Уроборос

Большой театр, Москва, СССР

31 октября 1951 года

От лица Софи Сентвен

Я шла за ним. За его прямой спиной, за его чётким шагом, за его невозмутимостью, пока он направлялся прямо за этой новой юбкой. Всё кипело во мне, разрозненные чувства, как стеклянные осколки, впивались под рёбра, и я едва дышала. Слишком много навалилось за последние по-настоящему спокойные дни. Я надеялась, что этот вечер будет похож на прошлый, когда он сидел рядом и шептал мне переводы стихов, то криво усмехаясь, и резко спрашивая любила ли я, будто это имело значение. Будто ему было важно, кто держал меня за руку до него. Но теперь, чёрт возьми, всё было не так. Он развёл меня с Мордекаем, с единственной возможностью хоть какой-то видимости защиты. Потратил мои деньги, скрывал свои способности, как будто ему было позволено всё. А теперь ещё эта блондинка с театральной манерой, что флиртовала с ним, бросая на него взгляды, переговариваясь с ним на этой грёбаной тарабарщине, будто у неё были на это права. Её русский хер, вероятно, и знать не знал, что она в этот момент рассыпала улыбки моему… моему кому, Софи? Господину? Спасителю? Палачу? Я видела, как она кидала ему слова через плечо, как он поддерживал разговор, не замолкая. Вновь, как тогда, в чёртовом поезде. С той чертовой проводницей, после которой наши спокойные четыре месяца в Каире разлетелись в прах, как обугленные страницы моего блокнота из Каира, что он сжег. Опять? Это опять повторится? Опять выльется в новые крики, в новое насилие, в новые драки, в новые унижения? А как же не выльется, если он всё это уже сделал. Развёл меня с Мордекаем, скрывал телепатию, врал, управлял, контролировал… А теперь как кобель, заглядывает в глаза очередной изящной суке, что знает, как поставить ногу, как улыбнуться, как сказать что-то правильное не на английском, конечно. Её голос был мелодичным, грудным, и, может, это я выдумала, но в нём звенела уверенность женщины, которая привыкла получать мужчин. Я злилась на него, на неё, но больше всего на себя. Конечно, Сентвен, конечно. Получай, разинула рот. Думала, он дарит тебе платья, шубу, косметику? Да я сожгу всё это к чёртовой матери, как только мы вернёмся домой. Пусть смотрит, как красиво горят его инвестиции. Мы вошли в зал. Его место, конечно, рядом с ней. Партер, передние ряды. Эти сволочи сидели вместе, как коронованные особы. Она по левую руку от него. Он между ней и моим местом, как стена. Она сразу же начала нашёптывать ему что-то, и он кивал, как будто всё происходящее было для него естественно. Я повернула голову к русскому мужчине, тот был спокоен, с какой-то отстранённой безмятежностью поправлял свой ярко-красный шарф, даже не глядя на них. Как будто его это не касалось. Как будто он давно привык быть в тени чужой игры. Я стояла немного, просто чтобы не садиться рядом сразу, чтобы не дать им торжества. Затем всё-таки опустилась в кресло, отодвинувшись от Тома настолько, насколько позволял подлокотник. Достаточно. Я успела построить воздушные замки и поверить, что теперь всё будет иначе. Но нет, я снова летела вниз. А он снова оставался наверху. Свет погас. К занавесу вышли балерины, словно духи. Но рядом со мной всё кипело. Их шёпот, его усмешка, его лёгкое движение брови. Что там, чёрт возьми, происходит? Что она ему говорит? Что они обсуждают так активно, что он улыбается? Я подняла руку, опуская её на подлокотник, но с громким хлопком попала прямо по его руке. Он резко повернулся. Наши взгляды встретились в темноте. Я отдёрнула руку, и в этот момент балерины начали движение по сцене. Смотри балет, Сентвен. Смотри и перестань это. Он вложил мысль прямо внутрь, без предупреждения. Это не было просьбой, это был приказ. А затем он снова повернулся к ней. Хотя это он видел меня в одном белье днём. Он стоял у зеркала в этом своём чертовски шикарном костюме, молчал и даже бровью не повёл. А теперь сидит и, как щенок, смотрит на её алые губы и белую шею. Я выдохнула. Передо мной сцена, а на ней одинокий и обречённый белый лебедь. На её лице страдание. На его было предательство.

***

Если меня когда‑нибудь спросят, что я запомнила из балета, я отвечу: момент перед антрактом. Не музыку, не хореографию, не ослепительный свет рампы и даже не знаменитую сцену с умирающим лебедем. А именно это тягучее ожидание, когда весь зал замер, и только внутри меня бежала лихорадка мыслей, как мыши по пустому складу. Вся эта постановка не моё. Эти женщины с надрывом и идеально выученной осанкой, их пальцы, растопыренные, как у фарфоровых кукол, и эти мужчины в дурацком трико, всё это казалось мне чужим, нарочитым, отстранённым. Я не любила и не хотела даже понимать. Не было ни восторга, ни уважения к культуре. Было только раздражение к этой стране. Всё моё чёртово внимание было приковано не к сцене, а к парочке слева. Блондинка, сидевшая так близко к Тому, будто они пришли вместе. Её голос, приглушённый, всё ещё касался его уха. Она что‑то нашёптывала, но уже не так часто, как в начале. Даже её русский спутник теперь втянулся в разговор, сдержанно, но уверенно. А я была как третье колесо в этом нелепом велосипеде. Отсчитывала секунды, пока всё это не закончится, будто в голове тикали часы обратного отсчёта. Платье, которое казалось мне невероятным утром, теперь только кололо кожу. Изумрудный цвет уже не сиял, а давил, как лишний слой краски на старом фасаде. Туфли жали, пятка будто специально вонзилась в кожу, а густая тьма театра с мягкими креслами клонила в сон. Всё это превращалось в испытание. А Реддл сидел рядом. Неподвижный профиль, глаза прикованы к сцене, иногда к блондинке. Я видела, как его взгляд скользит, как уголок губ едва заметно дрожит, когда она что‑то говорит. И всё внутри меня сжималось. Я вытянула ноги, когда свет наконец включили. Зал ожил, шелест одежды, шуршание программ, приглушённые голоса, шаги по ковровой дорожке. Русский поднялся первым, и протянул руку этой мадам, чтобы помочь ей встать. Она приняла его руку легко, будто это было само собой разумеющееся, и их силуэты на секунду показались мне сценой из другого спектакля. Реддл поднялся тоже. Я отвернулась, не желая видеть его лживых глаз, не желая вдыхать этот запах, не его, а их двоих. Я прижала ладони к подлокотникам, будто чтобы удержаться. И тут его рука оказалась передо мной. — Софья, — произнёс он тихо, но достаточно громко, чтобы это стало командой. Я сложила руки на груди, не двигаясь, не глядя на него. Русский и русская смотрели на меня. Он с холодной внимательностью, она с приподнятой бровью, как на маленькую сцену внутри большого театра. Том что‑то коротко сказал сучке и её мужику, и те пошли к выходу из партера, растворяясь в суете фойе. Он сел рядом со мной, теперь уже без их присутствия, и будто бы между нами снова замкнулось то пространство, где были только мы, только его контроль и моя злость. — Не устраивай спектакль, Софи. Я ведь уже говорил это, — произнёс он тихо, настолько тихо, что даже если бы кто‑то из проходящих по проходу задержался, не разобрал бы смысла его слов. Я сжала губы, почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Нет, я не собиралась плакать. Я всё ещё сидела отвернувшись, плечи напряжённо сжаты, будто держала удар, которого никто не видел. Я повернулась к нему, глядя в его холодные глаза, и прошипела: — Если надумаешь вести её в квартиру, которую я драю каждый божий день, я там больше не живу, — слова сорвались почти беззвучным шипением, как проклятие, направленное в самую суть его власти. Он поднял брови, не удивлённый, а скорее насмешливо‑строгий, как всегда в такие моменты. — Сентвен, ты забываешься. Напомнить, чем закончилась последняя сцена твоей претензии быть главной во всех сценах? — спросил он шёпотом, и в этом голосе было столько холода, что у меня побежали мурашки по коже. Его слова пронзили меня, словно током, напоминая, что было в августе. — Спасибо, что напомнил, — прошипела я, не отводя взгляда, едва сдерживая дрожь. Он задержал мой взгляд чуть дольше, чем обычно, будто бы оценивая, стоит ли продолжать. Затем, чуть тише, почти буднично, добавил: — Этот мужчина Игорь Каркаров. Болгарский маг, с которым можно завести полезные связи. Я удивилась, впервые за всё время он сам объяснил свои действия, без того, чтобы я вырывала у него каждую деталь с боем. — Да хоть папа римский, Реддл. Мне нет до этого дела, — бросила я, отпуская плечи, словно тяжесть спадала хотя бы на секунду. Я накрутила себя, а он, выходит, просто вёл игру ради дела. Не ради неё. Не ради себя даже, ради этой своей мозаики. — Я вижу, как тебе нет дела, — сказал он, чуть откинувшись на спинку кресла. Уже не смотрел на меня, будто бы и не ждал ответа, а только констатировал факт. Но он заговорил вновь, не поднимая голоса. — Попробуй насладиться этим. Я был уверен, что тебе понравится. Это ведь твоя хвалёная любовь и красота, Сентвен, — сказал он в пространство, в зал, будто бы для кого‑то ещё, не для меня одной. — Сложно наслаждаться любовью, когда узнаёшь, что я больше не имею ни титула, ни денег, ни даже попыток быть главной во всех сценах, — ответила я ему, почти шепча, но так, чтобы только он мог услышать, чтобы слова не растворились, а ударили прямо в цель. Он едва заметно повёл плечом. — Ты всё не отпускаешь этот разговор. Хорошо, мы поговорим, Софи. Но только когда вернёмся в квартиру, — сказал он и поднялся резко, привычно, как командир, которому не нужно согласие, и пошёл за ушедшей парой прочь.

***

Когда я вышла в фойе, я почувствовала себя так, будто этот вечер был вытравлен кислотой. Он помог накинуть на меня шубу, не глядя, и всё ещё переговаривался с этой новой компанией. Мне даже не нужно было понимать, что они говорят, я уже отслеживала каждое движение, каждый взгляд, каждый акцент не только глазами, но и разумом, до боли натянутым, как струна. Мозг продолжал работать, даже когда я физически устала. Постановка вызывала раздражение. Реддл оказался прав, любовь действительно называют чем угодно, даже подобной кукольной нелепицей, которую мы только что посмотрели. Балет не оставил ничего, кроме неприятного послевкусия и ощущения потраченного времени. Вечер был испорчен и я знала, что всё только начинается. Впереди нас ждал тяжёлый разговор. Пока Том что‑то говорил с Агнессой, ко мне подошёл болгарин. Он улыбался слишком открыто, слишком самоуверенно, как человек, который привык, что ему не отказывают. — Если надоест этот англичанин, можешь найти меня, — проговорил он, и я почувствовала, как внутри всё скрутило. Он знал, что я понимаю только по-английски, знал, что мы не русские. Он поднял мою руку, чтобы поцеловать и меня передёрнуло. Резкий запах его парфюма, ощущение захвата, всё слишком напомнило ту ночь. Слишком быстро, слишком близко. Я вырвала руку, будто от удара током. — Смотри, чтобы потом он тебя не нашёл, — прошипела я, глядя ему прямо в глаза, напрочь позабыв, что я немая для всех них. Я видела, как в них вспыхнуло что‑то, скорее всего азарт. Урод. Он усмехнулся и, будто ничего не произошло, отвернулся к своей спутнице. А Том? Том стоял у вешалки, неспешно помогая Агнесссе надеть верхнюю одежду, как будто сцена перед ним вовсе не имела значения. Я отвернулась. Это по работе, Софи. По работе. Повторяй это себе. И ты не такая уж слабая, раз смогла грубо отшить болгарского мага. Я выпрямила плечи. Когда Том наконец вернулся ко мне, он не произнёс ни слова. Просто повернулся и пошёл к выходу. Я пошла следом. Прощаться с ними не хотелось и он, видимо, это понял.

***

На улице уже лежал свежий слой снега. Небо было тёмным, а фонари отбрасывали свет, в котором всё казалось резче. Он посмотрел на мои ноги. Тонкие каблуки на тонущем в каше асфальте, и пошёл вперёд ловить такси. Я пошла за ним, не спрашивая. До самой квартиры мы не сказали друг другу ни слова. Молчание в такси было тяжелее, чем воздух. Даже водитель казался чужим, хотя я слышала, как он пару раз косился в зеркало. Когда мы вошли в квартиру, я едва дождалась, чтобы закрылась дверь. Том сбросил пальто и стряхнул с него снег, не заботясь о том, что крошечные льдинки осыпались на пол, оставляя следы. Я закатила глаза. Разумеется, никакого уважения к чужому труду. Это, как всегда, вне его поля зрения. Я сняла шубу и бросила её на пол, демонстративно, перешагнув, будто это не мех, а отброс. Но не успела отойти, он перехватил меня приказом. — Убери, — сказал он тихо. — Я её выброшу в окно, — бросила я ему в лицо. — Выбрасывай. Но не бросай здесь, — его голос был ровным, но в нём сквозило раздражение. — Ты наследил сам! — выпалила я. Он опустил взгляд, посмотрел под ноги, затем на меня. — Говори всё сейчас. Завтра у меня долгий день. Выговорись, София, чтобы я не обнаружил пустую квартиру под утро, — сказал он спокойно, но жестко, как ставил диагноз. — Мне не о чем говорить, — пробормотала я, отворачиваясь и пошла в ванную, но он не дал мне уйти. Словно пересекая коридор в два шага, он снова оказался передо мной, загородив путь. Я стояла с руками на груди, платье резало под рёбрами, прямо по шраму, так, что каждый вдох казался издевательством. — Говори, — спокойно бросил он, и в этой тишине я чувствовала, как под кожей ползёт злость, обида, отчаяние, всё сразу. — Что ты хочешь услышать? — голос дрожал, но я не смогла сдержать поток. — Что я дура? Что решила, будто ты, Мерлинова борода, купил мне это платье? Что я, идиотка, вообразила, что ты не просто разводишь меня с Мордекаем, лишаешь титула и денег, а хочешь решить мои проблемы, стереть из памяти изнасилование и никогда больше не вспоминать об этом даже вслух?! — я почти кричала, колотя воздух ладонью в его сторону. Он нахмурился, но не перебил, не отступил ни на шаг. — Развод был необходимостью, как я тебе сказал уже не раз. Мордекай вернулся в Лондон, у него годовалый сын и ему нужна жена. Твой титул и статус исчезли, как только ты сбежала с его ребёнком из особняка. Это не было твоим будущим, договор закончился в тот день. Теперь всё в твоих руках. Хочешь вернуть статус, титул? Работай над этим. Ты выбрала не быть послушной женой, не быть спокойной ведьмой, как все остальные. — Он говорил без повышения голоса, но в его тоне было больше стали, чем во всех его угрозах за последние недели. Я попробовала пройти мимо, оттолкнуть его хотя бы взглядом, но он резко схватил меня, словно всё, что сдерживал с последнего разговора, сейчас прорвалось, и прижал к стене, почти не касаясь, но я ощущала напряжение в каждом его движении. — Твоя ревность бессмысленна, — его голос стал ледяным, чужим, — твои жалкие попытки свести всё к этому глупому чувству не приводят никуда. Ты цепляешься за боль, за прошлое, за унижение, чтобы не смотреть на себя честно. Ты умеешь только реагировать, Софи, только защищаться или жалеть себя. И это надо заканчивать. В груди будто бы что‑то оборвалось, и я, стиснув зубы, выплюнула: — Может, эти чувства и глупые, но именно чувствами я закрыла рот тому ублюдку, который изнасиловал меня. — Я помнила тот вечер как вчера. И ту дрожь в руках, магию, что впервые вышла наружу таким образом. — Так что может, ты и прав, Том! Может, мне действительно пора работать над статусом и титулом. Первая кровь уже на моих руках. Значит, и остальное тоже возможно. Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но он держал крепко, чтобы остановить каждую попытку убежать. — Ты закрыла рот? Ты? — он наклонился ближе, его дыхание обжигало лицо. — Я убил его. Я убил этого ублюдка, и того, которого ты облизывала в вагоне. Ты хотела мести? Я дал тебе её. И теперь не смей ни на минуту думать, будто бы ты всё это сделала одна. Я смотрела на него, чувствуя, как всё внутри меня клокочет. Я чувствовала как границы сместились. Он держал меня за плечи, и я ощущала, как его пальцы впиваются в мою кожу. Его слова, обрушившиеся на меня, были как удар, как волна, как исповедь и приговор сразу. Он убил. Он убил ради меня. Ради того, чтобы никто больше не смог повторить этот ад. Чтобы ни один страх, ни одна боль не смогли повториться. Я не выдержала этого веса. Я вспыхнула от чего-то более сложного, плотного, горького и сладкого одновременно. Всё, что копилось месяцами, вырвалось наружу, и я резко подалась вперёд, обнимая его крепко, всей собой, со всей той отчаянной силой, на которую была способна. Его руки соскользнули с моих плеч и повисли вдоль тела, но он не сделал ни шага назад. Я прижалась к его груди, уткнулась лицом в его плечо, в этот привычный, почти родной запах, который всегда был только его, и только в этот момент до меня дошло, что он действительно сделал, что он рядом, и всё случившееся не страшный сон и не кошмар, а реальность, в которой он был тем, кто вытащил меня из пропасти, кто дал мне не только месть, но и защиту, цену которой я даже не могла осознать до конца. Я дышала часто, рвано, как человек, вынырнувший из-под воды, как будто только что вернулась к жизни после долгого погружения в темноту. Сердце грохотало в груди так громко, что казалось вот-вот разорвёт меня на части. Я не могла успокоиться. Всё внутри кричало, плакало, жгло, и я едва сдерживалась, чтобы не раствориться в этом моменте полностью. Я впервые за все эти месяцы почувствовала себя не одинокой, не сломанной, а целой. И эта буря чувств была слишком велика для одного тела, одной души. Он замер, будто не ожидая, что я сделаю это, и я услышала в его дыхании удивление. В этот миг я не стала его анализировать. Я просто медленно оторвала голову от его плеча, заглянула в его лицо, и то, что увидела взбудоражило меня сильнее любого его крепкого слова. Его губы были крепко сжаты, весь он, как струна, как оголённая жила, и в то же время та сила, которой я всегда боялась и всегда искала. Его серые глаза, в которых всегда бушевала своя стихия, сейчас были слишком близко, и в них, казалось, отражалось то же, что и во мне. — Спасибо, — тихо, едва слышно, почти шёпотом произнесла я, и он вдруг резко опустил подбородок, сталкиваясь взглядом с моими глазами. Он медленно, как будто сам не доверяя себе, положил руки мне на предплечья, и я почувствовала, как напряжение уходит, не сразу, нет, оно будто бы перетекает от меня к нему, между нами, сплетаясь в одну общую линию, которую невозможно разорвать. Я уже почти убрала руки с его спины, но он резко сжал мои предплечья, не отпуская, задерживая меня у себя. Я облизала губы, пытаясь унять этот безумный ком чувств, пока он стоял напротив, не двигаясь, но весь собравшись внутрь себя, будто сдерживая нечто куда большее, чем просто привычный холод и контроль. Он не отпускал меня взглядом и даже когда руки уже не касались, я чувствовала, что он по-прежнему держит меня на том самом уровне, где не осталось ни страха, ни сомнений, только тот самый накал, что жёг обоих. Он был ближе, чем когда-либо за этот месяц после нашей вылазки в тот литературный клуб. Я заметила, как его пальцы на мгновение сжались в кулак, как он чуть наклонил голову ближе ко мне и наконец, тихо, почти на вдохе, спросил: — Скажи, что ты тоже это ощущаешь. Мою магию. Она единая, она тянет. Голос его был глухим, чуть дрожащим, и я вздрогнула, потому что это прозвучало почти отчаянно, как просьба, как вызов. Он смотрел прямо в глаза, и в этом взгляде было то, чего я прежде не видела: уязвимость и требование одновременно. — Магия? — переспросила я, почти шепотом, будто опасаясь признать, что что-то могу чувствовать. Он не отводил взгляда, его дыхание было неровным, лицо чуть побледнело, но голос оставался твёрдым: — Я ощущаю это уже давно, — сказал он, выговаривая каждое слово так, будто впервые позволял себе озвучить мысль. — Моя часть магии в тебе тянет моё ядро. Я ощущаю это иногда сильно, как сейчас, иногда почти слабо, когда мы живём в спокойствии. Но оно не уходит, это как тень, как эхо, как цепь, которую невозможно оборвать. Он закрыл глаза и медленно провёл рукой по волосам, затем откинул голову назад, выдохнув, словно избавляясь от лишнего напряжения. — Это похоже на нить, — произнёс он ещё тише, — словно ты должна быть здесь, рядом. Словно если это исчезнет, что-то внутри меня оборвётся. Не могу это объяснить иначе. Я слушала его, и странно, впервые не чувствовала злости или недоверия. Потому что и во мне действительно что-то отзывалось на эти слова. Я не была уверена, что ощущаю это так же магически или через ядро. Моя связь с ним всегда была чем-то вроде смеси злости, обиды, восхищения и даже желания. Но нить… да, что-то в этом было. — Я тоже ощущаю какую-то нить, — вырвалось у меня, и он открыл глаза, внимательно вглядываясь, будто хотел рассмотреть в глубине моего взгляда подтверждение своим словам. — Но я не уверена, Том. Я не чувствую, что моё ядро тянется к тебе магически, но я ощущаю тебя. Чувствую всем телом. Иногда слишком ярко. Я не знаю, что это значит. Я сбилась, потому что это было сложно, сказать вслух то, что всегда старалась скрыть даже от себя. В конце концов, я всё же решилась и призналась, не глядя ему в глаза: — Я… даже видела сны с тобой. Весь этот чертов Каир, почти каждый день, ночь за ночью. Ты был там и делал такое… — слова оборвались, и мне стало жарко, потому что даже в мыслях возвращаться к этим снам было трудно. Он замер, дыхание стало чуть громче, и теперь уже не прятал интереса. — Какие сны? — тихо спросил он, почти не двигая губами. Я замялась, чувствуя, как сердце колотится в горле. — Сны, в которых ты… был не собой. Иногда слишком собой. Иногда совсем другим. Сны, где ты был тем, кого я боялась и… — я запнулась, — и тем единственным, кто мог вытащить меня. Они были разные, иногда терпимые, иногда… — я не закончила, слова сами тонули в этом напряжении между нами. Он стоял, не двигаясь, и только глаза его потемнели, в них скользнула знакомая штормовая тень. — Это связь, — сказал он. — Она есть и она станет только крепче. Я смотрела на него, не в силах спорить. В комнате стало душно, и всё, что было между нами вдруг вспыхнуло. Он вновь наклонился ко мне чуть ближе, его дыхание смешалось с моим, и на миг все звуки исчезли, осталась только эта невозможная, болезненная близость. Его глаза в этот момент были почти черными. В них метался ураган чувств, который он, несмотря на привычный железный контроль, больше не мог прятать. Я едва слышно втянула воздух сквозь сжатые губы, сердце грохотало так, будто бы хотело вырваться наружу. — Я хочу поцеловать тебя, — произнёс он низко, с хрипотцой, которую я прежде в нём никогда не слышала. В его голосе была резкая, почти пугающая честность. Я сжалась от внезапности и осознания, что сейчас между нами рушится всё, что мы годами, месяцами, неделями выстраивали из остатков прошлого. Сердце кувыркнулось где-то в груди, ладони похолодели, как всегда, когда во мне боролись желание и ужас перед собственной уязвимостью. — Проверяешь теорию? — спросила я на выдохе, пытаясь вернуть себе привычную иронию, но голос дрогнул. Он поймал это дыхание своими губами, не давая мне больше никаких шансов спрятаться за словами. Его рука мягко, но настойчиво подняла мою голову за подбородок, подставляя меня ближе, чтобы ему было удобно, и его губы почти невесомо коснулись моих. В этом поцелуе было не столько страсти, сколько притяжения, накопленного за всё это время, напряжения и испытания границ. Поцелуй был почти детским или родственным. Он открыл глаза, задержал дыхание, и я не могла не ответить, мое тело само сделало этот шаг, этот жест, словно подчиняясь не моей воле, а той самой нити, о которой он говорил. Я поцеловала его вновь теперь уже сама, и на этот раз поцелуй был более глубоким, требовательным, уже лишённым осторожности. Его пальцы прошлись по моим волосам, задержались на затылке, а вторая рука скользнула на талию, обвивая меня так, что я почувствовала, как он тянет меня ближе, почти вжимая в себя. Не было никакой спешки, только этот медленный, затяжной обмен, будто бы он хотел слить мои мысли с его. Я подняла руки к его плечам, крепко обвила шею, чувствуя под пальцами его волосы, собранные лентой, а второй рукой вцепилась в плечо, чтобы не потерять опору. Во мне не осталось ни злости, ни страха, ни боли, только голое, беззащитное желание, от которого сжимался живот и дрожали колени. Он вдохнул прямо мне в рот, и это ощущение, этот электрический разряд пронзил меня с головы до пят, оставив после себя пылающую пустоту. Моё тело ответило ему мгновенно. Я вспомнила каждое его слово, каждую фразу, его движения, его профиль в полумраке, все случайные касания, взгляды, вздохи, всё это вспыхнуло, сливаясь в одном порыве. Я выдохнула ему в рот, не сумев сдержать лёгкий стон освобождения. Он оторвался от меня так резко, будто бы в последний момент остановил себя, чтобы не перейти за ту черту, которая ещё хоть как-то отделяла нас друг от друга. Его глаза были тёмными, требовательными. Он тяжело дышал, пальцы всё ещё сжимали мою талию, не отпуская, не позволяя мне сделать ни шагу назад. Я боялась произнести хоть слово. Я не могла пошевелиться, не могла сделать ни шага назад, ни даже вдохнуть полной грудью, будто бы меня прибили к этому чертову полу, будто бы всё внутри меня сжалось в одну точку, где уже невозможно было различить страх и желание. Будто бы я умерла прямо здесь, в его руках, но вместе с этим и ожила впервые за долгие годы. Он отступил первым, как всегда. Его губы, ещё недавно такие близкие, теперь были далеко, и слова, которые он произнёс, резанули острее, чем поцелуй, что проник глубоко. — Не выдумай себе ничего, Сентвен. Это магия. Всё это — магия, — произнёс он ровным, почти холодным голосом. — Моё ядро, моя душа уже давно неполные. Я ощущаю то же к моим крестражам. Но в них заложена моя душа, не магия. Я впервые ощущаю это к живому существу. Он теперь смотрел на меня так, будто хотел разложить всё по полочкам, по схемам, по формуле. Превратить ощущение в логическую структуру. Но слова, которые он произнёс, не укладывались в сухую анатомию чар. Мне захотелось рассмеяться. Мне показалось абсурдным то, что он только что сказал. Магия? Магия, которую он ощущал к крестражам, к частям собственной разорванной души? Он сам это сравнил. Он приравнял… меня… к ним. И всё же… я вспомнила. Его медальон. Медальон, который я чувствовала, даже не прикасаясь. Он будто давил и словно внутри что-то шевелилось. Было ли это часть его? — И что же? — тихо проговорила я, чувствуя, как в голосе звучит не столько обида, сколько усталость. — Зачем тогда… поцеловал? Мой взгляд встретился с его глазами, и я не пыталась скрыть ничего. Ни растерянности, ни желания, ни страха. Я стояла перед ним обнажённой до души. Всё внутри меня было вывернуто наружу. Он это знал. Он это видел. Он вновь сделал шаг вперёд, так, как делают ход в шахматной партии. — Не путай это с любовью. Я не способен на такие слабости. Но не обманывайся и насчёт страсти. Я не ищу её. Я ищу силу, влияние, истину и суть. И если ты оказалась… звеном, чем-то, что отражается в моём ядре, я не стану отворачиваться от этого. Я изучу это и овладею им. Он говорил не с жестокостью, но с ледяной точностью. Его губы почти не двигались, слова будто текли прямо из разума, как приказ, как магия, заклинание. — Я поцеловал тебя, потому что почувствовал себя целым. И я хотел убедиться, — здесь он прищурился, — что это не обман и не ошибка расчёта. Он медленно отошёл от меня, будто изучал. Будто собирал в уме данные, сверяя их со схемами, которые выстраивал годами. — Теперь я знаю точно. Связь существует. И она реальна. Он снова остановился передо мной, и взгляд стал ещё жёстче. — И даже не думай воспользоваться этим, манипулировать, истерить, использовать мою реакцию как оружие против меня, — он склонил голову чуть вбок, как хищник перед прыжком. Он замолчал, но воздух между нами словно зазвенел. — Что если я чувствую иначе? Что если для меня это не магия? — спросила я, затаив дыхание, с упрямым уколом в голосе, сжимая губы, будто боялась, что они вновь выдадут лишнее. Он не шелохнулся. На его лице не дрогнул ни один мускул, лишь губы чуть поджались, как всегда, когда он слышал не то, что хотел. — Значит, ты глупа и обманываешь себя, — сказал он тихо, абсолютно спокойно. — Тебе лучше научиться различать чувства и не путать их с тем, что происходит в действительности. Я не выдержала. В груди сжалось так, что стало трудно дышать. Сердце билось где-то в горле. Я, не давая себе подумать, с размаху ударила его по щеке. Звонко, хлестко, так, чтобы он точно почувствовал. — Ощути тогда и это! — выкрикнула я срывающимся голосом, еще не веря, что решилась на такое, и сразу же отступила назад, собираясь уйти в свою комнату, спрятаться, исчезнуть из этого пространства, где его холод и контроль казались невыносимыми. Но он мгновенно догнал меня, вновь разворачивая к себе. Его рука опять сжала мое плечо, другая легла на второе плечо, он встряхнул меня. — Попробуешь вновь сбежать с моей магией, — прошипел он прямо в лицо, его голос стал ниже и резче, — клянусь, тот ублюдок в подъезде покажется тебе просто легким испугом. Я попыталась оттолкнуть его, в груди бурлила злость, но его хватка не ослабевала. Он держал меня близко, в глазах сверкали молнии. — Ты услышала меня?! — он почти не повысил голоса. — Отпусти меня, Реддл, — выдохнула я сквозь зубы, и даже сама не поняла, что в моем голосе было больше: страха или упрямства. Он встряхнул меня еще раз, сильнее, на этот раз я почувствовала, как его пальцы впились в плечи, уже оставляя болезненные отметины. Его глаза стремительно темнели, в них проступала алая вспышка, то самое выражение, когда магия в нем оживала, когда за холодной маской проступало нечто куда более опасное, чем просто злость. — Ты ненормальный, — прошептала я, не в силах совладать с этим страхом, не в силах уйти, но и не в силах сдаться. Он задержал взгляд на моем лице изучающе, оценивающе, будто решал, что делать дальше, как поступить с этим бунтом, с этой непокорностью. — Я дал тебе свободу тогда, когда никто другой не дал бы и тени надежды. — Его глаза не отпускали меня, в них не было ни тени жалости. — Я вытащил тебя из болота, в котором ты тонула. Я взял твои страхи, твои слабости, твой позор и сделал их частью собственной игры. Если ты смеешь назвать всё это иллюзией, просто эмоцией, просто обманом, глупыми, человеческими, жалкими чувствами… если ты хоть на миг подумаешь, что можешь вычеркнуть это, выбежать отсюда, дышать чужим воздухом, — ты не понимаешь, с кем говоришь. Он встряхнул меня ещё раз, теперь уже медленно, как будто просто констатировал факт: я могу удержать тебя здесь столько, сколько сочту нужным. — Это не магия, говоришь ты? — он склонил голову ближе, и я ощутила ледяное дыхание в воздухе между нами. — Это связь, которую ты, глупая, назовёшь чувствами, но она древнее и страшнее любого чувства, что могла испытать прежде. Это тьма, которую ты сама вызвала, когда первый раз посмотрела на меня не с презрением, а с пониманием. Когда пошла за мной в Каир, когда спела для меня в Остерли, когда взяла в руки мою палочку, когда подчинилась мне добровольно, потому что сама выбрала этот путь. Когда оказалась в моём времени. Он сделал паузу, наполненную ожиданием, будто бы взвешивал, сколько ещё сказать, чтобы я поняла, в какой точке мы оказались. Его пальцы отпустили мои плечи, но воздух между нами всё равно оставался напряжённым, будто я всё ещё чувствовала его хватку. — У тебя один путь, Софи. — Его голос прозвучал тише, но в этом было не утешение, а приказ, точка в споре. — И этот путь через меня. Всё остальное иллюзия. Он отступил, не сводя с меня взгляда, и в его лице снова проступила отчётливая, почти пугающая холодность. Но за ней я чувствовала то самое напряжение, тот нерв, на котором держалась и я. — Ложись в свою постель. И без глупостей, Сентвен, — произнёс он с ледяной отрешённостью. Я резко поджала губы, сдерживая вспыхнувшее раздражение, и, не проронив ни слова, развернулась на каблуках и направилась в сторону комнаты. Отбивала пятками по полу, нарочно громко, чтобы он слышал, как я злюсь. Я дошла до дверного проёма, собираясь исчезнуть за ним, скрыться от его голоса, от его взглядов, от этого дьявольского напряжения между нами, и вдруг замерла, резко остановившись. Пальцы сжались в кулак. Шнуровка от платья упиралась в позвоночник, слишком тугая, чтобы справиться с ней самостоятельно. Я медленно развернулась, бросив на него колючий взгляд через плечо. — Раз уж так, — прошипела я, глядя ему прямо в глаза, — развяжи мне, чёрт побери, это платье. Он не пошевелился. Лишь приподнял бровь и ответил ровно, с явным вызовом: — Если хочешь, чтобы я помог тебе, Сентвен, научись уже наконец-то просить, а не шипеть, как змея. Мои ноздри раздулись от злости. Сердце стучало в горле. Это был он. Холодный, контролирующий, выжидающий. В каждой интонации его голоса звучала насмешка. И всё же он стоял там. Единственный, кто мог мне помочь. И платье действительно сидело слишком плотно, шнуровка царапала кожу, ткань сдавливала дыхание. Я могла бы продолжить спор, могла бы плюнуть, лечь и уснуть в этом проклятом платье, но унижение от этой идеи казалось ещё большим, чем необходимость уступить. Я вдохнула, медленно, глубоко, пытаясь заглушить ярость и уязвлённость. — Хорошо, — произнесла я тихо, но твёрдо. — Помоги мне, пожалуйста. Он двинулся почти сразу, спокойно, почти беззвучно. Я не смотрела на него, пока он подошёл. Почувствовала, как его пальцы коснулись шнуровки на спине. Холодные, уверенные. Ни единого лишнего касания. И всё же, даже это прикосновение заставило меня внутренне содрогнуться. Словно каждая петля, которую он распускал, была не только в ткани, но и во мне.

Квартира на Чистопрудном бульваре, Москва, СССР

31 октября 1951 года

От лица Тома Реддла

Я медленно развязал ту самую шнуровку, что днём затягивал так туго, будто бы хотел придать ей форму, выправить до идеала, не оставляя свободы ни телу, ни мыслям. Тогда она рассуждала со мной о балете, о своих любовных эпизодах, цепляла меня воспоминаниями о какой-то балерине, и в каждом её слове было раздражение, упрямство, вызов. Всё это казалось детским, почти незначительным, и лишь сейчас я понимал, что даже эти мелкие столкновения были частью большего напряжения, нараставшего месяцами. Когда она стояла передо мной, подняв голову, тяжело дыша, на грани срыва, она не осудила меня за то, что я признался в убийстве. Не отшатнулась, не устроила сцены, напротив, приняла меня, приняла с той самой прямотой, которой не было ни в одной женщине, встреченной мной прежде. Она обняла меня впервые по-настоящему, без страха, без игры, без жалкой нужды быть спасённой. И в этот момент, когда её руки сомкнулись вокруг моей шеи, я на мгновение ощутил нечто иное, отличное от прежних вспышек, что возникали между нами. Это была почти физическая целостность. Я знал, что именно в этот момент моё ядро, всегда оторванное от мира, привыкшее полагаться только на себя, соединилось с той частью магии, которую я оставил в ней. То, что раньше казалось опасным, та дрожь, что появлялась в крови, когда она пела на набережной в Москве, когда спорила в Каире, когда упрямо смотрела мне в глаза теперь стало необходимым, почти естественным. В поцелуе я почувствовал, как моя магия вернулась ко мне, как если бы дыхание стало глубже, кровь стала гуще, а сердце сильнее. Я стал целым. Пусть на миг, но это ощущение было настолько реально, что мне пришлось собрать все остатки воли, чтобы не сломать её, не втянуть в себя полностью. Это не походило на желание, это было сродни возвращению собственного утраченого фрагмента, собственной искры. Я закончил с её шнуровкой, пальцы легко скользили по тесёмкам, и в каждом движении была скрытая осторожность. Нельзя было ни спешить, ни застревать в этом моменте слишком долго. Она резко обернулась, прижимая платье к груди. В этот миг даже её раздражение казалось частью ритуала. — Дашь зелье? — бросила она, не глядя на меня, но злость в голосе была заметна, как шипение змеи. Я скрестил руки на груди, глядя на её упрямый профиль. Её удар всё ещё пульсировал в щеке, напоминая, что между нами не закончилась ни одна война. — Тебе было бы полезно спать и без зелья. Может, приснится что-то, что заставит думать, прежде чем бить, — ответил я тихо, не без укоризны. Слишком свежа была память о её руке. — Приснится, будь уверен, — фыркнула она, вновь натягивая свою броню, возвращаясь к той самой себе. Упрямой, колкой, не подчиняющейся ничему. Я кивнул, жестом показывая на дверь. — Мне взять с тебя обет, что завтра ты не выпрыгнешь в окно? Входную дверь я закрою. — Многовато обетов за одну жизнь, не находишь? — спросила она. — Кто же виноват, что тебе доверия нет, — холодно заметил я. — Как и тебе, — бросила она, и скрылась в своей комнате. Я замер, неуверенно прислонившись к косяку. Я мог бы запереть её дверь шкафом в коридоре, но окна… окна оставались уязвимы. Мне пришлось войти вслед за ней, несмотря на все внутренние запреты. Она стояла уже почти обнажённая по пояс, резко развернулась, встретив мой взгляд глазами, полными упрёка и отчаяния. — Мерлинова борода, Реддл. Сам ведь сказал спать! Какого чёрта? — процедила она, пытаясь прикрыться. — Я лягу здесь, — отрезал я, не давая ей выбора и начиная снимать с себя пиджак. В моей голове уже не было сомнений, что если я не останусь, усну ли я вообще этой ночью. — Нет. Вали в зал, — парировала она, торопливо накидывая сорочку, чтобы не выдать уязвимости. Я сел на край кровати, не спеша, позволяя каждому движению быть осознанным и контролируемым. Софи металась по комнате, натягивая сорочку до колен, демонстративно отворачиваясь, будто каждое её движение должно было стать последней чертой. Я наблюдал за этим с привычной холодной отстранённостью, но внутри уже давно всё кипело. Не от страсти, не от злости, а от слишком плотного слоя невыраженных эмоций, которые скапливались месяцами. Я слишком хорошо знал, чем заканчивались подобные ссоры. — Ты можешь шипеть, можешь драться, можешь прятаться за тонкой тканью и острым языком, — произнёс я тихо, без нажима. — Но я не уйду. Ни этой ночью, ни завтра. Потому что так будет спокойнее и тебе, и мне. Она застыла у окна, силуэт на фоне тёмного стекла, выхваченный светом уличного фонаря. Я видел, как в этом напряжённом профиле на мгновение мелькнуло нечто уязвимое, почти детское, что обычно скрывалось под слоями упрямства и защиты. В её молчании слышалось не только раздражение, но и усталость от вечной борьбы за контроль над собственной жизнью, которую она всё равно никак не могла выиграть. Я снял рубашку, аккуратно повесил её на спинку стула, и медленно лёг на край кровати, поверх одеяла, оставляя между нами приличное расстояние. Моя магия реагировала на её близость слишком остро, словно что-то внутри меня с каждой секундой становилось всё более неуправляемым, но я сдерживал это, оставляя только волю и привычку к самообладанию. Она стояла так ещё какое-то время, будто борясь с самой собой, прежде чем наконец подошла к кровати, опустилась на самый край, почти упала в подушки, не давая себе расслабиться полностью. Она отвернулась, её волосы падали на подушку, и даже в этом движении я чувствовал ту напряжённую внутреннюю работу, которую она вела с самой собой. В комнате было очень тихо. Только глухой треск морозного ветра за окном, скрип половиц, отдалённый звонок трамвая внизу. Эта тишина была иной, чем раньше. В ней не было прежнего холода, только усталость и почти облегчение от того, что спор на сегодня закончен. Я лежал не двигаясь, чувствуя её дыхание сквозь несколько сантиметров тёплого воздуха. Она дышала неглубоко, чуть учащённо, пытаясь не выдать эмоций, и всё же я слышал во всей её позе, в каждом коротком вдохе, что она ждёт чего-то, не зная чего. Было ясно, что она до сих пор борется с желанием то уйти, то остаться, то закричать. — Спи, — проговорил я спокойно, почти без эмоций, как говорил когда-то самому себе, ещё в детстве, когда знал, что завтра придётся быть сильнее, чем сегодня. — Завтра будет хуже. Я чувствовал, как медленно выдыхается напряжение. Она не ответила ни словом, ни жестом, только чуть глубже вдохнула, чуть дрогнула под одеялом.

***

Я не сомкнул глаз ни в первый час ночи, ни после. Бессонница стала привычной ещё в Хогвартсе, но сегодня она ощущалась иначе, не тревогой за свою безопасность или планы, а чем-то более личным, навязчивым, почти болезненно реальным. Я слушал, как она дышала, как крутилась всю ночь, будто боролась не только с постелью, но и с собственной памятью. Иногда мне казалось, что она и во сне продолжает спорить, всё так же сжимая кулаки даже под одеялом, хотя и не произносила ни слова. Я лежал почти без движения, чувствуя, как моё тело подстраивается под ритм её ночных манёвров. Когда она отворачивалась к окну, я вытягивал руку вдоль подушки; когда она подтягивалась ближе, чтобы не упасть с края кровати, я отворачивался от неё, чтобы не соприкоснуться. Несколько раз мне казалось, что вот сейчас она проснётся и уйдёт, но нет, она оставалась, даже если случайно касалась моих плеч или колена ногой. Я почувствовал это так ясно, как не чувствовал ничего за последний год. Моя магия отзывалась на её, моя сила стремилась вплестись в её контуры, раствориться, слиться, забрать обратно то, что было отдано. Это не было желанием. Не было страстью. Это было сродни, когда ты понимаешь, что уже не отделим от чего-то иного. Что разделённость — ложь. Что твоя душа, сколь бы изломанной она ни была, больше не единица, а часть, и одна из частей сейчас рядом, дышит, спит, даже не зная, насколько опасно всё это. Я не двигался. Я только слушал. И в этой тишине, в этом соприкосновении, которое не требовало слов, приказов, обетов, я понял, что всё слишком глубоко.

***

Я открыл глаза, не сразу осознавая, где нахожусь. Свет пробивался сквозь щели в шторах, но мир был по‑утреннему размытым, привычный порядок вещей едва различим на грани сна и яви. Я попытался пошевелиться и вдруг понял, как именно лежу. Моя нога перекинута через её бедро, рука плотно, с явной собственнической жадностью сжимает её за талию. Я уткнулся носом в её затылок, в густые спутанные волосы, чувствовал их едва уловимый запах. Она была совсем рядом, так близко, что я ощущал движение воздуха, когда она дышала. Магия во мне отозвалась спокойно, тяжело, как ритм сердца, как странная, почти невыносимая полнота. В голове промелькнуло: сколько времени? Мой мозг мгновенно, машинально начал анализировать ситуацию. Всё ли на месте, не исчезла ли она ночью через окно или дверь. Но она была здесь. Не оттолкнула мою руку, не убрала ногу, не вырвалась из этого кольца, в которое я её и посадил. Я начал выбираться, стараясь не разбудить её. Она чуть шевельнулась, но не сопротивлялась, податливо отпуская мою руку, ногу, позволяя мне освободиться. Я выдохнул, сдержанно, почти облегчённо. Салазар, Том, какого дьявола? — пронеслось в голове. Я ощущал напряжение, которого не чувствовал уже очень давно, человеческое, примитивное, требовательное, неприятное в своей животной простоте. Не магия, не власть, не злость, проклятое тело, на которое я обычно не обращал внимания. Я быстро поправил волосы, ощутив на пальцах её запах, уже ставший частью моей жизни, и схватил с вешалки вчерашнюю рубашку и пиджак. Нужно было уйти, нужно было сбить холодным душем остатки сна и сбить то, что за ночь проснулось слишком явно. Я чувствовал, как жар разливается под кожей, как кровь стучит в висках, как в груди остаётся тяжесть. Я обернулся, чтобы посмотреть на неё ещё раз. Её ночнушка была задрана почти до талии, обнажая бедра, линию спины, тот самый изгиб. В памяти всплыла сцена из зала, когда она вбежала в одном белье, смущённая, живая, отчаянная. Вчерашний спор, злость, удар. Я прикусил щёку во рту, не позволяя себе остаться дольше. Это было опасно, слишком опасно для меня самого. Физиология — слабость, глупость. Она начала переворачиваться на спину, и я, не дожидаясь, пока проснётся, выскользнул из комнаты, не закрывая дверь за собой. Нужно было слышать, что она не сбежит, не выйдет в окно, не натворит очередной глупости. Контроль был важнее любой страсти, важнее любого воспоминания.

***

Наутро всё это казалось уже не такой трагедией, не столь критичным, как ночью. Я поймал своё отражение в зеркале, бледное, напряжённое, волосы растрёпаны, глаза тяжёлые. Я стоял, опираясь руками о край умывальника, и ловил себя на мысли, что эта ночь повлияла на слишком многое. Как и то утро в Меноре, когда я впервые понял, что в ней моя магия. Я включил холодную воду, подставил ладони под ледяной поток и закрыл глаза, собирая себя по кускам, чтобы вновь стать Волдемортом, который всегда знал, чего хочет. Мир возвращался к прежнему порядку. Но теперь в этом порядке была ещё одна переменная, её дыхание в моей памяти, тепло её тела и странное, невыносимо притягательное чувство завершённости, которое, казалось, уже никогда не покинет меня. Я быстро оделся, вернул себя в порядок, как полагается. Вышел из ванной уже полностью собранным, мокрые волосы приглажены, рубашка заправлена. Но взгляд всё равно раз за разом возвращался к ней. Она уже сидела на кровати, натянув на себя одеяло, волосы растрёпаны, взгляд настороженный, будто за одну ночь она прожила всю войну. Я уже знал, что буду делать сегодня. Планы встретиться с Каркаровым отменились прошлой ночью. — Вставай, — сказал я ровно.