон и механизм превращения его в темпоральный ключ, — сказала я, тщательно подбирая слова, чтобы не дать понять, что моя цель совсем иная. Всё это было правдой, но не всей правдой. Я искала сведения не только о медальоне, я хотела узнать, бывали ли случаи связи между волшебниками. Но с ним нельзя было играть в намёки и формулировки, если он унюхает подвох, то всё пропало. Он наконец оторвался от книги, его взгляд был долгим и внимательным, словно он разглядывал меня заново. — Забавно, что ты вспомнила об этом только сейчас, спустя год в странствии и трёх суток затворничества. — Его голос был ровный, но в глазах темнела подозрительность. — И как я должен доверять тебе, если ты уже солгала? Ты ведь обещала, что скажешь мне, если не сможешь больше сидеть в четырёх стенах. А теперь вдруг медальон? Я подняла брови, постаралась выглядеть спокойной. Его паранойя… он слишком много думал. Но вслух я сказала: — Ты же понимаешь, что даже если я найду что-то о превращении предметов в такие ключи, я всё равно не смогу повторить это здесь. Ни в этой стране, ни без палочки, — попыталась убедить его, не давая себя поймать на лжи. Всё было построено на правде, но не на всей правде. Как он и учил. Он не улыбнулся, не расслабился, наоборот, только сузил глаза. — Не поэтому ли ты так усердно изучала беспалочковую магию, София? — спросил он почти ласково, и в этом тоне чувствовалась угроза. Я усмехнулась, чуть опустила глаза. Ну уж нет, в этот раз не угадал. — Я решила учиться не для побега, а чтобы перестать быть чертовым сквибом. Когда мы уедем отсюда, я наконец смогу быть полноценной ведьмой и без твоей палочки, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ты не сквиб. В тебе моя магия. Это противоречит друг другу. С палочкой или без, ты всё равно уже не станешь «полноценной», не после того, как твоя магия появилась через меня. И последнее, Сентвен, твои выражения… сваливают... Я усмехнулась и перебила его, вспомнив наш старый спор о моём языке. Всё по кругу. — Сено или мусор, я помню, — бросила я и, удерживая голос в равновесии, добавила: — Но ты же прекрасно понимаешь, что даже если я что-то найду, я не смогу реализовать это здесь. Ни сейчас, ни когда бы то ни было. Он посмотрел на меня ещё дольше, с тем самым взглядом, который превращал даже простое желание выйти на улицу в поле боя. — Ты не сможешь, — медленно произнёс он, — не потому что не в силах, а потому что в Москве ты не найдёшь этих знаний. И ещё потому, что ты ищешь это только ради того, чтобы сбежать от меня. Его глаза были темны, и в них не было ни капли доверия. Я закатила глаза, прекрасно понимая, что спорить сейчас бесполезно. Всё это очередная попытка показать, кто здесь устанавливает правила. Значит, снова бойкот, снова тишина и пассивное сопротивление, если не хуже. Я развернулась, собираясь уйти из кухни, не дав ему ни капли эмоций, но не успела сделать и пары шагов, как услышала его голос в спину: — Ты не готовишь и не убираешься уже три дня, Сентвен. Я ведь говорил тебе, ты остаёшься здесь на моих условиях. Ты забыла, что входит в твои обязанности, раз уж я обеспечиваю твое содержание? — голос звучал почти лениво, но за этой ленцой чувствовалась привычная сталь. Я остановилась резко, почти споткнувшись о свои собственные мысли. Как он посмел?! После всего, что было, после его сцен и постоянных подозрений, после поцелуя, после того, как он заколотил мне свет и он ещё смеет напоминать мне о моём месте?! Кровь прилила к щекам, но я подавила злость. Вместо ответа я подошла к плите, схватила турку с остатками кофе, и небрежно, почти вызывающе, плеснула ему в кружку, слишком громко, чтобы не заметить демонстрации. — Что ещё, милорд? Может, бельё тебе постирать? Или ботинки начистить? — бросила я с откровенной язвительностью, глядя ему прямо в глаза через стол. — Или, быть может, сразу завести себе табличку на двери: «Домовик. Собственность Волдеморта»? Он отодвинул кофе в сторону так резко, что чуть не пролил, поднял свою книгу, сдвинул стул, собираясь выйти из кухни, не потрудившись ни бросить взгляд, ни дать мне ответ. Я почувствовала, как во мне закипает раздражение, смешанное с отчаянием. Всё внутри жгло. — Нет уж, нет, Реддл! — выкрикнула я чуть громче, чем собиралась, и мой голос прозвучал в кухне непривычно остро. — Ответь мне, что ещё?! Чего тебе ещё нужно, чтобы я, по‑твоему, выполняла свою роль?! Может, мне и дальше терпеть этот холод и тьму, что ты нагнал в эту квартиру, молча разливать тебе кофе и стирать твои проклятые носки? — Я шагнула вперёд, не давая ему уйти, отрезая путь к двери собственным телом. Вдох и я почувствовала, как внутри что‑то лопается. Вся злость, обида, недосказанность, всё вышло наружу в одном рывке: — Или, может, тебе этого недостаточно? Ты хочешь ещё поцелуев? — я рассмеялась глухо, сорванно. — Может, тебе надо, чтобы я наконец переспала с тобой? — Я потянулась к пуговицам на рубашке, торопливо расстёгивая их одну за другой, не столько для него, сколько из желания довести это до предела, показать, что я не игрушка, я человек, и если он хочет войны, он её получит. — Вот, смотри! — процедила я сквозь зубы, глядя ему в лицо, сама дрожа от волнения и внутреннего холода. — Что мне ещё сделать, Реддл?! Скажи прямо! Я стояла перед ним, рубашка уже была распахнута, холод пронизывал тело, но я держала взгляд, несмотря на унижение, несмотря на трясущиеся руки. Том задержал взгляд на мне, его лицо застыло. Он смотрел на меня так, будто впервые видел женщину. Словно всё происходящее между нами вышло за рамки его планов и контроля. Он сделал шаг в мою сторону. Я не успела среагировать иначе, как только прижаться спиной к холодной стене, оказавшись в узком промежутке между дверью и стеной. Я вдруг осознала, что ни злость, ни даже демонстративная обнажённость не могут остановить его, если он примет решение. Ни одно моё слово, ни один выпад, ни даже пощечина не имели той власти, которая теперь была в его руках. Он приблизился на такую дистанцию, что я могла различить запах свежей стирки и смесь мёда, воска и ночного холода. — Ты думаешь, мне нужна только покорность? — спросил он тихо. — Ты по‑прежнему уверена, что я жду только услужливости и подчинения? Я не ответила, едва сдерживая дрожь, а он стоял так близко, что не пришлось бы даже тянуться, чтобы коснуться его лица, но он не тронул меня. Будто нарочно, будто испытывал меня на прочность. — Если бы мне была нужна только покорность, — продолжал он, — я бы давно нашёл её. Его голос стал тише, он наклонился, и его дыхание ощутимо коснулось моей шеи. Меня бросило в дрожь. Сердце билось где-то в горле. — Не строй из себя жертву, — прошептал он, почти касаясь губами моего уха. — Ты для меня не служанка и не игрушка. Но ты не выйдешь отсюда, пока не докажешь, что можешь быть кем-то большим, чем проблемой, которую надо решать. Я дал тебе крышу, возможность выбраться из той тьмы, где ты была готова погибнуть. Я хочу увидеть, на что ты способна, когда перестанешь прятаться. Когда перестанешь защищаться и начнёшь действовать. Когда не убежишь, а останешься. Я смотрела на него, вжимаясь в стену, и ощущала в животе смесь страха, дикого напряжения и уважения к этой прямоте, к звериной честности, которую я видела только в нём. Его взгляд был прожигающе холоден. Мои руки дрожали, но я не опустила глаза. Я дёрнулась к нему, резко сократив остатки дистанции, вцепилась пальцами в его голову, притянула его лицо к своему и поцеловала его. Поцеловала жадно, со всей злостью, со всем унижением, со всем отчаянием. Моё тело прижалось к нему, и я чувствовала его рубашку на своей обнажённой груди, чувствовала, как по спине бегут мурашки от этого чужого, пугающего и такого знакомого тепла. Он не ответил, будто застыв, как тогда, в особняке Малфоев два года назад, когда я впервые осмелилась прикоснуться к нему. Но когда я начала углублять поцелуй, он аккуратно отстранил меня за плечи, его руки были крепкими, но в этом движении не было грубости. Он смотрел мне в глаза, долго, внимательно, вглядываясь будто бы глубже, чем обычно. — Достаточно, — произнёс он глухо, всё ещё удерживая мои плечи, но уже не позволяя мне вновь приблизиться. Я сделала шаг назад, прикрыла руками распахнутую рубашку, не почувствовав ни стыда, ни страха.

Квартира на Чистопрудном бульваре, Москва, СССР

3 ноября 1951 года

От лица Тома Реддла

Все, что происходило между нами эти три дня, можно было назвать войной, но это была война, от которой я отвык за последние месяцы. Не фронтальное сражение, не дуэль амбиций, а холодная, изматывающая осада. Софи не ушла из квартиры, но ушла внутрь себя, и за этот панцирь я не мог пробиться, а каждый мой шаг только отталкивал её дальше. Я знал эту её привычку уходить в себя, замыкаться, дожидаться, когда давление стихнет. Но теперь это было опаснее, чем когда-либо прежде. Я видел, как она выжидает, как сдержанно двигается по дому, не встречаясь со мной взглядами, словно она обречённая на медленное, тихое затухание. Я знал, что если сейчас дать ей ускользнуть из зоны контакта, не вернуть назад, всё то, что выстроилось между нами рухнет окончательно. Она заговорила о медальоне, о библиотеке, подкинула в разговор исследование времени. Это был сигнал, что её мысли вновь обращены к бегству. Я прочитал это так, как всегда читал её интонации. Она собиралась действовать. В этот раз я должен был пресечь это на корню, рисковать было нельзя. Не после того, как в этот город уже приходила смерть. И всё же, что было хуже? Её безмолвный бойкот или те мгновения, когда она давила на меня физически? Даже сейчас, в этой кухне она стояла передо мной в одной рубашке, с растрёпанными волосами и голой кожей, я ощущал всё то, что не позволял себе испытывать никогда: желание, злость, голод, отголоски бессонной ночи. Я вспомнил, как выглядела она в зелёном платье, ревность, поцелуй и разговоры после, и самое неприятное — ночь в одной постели. Каждый раз, когда я позволял себе слабость, что-то в системе давало трещину. Я заколотил окна потому, что иначе было нельзя. Слишком близко была опасность. Её побеги, её демонстративное упрямство я уже видел, и цена риска стала слишком высока. Я больше не мог позволить, чтобы на неё кто-то наложил руки, будь то оборотень, убийца, или даже она сама, ведомая очередным импульсом или отчаянием. Моя магия в ней, и если я чего-то боюсь, то только потерять контроль над этим. Я не мог позволить себе ошибку, не после того, как понял, что между нами связь волшебника и его собственного творения. — Если тебе нужна библиотека, — сказал я наконец, стараясь не смотреть на её обнажённую грудь, — мы пойдём вместе. Мне нужно туда и уже давно. Но, София, если хочешь вернуть доверие, вернись к исследованию времени, а не к очередным попыткам сбежать с медальоном или без. В начале января мне нужно будет ехать в Ленинград. Там находится магическая часть русских, и есть библиотека, где хранятся те книги, которые мне нужны. Она мгновенно подхватила оборонительный тон, мгновенно среагировала так, как я ожидал: — И ради этого мне теперь готовить и убираться?! — взорвалась она, наконец-то прикрывая руками наготу к моей невыразимой благодарности, на секунду возвращая себе прежнюю дерзость. Я тяжело выдохнул. — Ты сама говорила, что мы спокойно жили, — напомнил я, стараясь не поддаться на провокацию. — Что изменилось? — Ты окна заколотил, Реддл! — выкрикнула она. — Чтобы вернуть всё, как было, — заметил я, — нужно идти навстречу, София. Доверие — это не односторонняя улица. Она тяжело выдохнула, на мгновение сникла. — Я хочу найти такие же случаи, Том, те, о которых ты говоришь, — проговорила она, на этот раз без привычной бравады. — Я не понимаю, где правда, а где ложь. Ты говоришь о магии, что тянет тебя, но я это не так чувствую! Я не понимаю, что со мной. Вот почему я хотела в библиотеку. Я слушал её и понимал, что она вновь возражает к чувствам. Она не может поверить, не может принять мою логику, пока не увидит в книгах подтверждения тому, что говорит и чувствует. — Я читал об этом, — сказал я мягко, стараясь быть максимально честным. — Связь между магом и крестражом уникальна. Создатель чувствует все, что происходит с его частью. Это не чувства, это магия. — Но я не крестраж! — выкрикнула она, вдруг переходя от отчаяния к злости. В этот момент она ударила меня по груди ладонью, снова скинув с предплечья руку, и снова оставшись обнажённой. Я закрыл глаза и с трудом выдохнул. — Ты схожа с ними, София, — сказал я наконец. — Это всё, что я могу сказать. Если тебе нужны источники, я дам тебе книги по крестражам, сама сравнишь, почитаешь, сделаешь выводы. А сейчас оденься и приготовь завтрак. Нам обоим нужно подумать и о более практичных вещах. Я отвернулся, чтобы дать себе возможность вернуться в привычную роль, и медленно начал снимать доску с окна, пусть для неё это станет знаком, что я готов делать шаги навстречу, если она тоже сделает их навстречу мне.

***

Я наблюдал за каждым её движением, отмечая, как механически и точно она разбивала яйца, как медленно взбивала их вилкой, не глядя ни на кого, словно заворажённая светом, что внезапно залил кухню после долгих дней искусственной тьмы. Наконец-то наступил тот самый редкий утренний час, когда даже я не хотел нарушать тонкое равновесие между затянувшейся враждой и попыткой примирения. В комнате пахло жареными яйцами и хлебом. Она работала за плитой молча, не бросая ни одного лишнего взгляда в мою сторону, словно моя фигура растворилась в этом золотистом солнечном квадрате на полу, словно я был просто голосом, только что стучавшим по доскам, а теперь незримой преградой у окна. Я сел за стол и наблюдал за ней. Она принесла тарелки, небрежно поставила их передо мной, села напротив, нарочито громко вздохнула и начала есть. Её движения были быстрыми, почти нервными: кусочек хлеба, яйцо, глоток кофе. Она ела не для того, чтобы насытиться, а чтобы отвлечься, заглушить мысли. Время от времени взгляд её задерживался на полосе света, пробивающейся сквозь оторванную доску, будто она сама не верила, что эта светлая свобода вновь стала возможна. Я делал вид, что занят завтраком, но на самом деле анализировал как подрагивает её веко, как побелели костяшки на пальцах, сжимающих вилку, как она, несмотря на всё, не может скрыть, что утро выдалось особенным и, вероятно, решающим. Мы почти не разговаривали, наши диалоги случались теперь без слов, на уровне дыхания, пауз, случайных взглядов и упрямого молчания. В голове крутилась одна и та же мысль: всего полчаса назад она стояла напротив меня, разгорячённая и раздетая, бросала вызов и одновременно просила доказать, что для меня она не просто вещь, не просто проблема, не просто магический объект. Она была вымотанной, но упрямой и даже в том, как она теперь сидела за столом был этот знакомый вызов. Я тоже ел быстро, но не столько из голода, сколько чтобы заполнить пустоту, чтобы не дать себе погрузиться в мысли о том, что происходило между нами. Она предложила себя, как дешёвая шлюха, сказав эти слова с такой злостью, будто хотела ударить меня сильнее, чем своими кулаками или пощёчинами. Она бросилась на меня, поставила под сомнение всё, что я дал ей: защиту, контроль, даже собственное желание. Я переваривал не столько завтрак, сколько её отчаяние, её ярость и собственную слабость. Я понимал, что для неё это был не акт покорности, не попытка понравиться, не искушение, а именно способ доказать, что она может выбирать, может попытаться заставить меня видеть в ней не подчинённую, а равную. И всё же, за этим был страх потерять контроль, страх оказаться зависимой, страх, что между нами только магия и насилие, а не что-то живое. Я смотрел, как она, не поднимая головы, убрала за ухо выбившуюся прядь, снова уставилась в окно, будто за этими мутными московскими стеклами была жизнь, которая могла принадлежать только ей. В этот момент я ощутил, как тяжело дышу, впервые за много месяцев не потому, что держу в узде силу, а потому что вынужден признать: я тоже не всесилен. Мы доели в молчании. Я отодвинул тарелку и встал молча. Всё, что нужно, было сказано её телом, её поцелуем, её упрямым молчанием за этим столом. Я собрал посуду, поставил в раковину. — Я принесу книги, — произнёс я спокойно, но твёрдо. — А завтра пойдём в библиотеку. У тебя есть вопросы, у меня тоже. Но помни, из клетки, которую ты сама же помогаешь строить, не выйти бегством. Выйти из неё можно только вместе. Она ничего не ответила, но я увидел, как уголки её губ дрогнули не то в насмешке, не то в какой-то странной, очень упрямой надежде.