Уроборос

Квартира на Чистопрудном бульваре, Москва, СССР

14 августа 1951 года

Когда дверь за нами захлопнулась, я ощутил ту странную тяжесть, которую иногда испытываешь, возвращаясь в дом, уже утративший статус убежища. Квартира, выбранная из соображений безопасности и анонимности, за эти несколько дней стала не просто клеткой, а чем-то ещё более тягостным. Её не было три дня. Три долгих дня, когда время перестало быть временем и стало испытанием, растянутым на часы.        Пока она заходила в прихожую, я без промедления снял плащ и аккуратно поставил наши туфли на место, чтобы не нарушить ни одного установившегося ритуала. Движения были почти машинальными. Я не смотрел в её сторону, не пытался уловить взгляд. Шёл прямиком на кухню, потому что сейчас только там мог удержать голову и руки занятыми. Контрацептивное зелье я варил сотни раз. Оно не вызывало во мне ни заботы, ни отвращения. Я знал его наизусть, варил не для одной женщины, но никогда ещё этот процесс не казался мне таким испытывающим. Внутри меня была хищная пустота, которая всегда приходила, когда ломались мои собственные планы. Я поменял рецептуру зелья, добавил руту для очищения, шалфей для закрепления эффекта, магловский чистотел, чтобы закрыть любые последствия, яд аспида, чтобы шокировать организм и уничтожить даже малейшую вероятность, чтобы не осталось ни одного шанса. Всё делалось автоматически. Всё чтобы вернуть себе контроль, чтобы не дать хаосу, в которые превратились последние три дня, разрастись ещё дальше. Я не позволял себе даже думать, что с ней могло случиться на самом деле, не смел смотреть в эту тьму. Я просто знал, что в этот раз нужно сильнодействующее зелье без компромиссов. Только Салазару ведомо, что кроме ребёнка ей мог дать этот магл. Болезнь, проклятие, что угодно. Я не мог рисковать. В первый день, когда я вернулся из библиотеки и увидел пустую квартиру, я ощутил не облегчение, а тишину, которая становилась всё гуще. Она ушла. И, несмотря на уверенность в необходимости этой разлуки, я всё равно ожидал, что она вернётся уже на следующий день. Потому что знание её упрямой и необузданной натуры давно стало частью моего собственного восприятия реальности. Первую ночь мне оставалось только ждать. И я ждал. Не колдовал, не работал, не ел. Я даже не спал, а в полузабытьи слушал, как магия внутри меня ведёт невидимый отсчёт времени. Я желал этого. Я хотел, чтобы она сама поняла, что жизнь не сказка из песенок, что она так любит петь, что бегство не спасает. Я хотел, чтобы она вернулась не прежней, а осознавшей, дисциплинированной, готовой к правилам, к борьбе. Но, как всегда, своих желаний лучше бояться, ведь они сбываются в самой уродливой форме. Я зажёг плиту, вытащил из ящика котёл, который поставил сюда ещё утром, когда наконец-то пришёл в себя после четырёх суток бессонницы. Силы держались на инерции. На второй день я не выходил из квартиры вообще. Но она не пришла. Вчера мои запасы зелья бодрости кончились. Пришлось выйти из этой клетки, хотя я был уставшим. И всё же я дошёл до библиотеки. Я напомнил себе, что не просто так приехал в эту страну. Я помнил, зачем сюда притащился, но за все эти сутки суток смысл размывался. Все эти дни я перебирал в голове всё, что связывало нас. Каждый разговор, каждый взгляд. Переходил от холодного расчёта к вспышкам злости, от злости к пустоте. Обет, не дающий её искать. Страна, где нельзя колдовать. Прошлый апрель, когда она с теми же словами заявила, что никуда со мной не поедет, а потом три месяца играла роль матери чужого ребёнка и жены Мордекая. Мордекай… С ним я уже решил. Виолетта не доживёт до конца года. В ответном письме он признался в их близости. Всё стало предельно ясно. У меня не было права злиться, но я злился. Я не прощал, хотя знал, мне бы стоило проучить круг ещё тогда, в прошлом году, когда они все, как обезумевшие, спали с ней, а не сейчас, когда моя злость на этот счёт стала слишком привычной. Лишь оральный секс — так написал он мне сам вчера. Вчера я и перегорел окончательно. Я уверял себя, что всё, что она принесла в мою жизнь это результат того, что случилось в день нашего знакомства. Мы должны были разойтись. Я, она, моя магия есть три отдельные линии. Она была неисправима, и рвать свой разум из-за неё больше не было смысла. Она сбегала и не раз, а я уже не был столь уверен, что судьба ещё раз подставит случай так, чтобы она вновь решилась идти за мной. Я влил в котёл настойку полыни и магловский экстракт чистотела. Магия послушно отозвалась, закручиваясь вокруг рук тонкой нитью. Насилие. Она его увидела, пережила и решила убить себя. Честно, я бы удивился, если бы это было иначе. Я добавил яд аспида, следя за температурой и за собственным сердцем. Оно билось быстро, не в такт. Я отметил, что в груди была тяжесть, похожая на то, что я ощущал, когда создавал крестражи. Только крестраж требует миг этой боли, а здесь трое суток. Моё ядро магии будто тянуло, ныло, словно сущность делилась без ритуала, рвалась на части. Я понимал, если она вернулась, это не конец. Это начало чего-то нового. Но чего именно я пока не знал. Всё, что мог это готовить зелье, держать руки и голову занятыми, потому что иначе я мог разорвать всё вокруг. Когда она вошла на кухню и села за стол, мир будто качнулся. Это была та же комната, тот же стол, за которым произошёл последний наш с ней разговор, но мы уже не те. И, вероятно, эти трое суток я не забуду никогда. Я стоял над котлом, чувствуя жар, поднимавшийся из него, и холод, который шёл изнутри меня.       Я услышал, как она поднялась со стула, её шаги были чуть неуверенными, будто она собиралась сказать что-то важное, но остановилась. Я не позволил себе обернуться, всё внимание было на котле, на ритмичном движении ложки, на собственных руках, чтобы не дать мыслям увлечь меня туда, куда идти сейчас было нельзя. — Выпей, — проговорил я, протягивая ей чашку с зелёной жидкостью. Она не спросила, не колебалась, просто взяла её и сразу выпила, будто ждала этого момента все последние часы. Лекарственная горечь была явной, я видел, как она морщится, как по подбородку скатывается тонкая струйка, но она даже не вытерла её. В этом молчаливом движении было что-то отчаянное, почти потерянное. — В ванной найдёшь мою рубашку. С бельём я помогу, — сказал я тихо, не оборачиваясь. Я знал, что этот разговор унижает её, но сейчас было не до достоинства. Она спросила едва слышно: — А мои вещи? Я выдохнул, только теперь разрешая себе поднять взгляд и встретиться с её зелёными глазами, хотя бы на секунду. — Их больше нет, — отрезал я, и голос был холоден, будто это я поставил точку в той истории, которая нас связывала. Я повернулся и пошёл в комнату, чтобы достать для неё своё бельё. Её сумку я выкинул ещё сегодня утром, когда решил, что с меня достаточно, что так будет правильно. Нужно было отрезать, как заражённую ткань, всё, что связывало меня с её прежней жизнью: брюки из Каира, ночная сорочка, которую она так и не надела, рубашки, бельё. За то, что ослушалась меня в самый откровенный для меня момент, за предательство длинной в два года, за все те эмоции, которые я испытал за эти дни. Я услышал, как она закрыла за собой дверь ванной. Только тогда я позволил себе выдохнуть, оперевшись лбом в гладкую поверхность шкафа. Мне нужно было подготовить для неё постель, выполнить хотя бы это минимальное действие, просто потому что не смогу сделать ничего большего. Я достал своё нижнее бельё, то самое, которое она когда-то называла дедовским, и поймал себя на мысли, что даже эти детали имеют вес. В них отражено то, как изменилась моя жизнь с её появлением. Всё стало ближе к земле, к реальности. Я постучал в дверь ванной и оставил чистое бельё на тумбе у двери. — Оставлю здесь, — сказал я достаточно громко, чтобы она услышала через шум воды. Я не ждал ответа.

***

Через полчаса она вышла. Я услышал, как дверь ванной захлопнулась, её шаги были мягкими, почти неслышными, словно она боялась потревожить покой квартиры. Моя кровать уже была разобрана, я поменял постель, застелил всё чистым бельём, так, как делал это раньше только для себя. Положил полотенце на место, где будет её поясница. Я понятия не имел, как она справляется с женским циклом в такие дни, но магии не было, а отстирывать простынь руками было верхом издевательства над уставшим телом. Она прошла мимо, видимо направляясь в зал. Я окликнул: — София, ложись здесь, — сказал я громче, чем хотел, и голос прозвучал глухо, почти сурово. Она замерла на пороге комнаты, в одном движении застыв, будто не решалась войти. Её волосы были мокрыми, они достигали уже почти талии, в моей рубашке она казалась ещё тоньше, ещё беззащитней, чем обычно. Глаза опухшие, на щеках следы слёз, губы прикушены. Вся она была словно сжата в комок, а вместе с этим комком и моё ядро, в котором не осталось ни жалости, ни злости, только усталость. — Я лягу в зале, — сказал я спокойно. — Рядом с кроватью ведро. Лучше бы тебе не промахиваться, рвоту потом придётся убирать руками. Я уже поднялся с кресла, чтобы оставить её одну, но она внезапно остановила меня тихим голосом, которого я не ожидал: — Ты можешь остаться здесь? Я замер, рука легла на спинку кресла. Всё внутри меня напряглось, инстинктивно, на уровне всех привычных барьеров. Нет, этого нельзя. Я слишком устал, слишком раздражён. Сейчас, когда она настолько уязвима, мне стоило бы воспользоваться моментом, закрепить её зависимость, убедить, что только со мной она в безопасности. Я мог бы легко перетянуть канат окончательно на свою сторону. Но я сдержался. Не сегодня. — Мне тоже нужно выспаться, — выдавил я наконец, почти глухо, чувствуя, как горло перехватывает злость. Она смотрела на меня с такой смесью страха и просьбы, что я не мог не сжать губы сильнее. — Ложись со мной? — сказала она чуть настойчивее, тише, почти шёпотом. Я посмотрел на неё пристально, чувствуя, как в груди нарастает противоречие. — Здесь безопасно, никто тебя не тронет, — проговорил я сухо, наконец отступая к двери, чувствуя, как каждая секунда этого диалога впечатывается в память. Она снова осталась наедине со своей уязвимостью, а я со своими решениями, которые, возможно, уже нельзя будет изменить.

***

Я сидел за кухонным столом, пытаясь сосредоточиться на письме от Абраксаса, но мысли постоянно возвращались к ней, к этим суткам, прожитым в состоянии внутренней блокады, которую я теперь уже мог бы назвать только холодной тревогой. Эмоции всегда были моим самым опасным местом. Сколько раз я зарекался не становиться их заложником, и всё равно раз за разом позволял себе вспыхивать, впадать в гнев, совершать шаги, которые потом приходилось исправлять всей силой воли и дисциплины. Я заставил себя сосредоточиться на письме. Париж, судя по всему, действительно идёт Малфою на пользу, письмо было сухим, спокойным, из тех, что пишут только те, кто пытается держать чувства под контролем и использовать каждую эмоцию исключительно как инструмент для достижения цели. Теперь, когда Мордекая вынуждено выдернут из Франции из-за ситуации с Виолеттой, Абраксас займётся делом, достойным настоящего Малфоя. Он укрепит контакт с семьёй Делакур. В этой истории для него точно не было места любовной глупости или ненужной сентиментальности после того, что натворил там Лестрейндж. В дипломатические схемы он вписался очень быстро, всё ещё не желая разбираться с истерикой собственной жены. И всё же я знал, что рано или поздно мне самому придётся заняться этим вопросом. Я вытянул ноги, ощущая, как зелье бодрости уже не даёт того эффекта, что прежде. Тело ныло, в голове был туман, мысли путались. Всё это время в Москве я практически не покидал дом. Поиски в библиотеке были формальностью, куда больше меня держало здесь понимание, что Софи сломана, и, если теперь оставить её одну, она вполне способна совершить новый глупый поступок из отчаяния, или из того врождённого упрямства, что приводило её к краю раз за разом. Я заварил ещё одну кружку кофе за ночь и вернулся к столу. На автомате проверил письма. Сегодня должно прийти письмо с ответом от Араманды, и я ждал его больше, чем любых новостей о собственных магических изысканиях. Шарлотта Гойл, как и говорил Валериус, прекрасно впишется в дом Лестрейнджей после окончания школы. Она неопытна, молчалива, не вмешивается в дела старших, а Мордекая заставить взрослеть с младенцем на руках и молодой женой, что придётся учить самостоятельно. Никаких больше сильных женщин в его жизни. И сейчас, глядя на серое рассветное окно, я понимал, что снова нарушил собственные же правила ради одной женщины. Слишком много позволил себе думать о ней, слишком многое оказалось подвешено на этом зыбком равновесии между контролем и хаосом. Я сделал ещё глоток кофе и прислушался. Она была здесь, за стеной позади меня, и я чувствовал её присутствие почти физически, как будто между нами оставалась та самая невидимая нить, которая не желает обрываться даже под натиском самых чудовищных событий. Эти дни в корне изменили мою стратегию. Она прошла через ад быстрее, чем я мог предполагать, и в этом была не только угроза, но и шанс. Я давно уже понял, те, кто не способны измениться после боли, бесполезны. Она же выстояла. Внутренний слом не означал уничтожения, наоборот, в ней теперь будет больше гибкости, больше готовности слушать, следовать, учиться выживать на новых условиях. Я мельком взглянул на дверь. Стереть память? Я умел и мог бы сделать это быстро, навсегда избавить от страха и боли, заставить её вновь говорить дерзко, спорить, даже бросать в меня камни. Но этот шанс был единственный за всё время и его нельзя было упускать. Я понимал, если я правильно выстрою этот этап, если поддержу её ровно настолько, чтобы она не рухнула окончательно, но и не дала себе осознать слабость как поражение, то я получу союзника, равного которому у меня не было никогда. Я сделал последний глоток кофе, подвинул чашку к краю стола, позволяя себе на короткий миг почувствовать усталое, вязкое спокойствие. Это не конец, а только начало новой стадии, в которой я, наконец, получу не просто женщину рядом, а ту, кто готова идти за мной в любой мрак, через любой страх, потому что уже выжила и много раз.

***

Я проснулся днём и в зале стояла тягучая, вязкая тишина. Я долго не мог понять, что именно разбудило меня ведь не было ни звуков, ни резких движений. Всё внутри вновь перешло в состояние тревожной настороженности, как будто в любой момент кто-то может войти и забрать последнее, что я держу под контролем. Я встал, медленно, стараясь не шуметь, накинул рубашку, натянул брюки, ощущая прохладу пола под ногами. Неохотно, но с внутренней необходимостью, пошёл в её комнату. Точнее, в ту комнату, которую она заняла, чужой человек в моей жизни, но теперь уже неизбежно вписанный в структуру моего существования. Я остановился на пороге, задержал дыхание. Она лежала на спине, глаза открыты, в них не было ни сна, ни облегчения. Это было не пробуждение, а существование на грани между ночью и днём, между прошлым и настоящим. Я чувствовал это особенно остро. Слишком остро, если быть честным даже с собой. Свет из окна резал её лицо, делая его ещё более бледным и вытянутым. Это было плохим знаком. Сон был ей нужен больше всего сейчас, чтобы хотя бы немного восстановиться после того, что произошло. — Ты будешь завтракать? — спросил я, стараясь не выдать в голосе ни усталости, ни раздражения. — Нет, — коротко ответила она, не отводя взгляда от потолка. — Ты спала? — спросил я, хотя ответ был очевиден. — Да, — ответила она слишком быстро, и я понял, что лжет. Слишком много тревоги в одном этом да. Тело должно было взять своё, но её воля вновь боролась с собственными потребностями, как и всегда. Я прошёл вдоль кровати, проверяя ведро, в котором было пусто. Значит, моё зелье сработало, побочных эффектов не было. Контрацепция прошла без осложнений, по крайней мере внешне. — Ты можешь полежать ещё, — проговорил я, всё ещё стараясь не ловить её взгляда. — Когда восстановишься, обсудим, что делать дальше. Я подошёл к окну, распахнул форточку и в комнату ворвался запах влажной листвы и асфальта, свежий и чуть резкий. Москва будто не собиралась впускать свет в этот сырой августовский день. — Я принесу зелье сна без сновидений. Выпей его, тебе нужно отдохнуть, — сказал я, собираясь выйти из комнаты. Она задержала меня тихим вопросом: — Том, у тебя есть мак? — её голос прозвучал глухо, но я уловил в нём опасный оттенок обречённости. Я не позволил себе ни моргнуть, ни дрогнуть голосом. Я понимал, что это следующий этап, та самая опасная грань, на которой она всегда балансировала между реальностью и забвением. Но мак был бы слабостью, а не решением. — Нет. И тебе не стоит этим пользоваться. Ты только хуже сделаешь, — сказал я спокойно и жёстко. — Хуже уже не будет, — хмыкнула она, отвернувшись к окну. — Не волнуйся, Реддл. Я не собираюсь устраивать здесь спектакль. Просто хочу забыть. Я смотрел на неё. — Я знаю. Ты приняла это решение, когда вернулась. Я уверен в тебе даже больше, чем ты сама, — сказал я, скрестив руки на груди. Этот разговор давался с трудом. Она не отпускала ни меня, ни себя. — Знаешь всё… — прошептала она. — Как же ты тогда мог допустить, что это случилось? Я поднял бровь, обвинение прозвучало, как плевок в лицо. — Ты сама ушла отсюда. Это был твой выбор и твой результат. Не перекладывай на меня то, что принадлежит только тебе, — ответил я холодно, понимая, что этот диалог никуда не приведёт. Она на мгновение сжала губы, её взгляд стал мрачнее. — Я всё думаю о том то, что ты говорил о себе, о своей жизни, о том, что ты не человек. И знаешь, легче мне от этого не становится, — сказала она устало. Я едва сдержал раздражение. Хотела ли она сочувствия? Жалости? Прощения? Я не умел этого давать. Не умел и не хотел, мне слишком долго учили быть другим. — Чего ты ждёшь от меня, София? Чтобы я пожалел тебя? Чтобы утешил? — спросил я, сжимая кулак так, что ногти впивались в ладонь. — Твой путь не легче моего, — ответила она. — Я поняла это после всего, что случилось. Но… Я перебил её, не дав договорить и вновь заставить меня проходить через это: — Ты хотела мака и я могу его дать. Я могу стереть тебе память, если захочешь. Ты получишь пустоту, забудешь эти дни, но и себя потеряешь, — бросил я, делая шаг в сторону двери. — Нет, я… — начала она, но я уже знал, как она ответит. — Чего ты ещё хочешь от меня, София? Ты переспала с человеком из моего круга, два года врала об этом. Затем с русским в поезде. Ты сделала столько за время, что провела в моём времени, сколько я не позволял ни одной душе рядом с собой. А теперь ещё и сбежала, оказалась жертвой подонка. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Я смотрел на неё, не отводя взгляда. Ответа не было. Тишина в комнате казалась зловещей, густой. Я стоял, и впервые за всё это время чувствовал, как тьма внутри меня вырастает, расползается, заполняет собой всё пространство между нами, между прошлым и будущим. Она села на колени на краю кровати, взгляд её был пустым. — Я хочу знать, что теперь делать, как с этим справиться, когда мне даже дышать тяжело, — сказала она, выговаривая слова медленно, будто они были не её, а кем-то навязаны извне. Я смотрел на неё какое-то время молча, отмечая не только перемену в её голосе, но и тот новый, едва уловимый страх, что теперь прочно укоренился в её движениях. Слабость в ней, которую я всегда презирал, стала теперь чем-то иным, опытом, за который платят слишком высокую цену. Я не собирался подбирать все её осколки и собирать обратно. Мир так не работает. Я знал это с детства. — Ты справишься ровно так, как справляются все, кто прошёл через собственный ад, — тихо произнёс я, не повышая голоса. — Живёшь, потому что дышишь. Дышишь, потому что живёшь. Смысл искать в этом не стоит, его нет и быть не может. Завтра не станет легче, и прежним ничего не будет. Эта боль не финал, но и не вечность. Она будет твоей новой кожей. Ты сможешь пережить стыд, злость, желание уничтожить всё вокруг. Всё это закономерно. Проживи это и не пытайся сбежать. Я провёл рукой по волосам, коротко задержав пальцы на затылке. Было странно слышать собственный голос таким ровным. Будто я не давал советы, а диктовал правила выживания, выученные не по книгам, а прожитые на себе. Она встала, медленно обошла меня, не проронив ни слова, и закрыло окно. Я поймал себя на том, что слежу взглядом за ней не по доброй воле, не по привычке, а потому, что не мог позволить себе оставить её одну в этом состоянии. Это не было заботой или сочувствием, это был контроль. Я должен был видеть, в каком она состоянии, оценить риски. Я всегда работал только так ведь ни больше одного случая нельзя было упустить. — Ты хотела уйти и я дал тебе это право, — произнёс я, стоя на пороге её комнаты, голос прозвучал тише, чем я ожидал. — Ты позвала меня и я пришёл. Не потому, что это акт великодушия. Я знаю, что значит остаться одному среди чужих, без опоры, без ресурса. Я не могу дать тебе ничего, кроме времени и пространства для решения. Всё остальное за тобой. Только ты сама решишь, что делать дальше.

***

Я знал, что мне следовало идти в библиотеку, что исследования и работа не ждут, но выйти из квартиры я так и не смог. Порог был для меня теперь границей, за которой заканчивался контроль. Я не мог позволить себе уйти, пока не буду уверен, ведь любой исход возможен, даже тот, в котором она выберет окно, как делала это прежде по привычке, по вызову судьбы или в порыве отчаяния. Поэтому я остался в доме, фиксируя каждую деталь её состояния. Зелье сна она всё же выпила. Я заходил к ней периодически, осторожно, без шума, чтобы проверить лоб, дыхание, температуру кожи. Всё было в пределах нормы. Она спала долгим, тяжёлым сном, в котором не было ни движения, ни звука, ни даже обычного беспокойства. В этом было что-то пугающее. Ближе к вечеру я вновь решил зайти в её комнату. Было уже за десять, ночь за окном сменилась резким светом луны. В комнате царила тишина, нарушаемая только редкими всплесками дыхания. Я подошёл к кровати, посмотрел на неё сквозь полумрак. Лунный свет падал на её грудь, кожа казалась бледной, почти мраморной, лишённой жизни, но дыхание оставалось ровным, спокойным. Я прикрыл глаза, позволив себе короткий, вымученный выдох, как если бы сбрасывал часть собственного напряжения. Затем тихо зажёг газовый светильник, чтобы лучше видеть. Я аккуратно поднял край её рубашки, медленно осматривая тело. Грудь была чистая, ни ран, ни свежих синяков. Живот… на коже, пересекающей рёбра, пролегла узкая, ярко выраженная полоса свежего синяка, как отпечаток грубого прикосновения. Было очевидно, что её прижали к твёрдой поверхности с такой силой, что след остался наперекор всему телу. Я задержал дыхание и двинулся дальше, к ногам, они были целы, без повреждений. Я осторожно расстегнул правый рукав рубашки, обнажая предплечье, и сразу заметил ещё один след. Багровый отпечаток пальцев, глубокий, оставшийся после того, как её сжимали изо всех сил. Похоть и слабость этого животного были выведены на её коже и я сразу понял, что так бывает, если нападавший действует не только из желания, но и из стремления уничтожить. На левом предплечье был аналогичный след, чуть менее выраженный, но всё же заметный. Я задержал взгляд, фиксируя, что ран, ссадин, ничего, что могло бы вызвать будущие осложнения, нет. Только болезненные синяки, но не смертельные. Я аккуратно опустил рубашку, выключил светильник и остался в комнате ещё на мгновение, прислушиваясь к её дыханию и к собственному сердцебиению. Всё было под контролем, пока она спит. Всё было цело, насколько это возможно теперь, после всего, что случилось.

***

Я наблюдал за ней с той же отстранённостью, с какой привык изучать материал для практики тёмной магии. Она протекла трижды за ночь. Приходилось менять полотенца, подстилать их под её бёдра, стирать в ледяной воде, стискивая зубы от раздражения, но я знал, что это единственное, что позволяет её телу восстановиться после всего, что она перенесла. Каждый раз, когда я входил в комнату, я избегал смотреть на неё открыто, сразу укрывал одеялом, делал всё автоматически, будто ухаживаю за пациентом, а не за человеком, чья судьба так плотно вплетена в мою собственную. Странная ирония, учитывая, как презирал её слабость, но теперь вынужден был признать, что любое проявление жизни, даже самое унизительное, было лучше бездействия. Двое следующих суток прошли так же, как и та первая ночь. Она почти не ела, лишь иногда пила воду, практически не двигалась, не мылась, едва поднималась с кровати. Я начал беспокоиться не столько о ней, сколько о будущем. Насколько глубоко эта инерция затянет её, не станет ли она тем, что придется окончательно списать со счетов. Контролировал её температуру, проверял лоб, искал признаки инфекции, не находил, значит, организм справлялся. Но её взгляд оставался пустым, в нём не отражалась даже злость. На этом фоне обычная рутина была обычным спасением. Я получал письма. Араминта сообщила, что брат Шарлотты заинтересован в её скором замужестве — это обещало вскоре решить одну из ключевых задач в линии Гойл–Лестрейндж. Малфой, судя по его письмам, прекрасно вписывался в роль дипломата в Париже, отвлекаясь от своих домашних проблем, а Лестрейндж продолжал подтверждать худшие опасения, творя то, что не вписывалось даже в мои представления о допустимом. Порадовало лишь то, что я смог восстановить собственный режим сна. Спал тогда, когда засыпала Софи. Обычно под утро, до середины дня. В остальное время оставался настороже. Запасы пищи стремились к нулю, на полках оставалась лишь овсянка. Мне нужно было выйти на рынок, я понимал, что могу успеть, пока она спит. Я оделся, стянул волосы найденной в шкафу лентой. Раздражение от их длины стало привычным, но стричься я не хотел. Я уже собирался уходить, когда она вышла в коридор. Она выглядела помятой, ужасно неопрятной, волосы спутаны, лицо опухло от слёз и плохого сна. Но впервые за эти три дня она заговорила первой: — Ты уходишь? — голос был хриплый. Я, сидя на стуле, застёгивал ботинки и не поднимая взгляда, коротко ответил: — Продукты закончились. Я всё ещё ем, как бы мне ни хотелось обратного. Она замялась, что-то искала в себе, затем спросила тихо, почти шёпотом: — Ты… ты сможешь найти кое-что для меня? Я выдохнул, выпрямился уже готовый к любому сценарию. Алкоголь, сигареты, таблетки, что ещё? Но всё равно сдерживал нетерпение. Ждал, что именно она скажет. — Ты сможешь найти пистолет? — спросила она наконец, голос почти не дрогнул, но я уловил в нём ту самую, ледяную решимость. Я задержал дыхание, не выдав ни единого движения лицом, не позволил голосу дрогнуть: — Пистолет? — повторил я медленно, следя за её выражением. — Это твой способ решить проблему? Или ты хочешь испытать меня? — Я хочу… Я хочу отомстить ему, — сказала она, скрестив руки на груди, и впервые за последние дни я почувствовал, как магия внутри меня отозвалась, как при пробуждении чего-то древнего, опасного. Я остался спокойным снаружи. Внутри разыгрывался совершенно другой спектакль. Я знал, к чему она клонит, знал, что подталкивал её к этому с того самого утра, когда увидел её в изуродованной одежде. Это было почти закономерно, почти то, чего я ждал. — Месть — это то, что меняет, — сказал я, не давая голосу ни тени восторга, — но ты никогда не была способна на убийство. Она посмотрела на меня, глаза потемнели. — Я не говорю об убийстве. Я хочу справедливости. Ты сам говорил, что это справедливо, — голос её стал тверже, она оперлась на дверной косяк, будто искала опору не только в стенах этой квартиры, но и во мне. Я кивнул, признавая свою собственную роль в этой эволюции. Я знал, что сам посеял в ней это зерно в то утро и теперь оно всходило. —Тогда пистолет — худшее решение, — сказал я спокойно, глядя прямо на неё. — Вероятность летального исхода наибольшая. Оружие, которое ты даже не умеешь держать в руках, сделает из тебя не мстителя, а убийцу. Я видел, как эти слова оставили след в её сознании. Я ждал, что она скажет, ждал её решения. Теперь это был её ход и я был готов сделать следующий. Я стоял неподвижно, понимая, что именно здесь решается что-то важное. Не в Париже, не в Лондоне, не в сделках с Гойлами, а здесь, в этой московской квартире, между мной и женщиной, которая всё ещё не умерла окончательно внутри. Она смотрела на меня так, словно впервые видела, с прищуром, с тенью недоверия, с упрямым огнём, который вновь теплился под всей этой усталостью и болью. — Ты отговариваешь меня? — её голос был низким, глухим, почти сорванным. — Ты? Я выдержал паузу. Молчание давало ей шанс отступить самой, но я знал, она не отступит, не сейчас. Она нахмурилась сильнее, руки её сжались в кулаки. Я видел, как дрогнули плечи, как пересохшие губы едва заметно приоткрылись. — Ты говоришь о мести, — продолжил я, делая шаг ближе, чтобы заставить её смотреть в глаза. — Но на самом деле ты хочешь не мести. Ты хочешь контроля. Вернуть себе власть над своей жизнью. Над телом. Над страхом. Ты хочешь снова встать так, чтобы никто не мог прижать тебя к стене, заставить молчать, лишить дыхания. — Я сделал паузу, позволив словам осесть. — Но пистолет не даст тебе этого. Он даст лишь секунду хаоса, а после новую пропасть. Она отвела взгляд, губы задрожали, и всё же она не заплакала. — Тогда что мне делать? — прошептала она. — Я не могу дышать, Том. Не могу спать. Я встаю и вижу его руки на себе. Я ложусь и слышу его голос. Каждый раз, как закрываю глаза, я снова там. И ты говоришь, что это закончится? Я вдохнул глубже, чем хотел. Внутри кольнуло воспоминание о собственной тьме, о том, как я впервые узнал цену насилию и боли, как учился глотать ненависть, чтобы она питала меня, а не разрушала. — Я говорю, что ты выживешь, — произнёс я ровно. — Но выживешь не потому, что забудешь. Не потому, что я сотру память или дам маковое молоко. Ты выживешь потому, что превратишь это в силу. Ты уже сделала первый шаг, ты хочешь действовать, а не умирать. Значит, внутри тебя есть то, что всё ещё живо. Она подняла на меня испуганный и злой взгляд. В нём мелькнула искра, крошечная, но яркая. — Если ты хочешь справедливости, — продолжил я, — я покажу тебе путь. Но это не путь слабых. Это не крик и не выстрел в темноте. Это долгий, холодный расчёт. Это месть, которая превращает жертву в палача не разово, а навсегда. Если ты выберешь его, дороги назад не будет. Я видел, как она проглотила слюну, как будто слова стали тяжёлым камнем в её горле. Она не ответила сразу, только выпрямилась, всё ещё опираясь на косяк, словно её ноги могли подвести в любой момент. — Подумай, София, — сказал я мягче, чем ожидал от самого себя. — Ты хочешь смерти? Или ты хочешь, чтобы он каждую секунду своей жизни знал, что его дни сочтены? Тишина между нами снова стала вязкой. За окном шумела Москва. А здесь, в этом коридоре, решалась её судьба. И я знал, какое бы решение она ни приняла, я уже сделал своё. Я заметил, как она замолчала, не ответив сразу на мои слова. Но по её глазам, по тому, как напряглись мышцы лица, я понял, что она думала, и думала о том, что я вложил в неё. Значит, попал в цель. — Я уйду на полчаса, Софи, — сказал я, уже берясь за ручку двери. — Если тебе нужно что-то, лучше скажи сейчас. В ближайшее время за покупками я больше не пойду. Она медленно подошла ближе. Голос её был хриплым, но твёрдым: — Купи мне брюки. И футболку. Или… что они тут носят вместо футболок. Ещё мне нужно бельё. — Она сделала короткую паузу и добавила: — И купи ножницы. Только хорошие. Я нахмурился, задержав на ней взгляд. — Для чего они тебе? — спросил я, не позволяя голосу дрогнуть. Она отвела глаза, губы едва заметно дрогнули. — Я… — начала она, но тут же оборвала сама себя. — Просто купи и всё. Я посмотрел на неё ещё несколько секунд, и этого хватило, чтобы заметить, как она закрылась, как ушла внутрь себя. Больше слов она мне не дала.

***

Я вышел в коридор, подтянул плащ, и в тот момент, когда дверь за моей спиной начала захлопываться, услышал характерный щелчок замка. Она закрыла её сама, не дожидаясь, пока сделаю это я. Я остановился на лестничной клетке, держа руку на перилах. Металл был холодным, и именно этот холод помог мне не вернуться сразу назад, не вломиться в квартиру и не потребовать объяснений. Закрыть её? Мысль мелькнула остро, резанула изнутри, но я сразу отбросил её. Ей нужно было дать совершить этот шаг самой. Иначе всё, что я пытался построить, обратится в прах. Я медленно спустился по лестнице, шаг за шагом разбирая в голове её слова. Брюки, рубашка, бельё — это было понятно. Она снова хотела почувствовать себя человеком, а не пленницей в моей рубашке. Но ножницы. Не простые, а «хорошие». Это звучало как код, который она сама ещё не разгадала. Либо она хотела вернуть себе контроль, отрезав волосы, отрезав часть прошлого вместе с ними. Либо это было оружие, простое, но достаточно острое, чтобы она могла снова чувствовать, что держит судьбу в руках.

***

На рынке я двинулся привычным шагом. Люди толкались, выкрикивали цены, шумели. Я купил простые брюки и белую блузку, максимально нейтральную. В толпе она не должна была выделяться. С бельём вопрос решился быстро. А вот с ножницами я задержался. Взял парикмахерские, тонкие и аккуратные. Взвесил их в руках, чувствуя, как внутренний холод возвращается, если она захочет разрезать ткань — пусть. Но если она захочет разрезать кожу, я должен думать, что делать с этим. Возвращаясь обратно, я шёл медленнее, чем обычно. В груди снова возникло это тянущее ощущение, словно кто-то вытаскивал из меня магию клешнями, и внезапно я понял, что это не магия. Это страх. Не за неё как женщину, нет, слишком поздно жалеть. Это был страх потерять инструмент, связку, шанс. Она могла ещё стать силой. Я поднялся по ступеням. Дверь была закрыта. Я коснулся ручки, но не стал проверять, просто постучал. Мне было важно откроет ли она сама. Шаг за шагом, Том, напомнил я сам себе. Это и есть твой план.