Уроборос

Квартира на Чистопрудном бульваре, Москва, СССР

16 августа 1951 года

От лица Софи Сентвен

Дверь за ним закрылась, щёлкнул замок, и я выпрямилась. Двадцать восемь. Сегодня мне исполнилось двадцать восемь. Какая нелепая, горькая цифра. Не круглая дата, не юбилей, но словно приговор, что я дожила до этого момента, прошла сквозь столько боли, что любой другой уже перестал бы дышать, перестал бы спрашивать, перестал бы жить. Я поймала собственный взгляд в зеркале в прихожей. На меня смотрела женщина, которую я почти не узнавала. Под глазами синяки, губы сухие, волосы спутанные, кожа бледная, тонкая. Как всё стало таким? Как ты докатилась до этой точки? Я опустила взгляд ниже. Живот был плоский. Я не ела нормально больше недели. Пила воду, иногда что-то проглатывала, чтобы не упасть, но это было не еда, а жест отчаяния. Я в жизни не испытывала подобного. Мерлин свидетель, я была в таких передрягах... Я дралась с оборотнем, убегала из домов, где всё было пропитано магией, скрывала себя, врала, выживала, но это… Это было другое. Это была не просто боль, а какая-то новая, липкая, грязная пустота, которая не отпускала, даже когда я спала. Уход из жизни казался самым прямым, самым честным решением. Чтобы больше ни один мужчина не смог сделать ничего подобного. Чтобы ни один палец, ни одна рука, ни одно дыхание не дотронулось до меня так, что мне станет больно. Чтобы вычеркнуть из мира возможность ещё раз оказаться в том подъезде, у тех перил, с чужими руками на себе. Но Том… его слова, его присутствие. Он пришёл ко мне, когда я уже стояла на краю. Он был не ласковый, не мягкий, не спаситель, а он. Лёд и логика, уверенность и сила. Напыщенность, холод, жестокость. И в то же время — это единственное, что держало меня в мире. Я ненавидела его, но и цеплялась за его голос, за его присутствие, за эту чёртову уверенность, которой у меня не было. Нужно было это менять. Я шагнула в сторону ванной, как солдат, которому приказали идти. Прямым ходом, не сворачивая, не глядя по сторонам. План был уже в моей ватной голове. Я не собиралась думать лишнее, ноги сами несли меня, будто знали, что нужно сделать, пока разум ещё спорит. Я включила свет и сняла с себя рубашку, в которой провела последние дни. Вода шумела в кране, как будто приглашая. Хотелось вновь смыть пот, страх, чужие прикосновения, воспоминания. Хотелось остаться только кожей, только телом, которое можно отмыть, обрезать, заново сшить, перестроить. Я провела рукой по волосам. Длинные, тяжёлые, пропитанные запахом комнаты. Хотелось ножниц, острых, как лезвие. Хотелось отрезать не только волосы, но и прошлое. Срезать его, как лишнюю ткань, чтобы перестать быть той, что была в этом аду. Сегодня мне двадцать восемь. И если у меня ещё есть хоть капля сил, я что-то с этим сделаю. Не знаю как. Но просто лечь и умереть — это значит окончательно стать той, кем они меня сделали. Все они. А я ещё жива. И если жива, значит, должна сделать шаг.

***

Я обошла комнату в поисках хоть какой-то одежды — перебрала его вещи, вытащила несколько рубашек и маек, разложила их на кровати. Брюки оказались слишком длинными, даже если бы я подвернула их дважды, всё равно по полу волочились бы лишние десятки сантиметров ткани. В итоге пришлось вновь выбрать его трусы и старую белую майку, которая выглядела на мне почти как платье. Я натянула их на себя, всё это болталось на мне, как одежда на вешалке, но хотя бы скрывало голое тело, в котором я теперь чувствовала себя неуютно и чуждо. Месячные, слава Мерлину, только что закончились и ещё одной катастрофы удалось избежать. Я провела рукой по животу, убеждаясь, что действительно ничего не болит, и почувствовала странную, горькую благодарность за это простое облегчение. Хоть что-то, хоть одна часть моего тела снова под контролем. Я вышла из спальни в кухню. Воздух в квартире стоял тяжёлый, запах овсянки, дешёвого чая и чего-то почти химического. Следы зелий, которые Том готовил здесь последние дни. На ощупь, быстро, без лишних мыслей я открывала одну дверцу за другой. Посуда, сухари, какие-то книги, бинты, пустые банки из-под лекарств. На третьей полке под раковиной нащупала рукоять. Острый нож, длинное лезвие, знакомый холод металла в ладони. Я сжала его, будто примеряя, хватит ли мне решимости. Быстро, почти на автомате я вернулась в прихожую, накинула на себя плащ с подкладкой, в которой хотелось спрятаться, как в коконе. Трусами и майкой было не прикрыться, а плащ придавал мне хоть видимость защиты. Я замотала волосы тёмной лентой, оставшейся на тумбе у входа. Ботинки были слишком для августа, но я всё равно натянула их, стягивая шнурки крепче, чтобы не слетели на бегу. Я стояла у двери, чувствуя дрожь в руках, ощущая вес ножа в руке, тяжесть плаща на плечах, резь в горле от недосыпа и голода, и всё равно знала, что я сделаю это. Я стояла с этим ножом, прислушиваясь к глухой тишине квартиры. Я медленно проверила, чтобы лезвие не бросалось в глаза, и шагнула к двери. Ладонь сжалась на ручке, было страшно, но этот страх был уже не тем, что раньше, он был почти освобождающим. Если сейчас не решусь, то так и останусь здесь, замкнутой, навсегда во власти чужих поступков. Сегодня, сейчас, пока есть силы. Ни один ублюдок больше не прикоснётся ко мне, не сможет забрать у меня даже взгляда. А тот, кто уже это сделал, поплатится. Я не позволю никому оставить на мне свой след. Я резко остановилась, ощущая, как сердце бешено колотится. Том. Он ведь будет злиться, если меня не окажется дома. Не из-за меня, а из-за порядка. Его порядок не терпит хаоса. Нужно что-то оставить, чтобы он не устроил новый скандал, не бросился на меня по приходу или не решил, что я сбежала навсегда. Я почти бегом вернулась в комнату, хватая первую попавшуюся бумажку, карандаш, который остался на столе после его записей. Села прямо на пол, прислонившись к кровати, чтобы не дрожали руки. Написала коротко, без подписи, не добавляя ни извинений, ни объяснений: Я скоро вернусь. Пару секунд смотрела на эти слова. Достаточно ли этого? Не будет ли нового концерта, очередного унижения, когда я вернусь? Я вдохнула глубже, не давая себе времени сомневаться, и положила записку на самый видный угол стола. Теперь оставалось только найти деньги. Я снова прошлась по комнатам, проверила карманы его брюк и пиджака, заглянула в кухонные баночки. Набрала немного монет на метро. Остальное не имело значения. Стоя у двери, я ещё раз проверила, всё ли на месте: нож, деньги, плащ, лента, ботинки. Сердце сжималось, но внутри было странное чувство решимости. Я знала, что делаю, знала, зачем. Это было больше, чем просто месть — это было быстрое возвращение самой себя, попытка не дать им окончательно отобрать у меня всё. Я открыла дверь, выглянула в тёмный, чужой коридор. Тихо, никого нет. Металлическая тяжесть ножа в руке, чуть затаённая под плащом, была теперь моим единственным оружием. Я спустилась по лестнице шаг за шагом, тяжело, медленно, словно каждый пролёт был последним. На улице было московское утро, что окутывало дворы влажным холодом. Я, никого не встречая, вышла в этот новый, чужой день, в котором у меня наконец-то было одно простое, ясное намерение не быть больше жертвой, не позволить никому ещё хоть раз забрать у меня ни одного дня, ни одного дыхания, ни одной капли моей воли.

***

Я знала, куда идти, словно чья-то чужая воля вела меня через город, заставляя ноги двигаться автоматически. Я быстро дошла до станции метро, бросила несколько монет в щель турникета, вошла в вагон, в котором пахло потом и железом. Я смотрела в окно, отражение расплывалось. Дорога заняла меньше часа, и вот я стояла перед тем самым общежитием, где жизнь несколько дней назад пошла по наклонной. Я знала, что тогда, в прошлый раз, они пришли поздно. Но сегодня мне нужно было только дождаться его, и я ни минуты не думала о том, что делать, если не дождусь. Я села на лавочку, сунула руки в карманы плаща, и ощутила там уже привычное тепло ножа, тяжесть, дающую странное ощущение контроля. Рядом валялась чья-то газета. Я подняла её, прижала к коленям, будто просто беззаботная студентка, ждущая друзей. Сделала вид, что читаю, хотя на самом деле не понимала ни одного слова. Все эти кириллические буквы казались заклинаниями из другого мира. И после всего, что случилось, я даже не желала пытаться понять.

***

Время тянулось я меняла позу, ходила вокруг здания, чтобы не замёрзнуть и не заснуть, возвращалась на место и вновь делала вид, что слежу за страницами газеты. Однозначно, наиболее интересного дня рождения за прошедшие два года у меня не было. Так прошло часов шесть, может, чуть больше или меньше, но каждая минута, проведённая на этом пустом асфальте, только сильнее вживляла в меня твёрдое, как сталь, желание встретиться с ним. Я ловила взглядом каждую фигуру, что выходила из дверей общежития, разглядывала лица, пока, наконец, не увидела его. Он вышел один, шагал неуверенно, сутулясь, не оглядывался по сторонам. Мне казалось, что его походка и изгиб спины врезались в память с того самого вечера. Он шел по дорожке, не спеша, будто ничего не случилось, и всё внутри меня затвердело: вот он, вот твой момент, Софи. Я поднялась с лавки, чувствуя, как ноги дрожат, но подчиняются чёткому ритму. Шла за ним, не приближаясь слишком близко, но и не теряя из виду. В какой-то момент наступила в лужу и грязь прилипла к ботинку, и я замерла, раздумывая, не вымазать ли лицо? Но он должен узнать меня. Пусть видит и помнит, чья рука его настигла. Каждый шаг приближал меня не просто к мести, к возвращению хотя бы крупицы контроля над собственной жизнью. Я не знала, что будет дальше. Я не думала, что будет потом. В этот момент была только я и тот, кто сделал меня жертвой. Только я и моё решение. Больше никто. Он шёл впереди, тяжело ступая, и я ловила каждую деталь. Тёмная куртка, короткие волосы, покачивающаяся походка. Внутри, под ребрами, всё горело холодным огнём — смесь страха, отвращения и чёрной ярости. Я ускорила шаги, догнала его и, не давая себе времени передумать, резко схватила за плечо, разворачивая к себе. Он дёрнулся, поморщился от неожиданности, а когда посмотрел на меня и нахмурился, глаза мутные, но полные злобы и удивления. В этот момент я знала, что страха нет. Было только острое, режущее желание вернуть себе своё имя, свою силу, свою жизнь. — Блять, — выругался он по-русски, и это слово я уже знала. Потом что-то бросил ещё, но я не поняла смысла, только злобу. Он попытался стряхнуть мою руку, а когда не смог сразу, засмеялся с той снисходительной, презрительной усмешкой, которая была в ту ночь. — Ты что, сумасшедшая? — бросил он мне с акцентом, явно думая, что я просто сошла с ума. — Чего тебе надо, а? Я глубоко вдохнула, взглянула по сторонам. Парковая улица, свет фонарей, редкие силуэты среди деревьев. Всё казалось далёким, ненастоящим, словно сцена в чужом кошмаре. Я снова посмотрела на него, глаза жгли слёзы и злость, а пальцы уже сжимали рукоять ножа в кармане. Я медленно вытащила нож, лезвие блеснуло в свете фонаря, и на секунду мне показалось, что весь воздух вокруг стал плотнее, вязче. Его глаза уставились на нож и он рассмеялся, но уже не так уверенно, во взгляде мелькнуло что-то беспокойное. — С ума сошла? Убивать пришла? — хрипло бросил он, отступая на шаг. Руки у меня дрожали так сильно, что я боялась выронить нож, но не отпускала его. В памяти всплыли слова Тома: «Или ты хочешь, чтобы он каждую секунду своей жизни знал, что его дни сочтены?». Я сжала пальцы крепче. Не было у меня времени. Я уже была здесь. — Смешно тебе, ублюдок? — шепчу я, и сама слышу, как дрожит голос. — Думаешь, я не сделаю этого? Он пожал плечами, явно не воспринимая меня всерьёз. Его пьяное лицо скривилось в презрительной ухмылке. — Ты? Нет, ты не из таких. Ты ничего не можешь. Ты просто пудришь мозги парням, строишь из себя шлюху. Я замерла, нож в руке, дыхание сбилось. Казалось, я слышу не его голос, а весь мир. Тома, родителей, и всех, кто когда-либо говорил, что я не смогу. — Молчи, — выдохнула я, чувствуя, как голос срывается, — молчи и всё закончится быстро. Он приблизился, демонстративно и снисходительно, протянул руку к ножу, будто хотел показать, как надо. В этот момент я рефлекторно взмахнула ножом, разрезая воздух и его ладонь. Он зашипел, отшатнулся, посмотрел на меня дико, с неожиданной злостью. — Дура! — заорал он. — Ты что делаешь, идиотка?! Я не знала, что делать дальше. Всё было на автомате. Я подняла нож выше, лезвие дрожало в руке. — Клянись, что никому не расскажешь, кто тебя прирезал, как не сказал о том, что сделал! — выдавила я из себя сквозь зубы. Он хлопал глазами, лицо бледнело, губы посерели. Но страха не было. Только обида и ярость. Он бросился вперёд, попытался выбить нож из моей руки. Мы сцепились, я держала нож изо всех сил, он пытался вырвать его, и в следующее мгновение я проткнула его руку насквозь. Он заорал, бешено, дико. Всё пошло наперекосяк. Он ударил меня ногой в живот так сильно, что я оставила нож в его руке и рухнула на землю. Я задыхалась, лёжа на холодной земле, в ушах звенело, в глазах всё плыло. — Думаешь, что меня так просто сломать?! — прохрипела я, вцепившись пальцами в воздух, — Думаешь, я поле для ваших желаний и экспериментов? Думаешь, я жалкая псина? Думаешь, можно меня гнуть и ломать?! Я кричала это не только ему, а всему миру, себе, Тому, родителям, тем, кто когда-либо смотрел сквозь меня, кто не поверил, не услышал, не понял. В этот момент я была только голосом, только криком, только сопротивлением. — Думаешь, я глупая и жалкая?! — кричала я, чувствуя, как боль и ярость разрывают меня на части. Я уже не видела его лица, только силуэт, только его дыхание и тьму, в которой наконец-то звучал мой собственный голос, так, как я должна была кричать все эти годы. Он резко откинул нож в сторону, как человек, который не боится ничего и никого, даже если в его глазах уже мелькнул страх. Это был не страх перед мной как перед угрозой,нет, скорее перед собственной уязвимостью, перед тем, что кто-то из его мира, из его двора, вдруг оказался не таким слабым, как он привык считать. — Ты чего творишь? — выпалил он, голос хрипел, рука сжимала окровавленную ладонь, но в ней было больше злости, чем боли. — Ты сама пришла, сама дала мне. О чём ты вообще! — он выругался грязно, даже не утруждая себя искать слова, которые я могла бы понять. Потом резко пнул меня по ноге, словно хотел этим пинком перечеркнуть всё, что только что произошло. Попытку нападения и тот страх, который вдруг вырвался наружу. — Иди-ка ты отсюда, а лучше возвращайся в свою чёртову страну! Вонючие иностранцы! — бросил он, сжимая пальцы в кулак, его рука всё ещё дрожала, а по лицу ползла гримаса злобы вперемешку с презрением. Я отползла, царапая кожу, нащупала нож и с трудом поднялась на ноги, сжимая рукоять так крепко, будто только это и связывало меня с реальностью. Мои ноги тряслись, сердце колотилось где-то в горле, но я стояла напротив него, и во мне было что-то новое, что-то, чего он, кажется, не ждал и не понимал. Я крепче сжала рукоять ножа, и, зажмурившись, сконцентрировалась на том яростном, горячем ядре, которое уже давно бурлило во мне. В голове вспыхнуло одно-единственное слово: — Оскауси! Я не ожидала, что это сработает. Я не думала, что вообще могу колдовать без палочки, без подготовки, без привычного ощущения магии в кончиках пальцев. Но в этот миг, как будто весь мир сжался до этой точки и одно-единственное желание заставить его замолчать. И в следующую секунду я увидела это своими глазами. Его рот исчез, будто стерли ластиком. Черты лица исказились в гротескной, почти невыносимой тишине. Он резко заткнулся, глаза стали огромными, бешеными, паника вырвалась наружу без единого звука. Он схватился за лицо, пальцы метались по коже, будто пытаясь нащупать привычный разрез губ. Я почувствовала, как у меня закружилась голова. Голод, страх, отвращение и собственная сила смешались в единую волну. Я была одновременно пуста и переполнена. — Рот вернётся, если ты раскаешься, — проговорила я низким, сдавленным голосом, сама едва веря, что могу произносить эти слова. — Как только решишь болтать об этом, твой рот вновь исчезнет. А пока ты пойдёшь отсюда. Немедленно. Он всхлипнул или попытался это сделать, но ни звука не вырвалось из его горла. Страх, который был в его глазах, был почти животным. Он сделал шаг назад, пошатнулся, оглянулся и, не отводя от меня взгляда, попятился в темноту, обхватив руками лицо, сдавленно дыша носом. Я стояла посреди пустого парка, чувствуя, как колени предательски подгибаются. Воздух был густой, влажный, от каждого удара сердца в груди отдавалась тяжесть. Я смотрела, как он пятится всё дальше, не смея ни повернуться спиной ко мне, ни сделать ни единого лишнего движения. Теперь даже будучи пьяным, даже будучи зверем он был бессилен. В какой-то момент я почувствовала, что вот-вот рухну. Мир плыл перед глазами, но я держалась за этот нож, за дрожь в пальцах, за новую силу, что проснулась во мне сквозь всю боль и унижение. Я выпрямилась, не дав себе сесть на землю, не позволив себе раствориться в слабости.

***

Я бежала обратно в квартиру сквозь ночную Москву, подгоняемая не только страхом. Впервые за долгие месяцы я ощущала то странное возбуждение, когда внутри перемешались ужас, облегчение и почти детская гордость. В метро я чудом успела в последний вагон перед закрытием станции, всю дорогу сжимая в руке нож, будто он был оберегом и проклятьем одновременно. Каждый шаг, каждая остановка казались бесконечными, и только когда я оказалась перед знакомой дверью, меня охватил новый приступ тревоги: что теперь будет? Как посмотрит Том? Что скажет? Простит ли, осудит ли? Вдруг он выгонит меня?

***

Я несколько минут стояла на лестничной площадке, собирая мысли, чувствуя, как колени дрожат под чужой одеждой. Я не знала, сколько времени прошло с того момента, как я покинула квартиру, теперь казалось, что прожила целую жизнь на этих московских улицах. Я тихо постучала в дверь. Внутри было глухо, только едва слышался чей-то шаг. Я подождала, и, не дождавшись ответа, постучала сильнее, ощущая, как с каждой секундой мне становится всё хуже от волнения. Дверь распахнулась неожиданно резко. На пороге стоял Том в рубашке, небрежно заправленной в брюки. Волосы были взъерошены, на лице тень бессонницы. В квартире пахло крепким табаком и чем-то ещё, чем-то чужим и опасным. Слова застревали в горле, казалось, будто я сейчас снова выброшусь на улицу, если промедлю хоть на секунду. Он только посмотрел на меня. Взгляд был долгий, тяжёлый, пронизывающий до костей, и, не сказав ни слова, резко, почти болезненно, схватил меня за плечи. Его рука была холодной, цепкой, и в этот момент у меня не было выбора, я шагнула внутрь, а он захлопнул за мной дверь, не выпуская из хватки. — Говори, — тихо приказал он, но в этом голосе шипела вся его тревога за эти дни. Всё, что он копил, выплеснулось в одном коротком требовании. Я сжала кулаки, набирая в грудь воздух, будто прыгала в ледяную воду. Первое, что я могла сказать, пугало меня меньше всего, потому что было почти чудом. — Я… я колдовала, — выдавила я, как будто это было самое главное. Сначала хорошие новости, прежде чем он узнает худшее. Он молчал, его взгляд стал ещё острее, будто он искал подвох, ждал, что сейчас последует новая ложь, новое бегство. Я подняла голову, увидела, как его зрачки сузились. — Что? — спросил он, голос стал резче, глаза зажглись холодным светом. Я нервно повела плечами, задыхаясь от собственной исповеди. — Без палочки… — добавила я тихо, не в силах выдержать его взгляда. В тот же миг он отпустил мои плечи, но тут же схватил меня за руки, развернул ладони вверх и долго, пристально, почти с фанатичной одержимостью вглядывался в каждую линию, в ногти, в кожу, будто хотел разглядеть там тайный источник силы, тайное объяснение. Его пальцы были ледяные, цепкие, железные. — Да, Том. Без палочки. Я не знаю, как, но это сработало, — сказала я дрожащим голосом. Я говорила слишком быстро, захлёбываясь в своих признаниях, будто только сейчас осознала, что совершила что-то, что может изменить меня. Он задержал взгляд на моих руках, потом резко поднял глаза на моё лицо, в котором я видела отражение всей его концентрации, вопроса и чего-то большего, словно он искал в моём взгляде то, что могло бы оправдать или объяснить невозможное. — Что с ногтями? Почему под ними… ржавчина? — спросил он вдруг, его голос стал ниже, жёстче. Я почувствовала, как пальцы дрогнули в его руках, но теперь уже не могла ничего скрыть. Всё произошло, всё вышло наружу. Я глубоко вдохнула, собирая в кучу остатки смелости, и встретила его взгляд. — Я… пырнула его. И заколдовала, — тихо сказала я, чувствуя, как внутри разливается ледяная волна. — Пырнула… и рот стерла. Оскауси, — едва слышно добавила я. Он не отпустил моих рук, напротив, сжал их ещё крепче, и я почувствовала, как эта хватка говорит не только о тревоге, но и о какой-то почти леденящей злости, контролируемой только дисциплиной и магией. Он будто пытался вытащить из меня объяснения, чувства, доказательства. Я не могла отвести взгляд, не могла отвернуться или спрятаться, только стояла перед ним уязвимая, простуженная, с дрожащими руками, но впервые со своей, пусть и страшной, силой. — Рассказывай всё. С самого начала и до конца, — выдохнул он глухо, его голос был ровен, но в этой ровности слышалась жесткость, которая не допускала ни малейшего маневра. Ни тени сочувствия, ни грамма жалости, только безапелляционный приказ.

***

Мы вновь сидели на кухне. За тем же столом. Вся его фигура выражала ту же требовательную сосредоточенность. Он сидел прямо, спина выпрямлена, плечи собраны, взгляд будто бы прожигал меня насквозь, но внимание было сосредоточено не на мне, а на моих словах. Я села напротив, чувствуя, как у меня с каждой минутой дрожат колени, и, сцепив пальцы, стала рассказывать с самого начала, шаг за шагом, без попытки утаить хоть что-то. Я ощущала, как его молчание становится тяжелее воздуха, каждый мой вдох отдавался глухим эхо в пустоте кухни. Я рассказывала о том, как шла через город, как сидела в ожидании, как всматривалась в его фигуру в темноте двора, как нож дрожал в руке, как голос дрожал в горле. Про то, как в момент, когда его усмешка стала слишком знакомой, слишком мерзкой и я просто не выдержала. Когда я закончила, он выдохнул, склонив голову к плечу, будто у него внезапно заболела шея. — Салазар, — бросил он, и даже это проклятие прозвучало сухо. На секунду он прикрыл глаза. Я попыталась что-то добавить, оправдаться, объяснить, что не могла иначе. Я чувствовала, что должна сказать больше, чтобы он услышал не только слова, но и ту жуть, через которую я прошла, чтобы понять, что дальше я не смогу жить, если не попробую изменить хотя бы свою судьбу. Я вновь открыла рот и тут же замялась. — Я чувствовала… — начала я, но он резко перебил. — Чувствовала. Ты всегда только и делаешь, что чувствуешь, — отчеканил он и поднялся, словно этот разговор требовал уже физической разрядки. Он зажёг огонь на плите, словно всё происходящее было простой рутиной, требующей лишь кипятка для чая. Я слышала его дыхание, оно было неровным, будто он сам себя сдерживал. Я вновь попыталась объяснить: — Я почу… — и снова осеклась. — Я знала, что не смогу дальше так жить, если не сделаю этого. Я должна была хотя бы попробовать. Иначе бы просто… исчезла, — слова рвались из меня, как сдерживаемый плач. Он повернулся, лицо его осталось таким же каменным. — И что ты сделала? Нанесла рану и заколдовала? — голос резкий, ледяной, каждое слово будто резало. — Во-первых, ты подставила себя и как магл, и как маг. Во-вторых… — он не договорил. Я сорвалась. — Том, Мерлинова борода, я видела его глаза! Я соврала ему, что он будет без рта ходить! — вспыхнула я, с трудом удерживая голос, чтобы не сорваться на крик. — Я вложила в это всё, всю свою злость, так же, как тогда, в Адское пламя. Он бросил взгляд через плечо, добавил в чайник воды, поставил его и только тогда повернулся ко мне: — И когда он поймёт, что это был блеф? Когда его рот не исчезнет ещё раз? Он пойдёт в полицию. И закончится всё тем, что твоё имя всплывёт по билету сюда, — сказал он жёстко. Я нахмурилась, сжимая ладони. — Я не уверена, что это был блеф. Я вложила в это всю свою злость, Том, — упрямо повторила я, глядя на свои руки, будто там могла увидеть ответы. — Я проверю это завтра. А ты… — он сделал паузу, глядя мне в глаза долгим, тяжёлым взглядом, — ты будешь сидеть в этой квартире, пока я не скажу другого. Он налил чай и поставил чашку передо мной. — Пей. Мойся и ложись спать, — приказал он и я знала, что спорить бесполезно. — Том, я колдую без палочки! — выдохнула я, с отчаянием, надеясь, что это изменит хоть что-то в его тоне. — Это не удивительно, я возился с тобой весь прошлый июль, удивительно было бы обратное — сказал он, присаживаясь обратно к столу. Во мне всё закипело. — Чёрта с два ты будешь приписывать это только себе! — выкрикнула я, резко вставая. — Да, я сделала это от эмоций! Но, Том, это ведь высший уровень магии! — я смотрела ему прямо в глаза, ожидая не похвалы, нет, но хотя бы признания значимости того, что произошло. Он не ответил сразу. И только в глубине его взгляда на миг мелькнуло что-то, что я могла бы назвать гордостью, если бы не знала его так хорошо. — Теперь ты сама себе учитель и экзаменатор, София, — сказал он.

Квартира на Чистопрудном бульваре, Москва, СССР

17 августа 1951 года

От лица Том Реддла

Я проснулся неожиданно выспавшимся, что было редкостью за последнее время. Свет бил в окна и я отметил для себя этот факт так, как отмечают детали, которые потом пригодятся для ритуала или плана. Лёгкость в теле казалась чужой, но она была, и я намеренно задержал этот момент, прежде чем позволить мыслям вернуться к вечному. К контролю, к тому, что должно быть сделано. Сегодня нужно было завершить начатое. София сделала свой выбор, она не просто прошла точку невозврата, но и провела черту, отделяющую старую жизнь от новой. Я знал, месть, в её понимании, уже состоялась. Но для меня этот вопрос не был закрыт. Враг был жив, и в этом его слабость. Нужно было убедиться, что магл не заговорит больше никогда. Я оделся молча, быстрыми, выверенными движениями, словно шёл на ещё один экзамен, где цена не оценка, а собственное будущее. После душа я вышел на кухню к запаху нового дня, в котором всё ещё оставалась инерция сдержанного раздражения. Софи уже была на месте, неожиданно, в новой сорочке, купленной мной вчера. Она встретила мой взгляд спокойно, как будто не было всех этих дней на грани, не было ночей, когда её мир рушился раз за разом. Она поднялась, подошла ближе, налила мне кофе. Жест, который в иной обстановке мог бы значить заботу или попытку мира, но сейчас был чем-то иным. Я не стал анализировать это. Я попробовал кофе и тут же поморщился. Привкус был неприятный, смесь дешёвой обжарки и настойки бодрости, которую я пил уже из последних сил. — Оно холодное, я такое не пью, — бросил я, не желая затягивать паузу и не желая углубляться в оценку ситуации. На самом деле тело уже отторгало всё, что связано с магловской бытовой жизнью, и к зелью бодрости у меня начиналась почти физическая аллергия. Без магии было неприятно. Софи не стала спорить, только хмыкнула, и в её молчании была какая-то сдержанность, отчасти вызов. Она поставила кружку в раковину и села напротив, спокойно и даже, казалось, немного примирённо. — Ты уйдёшь скоро? — спросила она тихо. Я ответил привычной сухой жёсткостью, садясь напротив и наливая себе холодной воды. — А что, очередной побег планируешь? — прищурился я. Она опустила глаза, сжала губы, потом вдруг подняла на меня взгляд. — Я хотела бы, чтобы ты помог мне подстричься, — сказала она неожиданно, и это прозвучало почти по-детски. — Ты ведь сам себя стрижёшь. Точнее, стриг… Я удивился, не ожидал подобной просьбы в этот момент. Я был занят мыслями как лучше отравить магла, который всё ещё дышал этим воздухом. Мне нужно было разыграть эту партию аккуратно, не бросая тени на себя и не привлекая внимания ни здешнего, ни британского аврората. Нож, что стал её первым оружием, я сохранил. Разумеется, сохранил. — Стригись сама, — отрезал я после паузы. — Ручной труд, София. Он не остался в Каире, он всё ещё с тобой и так будет всегда. Если уж ты смогла ножом махать, с волосами справишься. — Ты прав, ручной труд, — повторила она, почти усмехнувшись. — А беспалочковая магия относится к ручному труду? — спросила она, бросая на меня лукавый взгляд. Я резко наклонился вперёд, сдерживая раздражение: — Я говорил тебе, никакой магии в этой стране, особенно после всего, что уже произошло. Здесь не место для демонстраций, не сейчас. Она только улыбнулась криво, как будто победила в каком-то внутреннем споре. — Ты сам говорил, что у меня получается только тогда, когда я действительно что-то испытываю, — заметила она. — И если бы не тот случай, не было бы и магии. Я уставился на неё, холодно, с той мерой настороженности, которая никогда не уходила после подобных откровений. — Я не знаю, что ещё случится сегодня, что в итоге приведёт к нам местный аврорат, поэтому просто сиди ровно, София. И забудь о магии, пока не выйдем из этой страны, — произнёс я наконец, откидываясь на спинку стула, чтобы показать, что спор окончен. Я наблюдал за ней внимательно, отмечая малейшие изменения в выражении лица, в движениях, в интонациях. Она уже не была той, что пришла в Москву. И это было опасно. Но, пожалуй, впервые за всё время я почувствовал, что теперь у нас действительно общий путь, и война, которая только начинается, будет другой. Намного ближе и намного опаснее. Я поднялся из-за стола. София поднялась почти одновременно, следя за каждым моим движением. Она была в этой новой для неё обстановке такой же осторожной, как и раньше, но теперь её страх сменился чем-то иным, внутренней холодной решимостью, в которой уже не было былой зависимости от моих решений. — Я дам адрес, — сказала она тихо, почти деловито, и сразу же ушла в комнату, не дожидаясь подтверждения. Я проследил за ней взглядом. Всё ещё держалась напряжённо, но не так, как раньше. Не было ни суеты, ни показной злости, только какая-то сдержанная целеустремлённость. Без лишних слов она протянула мне листок бумаги, на котором, насколько я мог судить по беглому взгляду, был адрес того самого места. Я схватил листок, быстро сунул его в карман брюк. Пиджак я не брал, оставшись только в плаще. В этот раз мне нужна была полная свобода движений, и никакой показной аристократичности. — Постарайся не разрезать себе шею, — бросил я через плечо, намеренно сухо. — Да, поняла, — быстро ответила она, без лишних слов. Я задержал на ней взгляд. Она смотрела в пол, но я видел, что внутри у неё что-то выпрямилось, окрепло. — Его имя и внешность, — выдавил я из себя, уже собираясь уходить, но зная, что эти детали сейчас важнее всего. — Внешность ты, вероятно, заметишь, — пожала она плечами, отводя взгляд. — Думаю, он до сих пор без рта, я ведь сильно злилась… Но он брюнет и… в общем, похож на тебя. А имя Саша. — Она проговорила это с той будничностью, с которой обычно вспоминают адреса старых знакомых, и в этот момент я вновь уловил в ней новую тревогу, которая не уходит даже во сне. Я прикусил щеку, сдерживая ощущения. Моя магия была на пределе, будто сама готовилась к сражению, сегодня я знал, что совершу то, что должен был сделать с самого начала, забрать контроль у случайности, доказать себе, что любые последствия теперь мой выбор, мой план. — Не стригись слишком коротко, тебе не пойдет, — сказал я на выдохе, делая вид, что всё в порядке, что не иду на бойню. Она удивлённо подняла брови. — Вновь будешь критиковать меня? Как в прошлом году? — усмехнулась она, и в её голосе впервые за много дней прозвучала интонация той Софи, которую я знал раньше. Я только моргнул, не ответив, отвёл глаза. Не время для воспоминаний, не время для жалости. — И приготовь уже хоть что-то, София. Займи себя делом, — сказал я уже на ходу, обходя её по дороге к двери. Готовка руками начала меня раздражать. У дверей я надел ботинки, она стояла рядом, почти вплотную, словно снова превращаясь в мою тень. — Решил меня в домохозяйки записать? — тихо бросила она, наблюдая за каждым моим движением. Я посмотрел на неё в упор. — Я решил, что тебе нужна структура и порядок, это было примерно больше двух лет назад. Всё остальное — твой выбор, — отчеканил я и, не оборачиваясь больше, открыл дверь и шагнул в коридор, не закрывая дверь на ключ. Теперь это её ответственность.

***

Возвращаясь в квартиру, я был преисполнен эмоциями, настолько сильными, что на миг ощутил дрожь в пальцах. От точного знания, что контроль снова в моих руках. И от осознания, что я вновь в состоянии сделать всё, что необходимо. Я шёл быстро, не останавливаясь, чувствуя, как в голове врастает холодная ясность. Внутри уже не было кипящего бешенства. Только методичное напряжение, как натянутый трос, и тихое, тяжёлое удовлетворение. План начал работать. Я видел направление. Я знал, что делаю. Я вновь и вновь прокручивал в голове то, что произошло за этот день и всякий раз с новым уровнем детализации. Эти события нельзя было просто запомнить, их нужно было впитать, раскладывая на смысловые слои.

***

Первое, она колдовала без палочки. Это нельзя было объяснить ни инерцией, ни случайностью. Беспалочковая магия требует не только огромной внутренней силы, но и ясной направленности намерения. До сих пор она с усердием справлялась с заклинаниями даже при фокусировке через древесину. А теперь чистый, концентрированный выброс, ритуального характера, управляемый гневом. Это не было просто эмоциональное срабатывание. Это было осмысленное применение силы. И сила эта, я чувствовал, была лишь частью моей. Моя магия в её теле жила и развивалась, впитывая в неё мою структуру. Это не могло не будоражить. Впереди была долгая, тонкая и сложная работа, но оно того стоило. Но второй вывод, не менее важный, рождал во мне совсем иные эмоции. В этом проклятом поезде, в этой железной капсуле между двумя мирами, она не перешла границу, не спала ни с кем из этих магловских мальчиков. Я убедился в этом сам, когда я явился по адресу, который она мне дала, я увидел магловское общежитие, облупленный фасад, чёрный вход, слабый замок. Достаточно было одного резкого движения руки, чтобы с хрустом срезать запор с петли, не прибегая ни к палочке, ни к магии. Удивительно, как мало сопротивления может оказывать мир, когда ты действительно решаешь действовать. Третий этаж, вторая дверь от лестницы. Я шёл медленно, заранее планируя, как отклониться в тень или отвернуть лицо в случае встречи. Но коридор был пуст. Летний день, жара, гул радио из общей кухни, запах жареного масла. Мир внизу кипел, но в верхних этажах всё было погружено в тишину. Никто не услышал, как я открыл дверь. Он был там. Тот самый блондин, что в поезде сунул ей эту чёртову бумажку. Его я запомнил, я ведь ничего не забываю. Он сидел, возможно, ожидая кого-то. Когда я вошёл, он поднял голову и сказал по-русски: — Ты кто такой? Потерялся? Я молча закрыл дверь за собой. Я пришёл не за ним, но он мог знать. Или хотя бы заплатить за то, что мог знать. Сыворотка правды всё расставила по местам. Они пили, они пели, они играли в дурацкие игры, но черту она не переступила. Этот юноша даже не понимал, какую роль играл в чьём-то чужом кошмаре. Я схватил его, влил в рот флакон с зельем живой смерти так быстро и аккуратно, как будто не делал это в первый раз в жизни. Однако не было смысла оставлять свидетелей, не было смысла затягивать. Всё, что происходило дальше, длилось не дольше минуты. Он просто рухнул на кровать, бессильно откинув голову, как выброшенная кукла. Я сел на край койки, дожидаясь полной остановки дыхания. Грудь поднялась в последний раз и затихла. Я остался там ещё на несколько минут. Не из сентиментальности, из осторожности. Потом я поднялся и вышел, оставляя в комнате запах зелья и немого ужаса. Теперь надо было найти другого. Настоящего. Потому что этот новый труп не был тем животным. Сыворотка правды, подтвердила, что тот, кто был с ней той ночью, был Саша, живущий этажом выше. Ребёнок из военной семьи, где был весь спектр испытаний и ужасов прошедшей магловской войны. Я знал этот тип, знал по себе, по тем, кто окружал меня в детстве. Забавно, что она, говорившая мне, что война не оправдание, и оказалась под рукой того, кого сама бы назвала оправдывающимся. Я не злился больше, я анализировал. Сказать, что я успокоился, узнав, что она не переспала с ним в том грязном вагоне было бы неправдой. Это не было облегчением. Это было выверенным подтверждением. Она пела, она флиртовала, она пила с ними, но не переступила ту грань, которую я обозначил. Значит, приказы она всё ещё слышит. Но всё же, что я делаю? Охочусь за маглами в грязных домах? Из-за слов? Из-за желания восстановить собственное превосходство? Именно. Потому что я могу. Я стоял у следующей двери, чувствуя, как дрожит пол под ногами. Он был там. Я чувствовал это, как маг, когда воздух становится гуще. Там, за этим тонким деревянным щитом, жило животное, которое я уничтожу. Не ради мести, не ради справедливости, а ради контроля, ради восстановления баланса в собственной вселенной. Никто не дотронется до меня, до того, что было моим, даже если оно находится в теле другого человека. В этот момент моя магия была готова к бою. Я чувствовал, как ядро внутри меня сжимается, подталкивая к действиям. Я убью его. И Софи больше никогда не будет жертвой, потому что её сила, тело и моя магия — теперь всё это неотделимо.

***

Я постучал в дверь уже почти на автомате, унося за спиной московскую ночь, ощущение недавнего убийства и то едва уловимое, тяжелое удовлетворение, с которым всегда возвращаешься после по-настоящему законченного дела. Она открыла почти сразу, стояла в свежекупленной мной рубашке и брюках, ноги босые, волосы… я едва не удивился. Они были обрезаны, криво, с разной длиной, прядями, едва касавшимися плеч. Я выдохнул. Всё напряжение последних часов, всё то, что бурлило и поднимало во мне волнение исчезло в одну секунду, словно кто-то выдернул штепсель из розетки. Я стоял молча. Она встретила мой взгляд остро, с вызовом, словно ждала укола, оценки или нового витка допроса. Но я лишь едва заметно повёл плечом, не выдав ни раздражения, ни облегчения. Было довольно трудно не улыбнуться, я только что уничтожил то, что портило мою систему, и видел, что передо мной человек, который сам решился изменить себя, хоть и так неуклюже. — Ну что? — спросила она, не двигаясь, заслоняя собой проход. В голосе была осторожность и что-то новое, едва различимое, возможно, лёгкая надежда или отчаяние. Неважно. Я оперся плечом о дверной косяк, позволил себе не торопиться. — Что? — повторил я с ленивой невозмутимостью. Не было ни малейшего желания делиться подробностями только что совершённого. Мне не нужен был её морализаторский тон, и уж тем более не хотелось снова слышать, как она трактует мои поступки. Сегодня нет. Я сделал то, что должен был. И ощущал в себе редкое спокойствие, от которого не хотелось отказываться. Она нахмурилась, внимательно всматриваясь мне в лицо, словно пыталась поймать, не прячется ли там что-то большее, чем я готов выдать. — За нами придут? — спросила она наконец, тише, сдавленно, и на мгновение показалась прежней, осторожной, уязвимой. Я усмехнулся. — Пожиратели? — уточнил я, слегка наклоняя голову к дверному косяку. Я прекрасно помнил это слово, что она так отчаянно бросила в меня два года назад. Может быть, не такое уж и плохое название для последователей? Её глаза расширились, она на мгновение замерла, не понимая, к чему я веду. — Ты шутишь? — спросила она, срывающимся голосом, уже почти в панике. Я тяжело вздохнул, сделал шаг вперёд, в пространство между нами, наваливаясь на воздух своим присутствием, чтобы вынудить её отступить внутрь квартиры, не желая продолжать этот разговор на лестничной площадке советского дома, где кто угодно мог услышать английскую речь. Пока я стягивал плащ, она неожиданно схватила меня за рукав, чтобы помочь снять его. В этом жесте было что-то неловкое. Я посмотрел на неё с вопросом, приподнимая бровь, и позволил себе задержать на ней взгляд дольше, чем обычно. — Ой, Реддл, — она зашипела, резко сорвала плащ с моих плеч и повесила его на крючок так, что металл качнулся. — Что ещё за интрига?! Ты ответишь уже или так и будешь играть в свои чёртовы игры, которые понимаешь только ты один?! Я опустил взгляд на её ладонь, сжатую в кулак, и только потом поднял глаза к лицу. В квартире пахло гарью и тяжёлым, приторным запахом горелого масла. Я скользнул взглядом в сторону кухни. На плите оставленная сковорода, потёки на комфорке. Она пыталась готовить. Конечно же, безуспешно. — Учись формулировать вопросы, Сентвен, — произнёс я спокойно, снимая ботинки и ставя их на полку рядом с её чужими, слишком маленькими для этой квартиры, туфлями. И пока она глотала воздух, готовясь к новому выпаду, я позволил себе внутренне улыбнуться. Всё было под контролем. Она со своими неровными волосами и горелым ужином. Я с кровью на руках и ясным умом.