Уроборос

Внимание!

В главе описаны сцены насилия и жестокости.

Квартира на Чистопрудном бульваре, Москва, СССР

11 августа 1951 года

Я сидела за столом, всматриваясь в холодную чашку, в которой остыл его чай. В голове гудело, щеки горели от стыда и злости не столько на него, сколько и на себя, за то, что позволила довести себя до этого состояния, за то, что впустила его слова глубже, чем стоило бы. Грязная шлюха. Псина. Жалкая. Я повторяла про себя эти ярлыки, словно могла стереть их самой собой, будто бы, если сказать это вслух, это станет неважным. Я не спала ни с кем эти два года, не позволила никому прикоснуться и всё же именно этим словом он решил перечеркнуть всё. Вспоминалось всё сразу: его вопрос «куда», его холодное лицо и фраза «ты ничего не выучила». Он сам вытолкнул меня на ту скользкую грань, где я вспылила, где сорвалась. Но его не интересовало ничего, кроме того, что связано с его магией во мне. Он говорил про ответственность, про позор, про то, что никто меня не примет, что я нужна только в его мире, где всё построено на долге, боли и вечной дисциплине. За окном была ранняя московская тишина, непривычная после вечного шума Каира и Лондона. Казалось, что в этом городе стены дышат другой жизнью. Я провела пальцем по холодной поверхности стола, на секунду ощутив, что пальцы дрожат, и мне стало противно от самой себя. Да, я выпила. Да, я выбралась к людям, чтобы хоть раз в этом проклятом году почувствовать лёгкость. Я пела, черт возьми. Пела впервые за столько времени, и на миг я снова была собой. А он… он превратил это в обвинение. Он всегда умел. Я проследила взглядом, как его тень исчезла за дверью, услышала, как он захлопнул дверь и только тогда позволила себе откинуться назад, глубоко вдохнуть. Всё ещё не верилось: неужели это конец? Неужели столько месяцев, прожитых в его ритме, не значат ничего? Я вспоминала каждую минуту июля в его доме, долгие поиски в Каире, свои ошибки и попытки найти место в мире, где он всегда был главной осью. Я ощутила странную пустоту, как будто из квартиры вышла не только его фигура, но и всё то, что связывало нас в эти месяцы. И вместе с тем я знала, что он направит гнев на Мордекая. В этом не было сомнений. Сентвен, тебя чуть не убили в купе, а утром добили словами. И если ты останешься, это повторится. Его злость не кончится, а будет нарастать, пока не выльется чем-то необратимым, чем-то похуже удара по лицу и Круцио. Я вскочила, прошлась по комнате. В голове крутился клочок бумаги с адресом Макса. Тот, кто дал мне хоть крупицу внимания, кто не требовал от меня подчинения и отчёта. Может, это была жалкая попытка сбежать, но сейчас это казалось единственно возможным шагом. Я метнулась в зал, открыла сумку, вытащила юбку и рубашку, заколола волосы дрожащими руками. Перед глазами вдруг вспыхнул листок, зажатый между страницами арабско-английского словаря — та самая бумага из его дневника, что он оставил мне год назад. Я замерла, сжимая её в пальцах. Взять? Не брать? Это был кусок его мира, его дневника. Вещь, которую он не позволил бы держать никому просто так. Я сунула её в бюстгальтер. Думай о деньгах, Софи, а не о его тайнах. Я рванулась к шкафам, полкам, выдвигала ящики. Нашла лишь несколько банкнот, с цифрой «1». Три местные единицы. Что я могла купить на это? Билет на трамвай? Но всё же я сжала их и сунула в карман. Уходить без денег глупо. Я знала это ещё с Менора Малфоя. Я глянула на сумку. В ней было всё его: документы, зелья и одежда, которые он купил для меня. Всё это пахло им. Я выдохнула сквозь зубы и оставила. Пусть подавится своим контролем, своими вещами. В этот момент я почувствовала странное чувство, как будто стояла на краю крыши. Если уйду, то всё изменится. Я не знала как, но это будет мой выбор. Я открыла дверь квартиры и вышла, не оборачиваясь. На лестнице пахло пылью и сыростью, шаги отдавались эхом. Каждая ступень вниз была как отсчёт назад, к другой жизни. Каждый шаг был как вызов: могу ли я уйти? Могу ли выжить, если перестану быть частью его истории, если перестану быть мадам Лестрейндж или «Софи Сентфор»? Если вновь стану просто Софи, которой на самом деле и не было уже два года? Он был уверен, что я вернусь. Он был уверен, что не смогу выжить без него. Он был уверен, что даже, если уйду, всё равно останусь в его власти, пусть даже просто потому, что он отпустил меня. Я вытерла глаза, медленно вдохнула и выдохнула. Если это конец, пусть будет конец. Но хотя бы раз он ошибётся.

Москва

13 августа 1951 года

Три дня я провела на улице, и за это время все прежние привычки, вернулись так быстро, будто и не было этих лет с Томом, не было всех тех ночей, когда я заставляла себя быть взрослой, дисциплинированной, сильной. На этот раз не было прежней легкости, не было упоения своей независимостью, не было ни одного знакомого лица. Я бродила вдоль домов, мимо высоких фасадов, где в каждом окне отражалась чужая жизнь, чужой быт, чужие слова. Свобода теперь была на вкус совсем иной. Не пряной, как юность в Бруклайне, не острой, как еда в Чайнатаун, а горькой, вязкой и изматывающей, как неделя без сна. Никто меня не понимал. Первую ночь я спала на какой-то лавке в каком-то дворе, прикрываясь плащом, который принадлежал Тому, а теперь пропах улицей, пылью, собственным потом и страхом быть найденной. Проснулась, когда солнце только начинало пробиваться сквозь тучи и листья. Рядом бегали воробьи, люди шли по своим делам, никто не обращал внимания на грязную девчонку с отчаянным взглядом и пустым желудком. Стыдно? Да. Но чувство стыда быстро сменялось злостью на себя, на обстоятельства, на этот город и, конечно, на Тома. Я зашла в булочную и по старой схеме попыталась украсть выпечку. Продавщица заметила, выгнала меня с руганью. Я ушла, волоча ноги по дороге и ругая себя за беспомощность. В книжном я провела несколько часов, пытаясь разглядеть на карте, где же находится то самое общежитие Макса. Там же нацарапала карандашом, что купила на сохраненные деньги, на руке схему, чтобы не забыть повороты и пересечения улиц. Словарь я не купила, он не помог, я не понимала ни русских букв, ни смысла того, что шептали мне через кассу. Всё это было как бормотание. На второй день я попыталась прорваться в метро — привычка, выработанная ещё в Нью-Йорке. Слиться с толпой, проскользнуть у кого-то за спиной, спрятать лицо под плащом. Оказавшись в вагоне, я уставилась в пол, стараясь не встречаться взглядом ни с кем из пассажиров. В московском метро на этот раз было холоднее и мрачнее, чем на улицах. И я вновь за последние месяцы почувствовала себя прозрачной, растворённой в шуме и запахах города, в ритме чужой жизни, где мне не находилось места. Там же, в подземке, я и провела вторую ночь. К утру третьего дня я добралась до общежития. На входе меня встретила грузная женщина, пахнущая супом и стиральным порошком. Она что-то долго говорила, махала руками, явно стараясь объяснить, что здесь мне не место, но я упрямо осталась, села у входа и приготовилась ждать до тех пор, пока не появится хоть кто-то из знакомых. Голод, злость, усталость и мерзкое ощущение собственной беспомощности свивали меня в узел, но я не собиралась сдаваться. В голове звучала мысль, от которой хотелось выть: тебе двадцать восемь через трое суток, Софи. Ты бегаешь по чужому городу, как побитая псина, и всё ради чего? Ради непонятного мужика, ради того, чтобы доказать самой себе, что ты ещё что-то значишь? Великолепно.

***

Вечером, когда солнце уже уходило за бетонные корпуса, в дверях показались Максим и Саша. С ними была девушка, но едва блондин увидел меня, его смех оборвался. — Софи? — он подошёл ближе, глаза его были полны удивления и тревоги. Я вскочила, чувствуя, как внутри что-то рвётся на части, но он остановил меня жестом и, повернувшись к друзьям, сказал им пару слов по-русски. Девица с любопытством оглянулась, рассматривая меня, а вот Саша смотрел тем же взглядом, что я запомнила ещё с вагона. Макс взял меня руку и мы ушли, оставив этих двоих. Мы вышли на улицу, ветер сдувал мои волосы в лицо. Он отвёл меня подальше от дверей и только тогда спросил по-английски: — Ты в порядке? — Нет, — честно ответила я, чувствуя, что готова расплакаться прямо там. — Мне бы поесть и поспать. Он почесал голову, глядя в сторону двери общежития, а потом заговорил, чуть смутившись: — Мы собираемся на квартирник. Там много людей, есть еда, ты сможешь помыться, выпить, если хочешь. Я только кивнула. Не потому что хотелось веселиться, нет. А потому что за последние трое суток в меня впиталась эта усталость, как ледяная вода в кожу. Да, два года я старалась быть другой, жить иначе, но сейчас всё откатилось назад. Снова та Софи, которая бежит от проблем и людей, прежней, только теперь этот откат назад казался не победой, а поражением. И всё лишь потому, что не смогла промолчать, не смогла сдержаться, когда правда срывалась с губ, как крик.

***

Через пару часов я уже была в квартире. Я мылась в крошечной ванной, смывала с себя не только московскую грязь, но и ту злость, которую впитала за эти дни. Одежду я постирала вручную. Чужую брать не хотела, она была слишком яркая для меня сейчас. Однако сидеть в мокрой юбке и рубашке было то ещё удовольствие. Я вышла из ванной в комнату, где было тесно и шумно, пахло одеколоном, жареным картофелем и вином, а из угла доносились гитарные переборы и смех. Всё это было слишком чужим и слишком настоящим одновременно. Я села на подоконник, смотрела в окно, слушала, как смех смешивается с песнями и вспоминала, как когда-то в Бостоне, в Нью-Йорке я была частью такого мира, где меня принимали не за магию, не за фамилию, а просто за голос, за музыку, за то, что умела жить и не бояться жить наперекор всему. Кто-то налил мне вина, чтобы я не грустила. И всё равно я чувствовала себя так, будто стою между эпохами, на пороге мира, где больше не ждут чуда, не ждут прощения, где всё уже сказано и перепето. Вокруг меня была молодёжь, для которой всё только начиналось, но для меня уже заканчивалось. Они были настоящими, живыми, и даже в их стремлении к свободе и стилю была правда, которой мне всегда не хватало в мире магии. Внутри себя я знала, что назад дороги нет. Я могу пытаться вернуть что-то из старой Софи, могу вновь сбегать, пить, петь, танцевать, но теперь это не спасение. Это просто способ прожить ночь. Макс периодически подсаживался, что-то говорил на смеси английского и русского. Саша молчал, иногда издалека наблюдал за мной пристально, почти колко. Другие ребята воспринимали меня как экзотику: иностранка, которая попала к ним словно из кино. Я вспоминала Тома, в этом мире без правил он был бы не просто чужим, он был бы просто невозможен. И всё же, даже среди этого праздника жизни, мне было страшно без опоры, без хоть какого-то смысла. Но я держалась, сжимала кулаки и повторяла себе: теперь ты свободна, Софи. Теперь ты снова одна

***

К утру я уже не различала, где сон, а где реальность, потому что алкоголь, усталость, похмелье и это безостановочное ощущение чуждости делали время вязким, растянутым, невыносимым. Тело болело, тошнило от вина, от усталости, от мыслей и того, что случилось за эти бесконечные сутки. Эта вечеринка, квартирник, теперь уже казался мне каким-то бестолковым театром. Все эти девушки с алыми губами, смешными причёсками, платья в цветах и мальчики, спорящие про что-то своё, что я никак не понимала. Я вышла из квартиры на лестничную клетку, когда воздух стал тяжелее любого разговора. Лестница было моим единственным спасением, там пахло сыростью и чем-то железным. Я стояла, облокотившись на перила, молчала, пыталась вернуть дыхание. На ступеньках было холодно, и мне хотелось только одного, чтобы всё закончилось, чтобы меня никто не видел, чтобы меня не было. Дверь с глухим щелчком открылась за спиной, и я оглянулась, не ожидая никого, но увидела Сашу. Лицо его было тяжёлым, невыспавшимся, глаза мутные, потемневшие, как вода под мостом после ливня. Я вернула взгляд на лестничный проём. — Ты чего тут? — спросил он на ломаном английском, но с привычной уже, для меня за три дня, смесью русского и злости. — Просто вышла подышать, — выдавила я, не смотря ему в глаза. Он сделал шаг ближе. Дыхание его пахло спиртом и сигаретами. — Значит, сбежала от своих, а теперь к нам? — его голос стал тише, но тяжелее, опаснее. — Вы все одинаковые… Всё играете в свою свободу, а потом ноете по углам. Знаешь, что делают с такими у нас? Он положил тяжелые руки мне на плечи. В груди всё сжалось, в горле встал ком, но я молчала. Я слишком хорошо помнила того оборотня с Лютного. — Ты же здесь только для этого… — почти прошипел он, приближаясь к моему лицу. Его рука скользнула по моей шее, по волосам. Я развернулась и попыталась оттолкнуть его, но он только сильнее сжал мне плечи, прижал мою поясницу к перилам, а его дыхание стало ещё резче. Я сказала резко: — Убери руки! — и попыталась вырваться, но он лишь впился в меня, будто это было его право. В этот момент я увидела его настоящим. Не просто обиженным, не просто озлобленным, а пустым внутри. Он был как та часть мира, от которой мне всегда хотелось убежать. Грубый, чужой, окончательно сломанный. Не было в нем ничего живого, только инстинкт, только тупая злость. Я вновь оттолкнула его сильнее, почувствовала, как ногти впиваются ему в руку. Он охнул, но не отпустил, наоборот, перехватил меня за талию, сдавил так, что мне стало больно дышать. — Не ори, — прошипел он, — не вздумай звать Макса, ему ты не нужна. Я дернулась и попала кулаком ему в скулу, он отшатнулся назад и я поняла: это мой шанс. Я резко побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени так быстро как могла. Но он догнал меня на лестнице между этажами, хватая за волосы резко развернул и прижал к перилам так, что я едва не упала. Холодное железо врезалось в рёбра, грудь повисла над пустотой. Я дёрнулась, но его вес уже навалился сверху, придавил так, что воздуха стало меньше. Внизу был пустой пролёт, бетон, серый свет из узкого окна. Я услышала голоса сверху: смех, гул праздника. Но здесь, между этажами, было пусто. И ужасающе страшно. — Американская шлюха, — прошипел он в ухо. Я почувствовала его руки на бёдрах и услышала, как ткань юбки затрещала. Я закричала так громко, как только могла, срывая горло. Но его ладонь легла на мой рот, пригвоздила мой крик. Он уже двинулся во мне. — Молчи, — прошептал он, сжав сильнее. — Молчи, и закончишь тихо. Мир сузился до металлического вкуса во рту, до звона в ушах. Внутри всё сопротивлялось, каждая клетка, каждая жилка. Лестница качалась под ногами. Меня сковал липкий страх, что придавил так же сильно, как его руки. Я дёргалась, пыталась оттолкнуть его, цеплялась пальцами за перила, за его руки, за воздух. Но сил не хватало. И только одно было во мне живым: холодная, чёткая мысль: Это происходит. Это со мной. И никто не остановит это. Он сжал меня так, что я не смогла больше ни кричать, ни вздохнуть. Я слышала только его тяжёлое, сражающееся дыхание. Запах перегара, чужого пота, грязных рук. Он держал меня крепко, будто это была его единственная цель — сделать так, чтобы я исчезла. Как женщина, как человек, как что-то живое. Тело стало чужим, как будто кости и мышцы больше мне не принадлежали. В какой-то момент перестаёшь различать, что происходит. Становится всё равно кричишь ты или уже нет. Всё, что есть — это холод, боль, и стыд, который проступает даже под кожей. Стыд не от слабости, а от того, что вообще живёшь. Он двигался быстро, жёстко, будто боялся, что кто-то помешает, но никто не приходил. Голоса сверху исчезли. Мир сузился до бетонной ступени, металла под ладонями и чужого, животного дыхания у самого уха. Я не плакала. Не могла. Слёз не было, только этот острый, режущий вакуум внутри, когда всё, что составляло меня, вытекло наружу. Он кончил резко, с хрипом, как зверь, и тут же отшатнулся, вытираясь о мою юбку и застёгивая брюки. Я медленно опустилась на холодный бетон. Руки дрожали. Тело не слушалось, ноги онемели. Я чувствовала только глубокую, обжигающую, до самой середины пустоту, ужас и стыд. Я смотрела в пустоту перед собой и знала, что назад пути нет. И прежней себя не вернуть. Я вздрогнула, когда услышала, как сверху закрылась дверь. Боль между ног жгла, будто что-то в меня забили навсегда и теперь всё не моё. Я даже не дышала толком. Не было ни слов, ни мыслей. Механический ужас накрывал меня полностью, он не утихал, а становился всё громче. В какой-то момент мне показалось, что я сейчас упаду и покачусь вниз, по этим грязным ступеням, и пусть бы хоть кости рассыпались, лишь бы не помнить, не чувствовать.

***

Я сидела на жесткой металлической скамейке у дома, который за эти бесконечно долгие минуты превратился для меня из анонимного советского замка в камень, которым меня били по голове снова и снова. Вокруг медленно тёк августовский день, скользили редкие машины, вдалеке мелькали фигуры людей, которым не было дела ни до моей боли, ни до того, что я только что выброшена из собственного тела, собственной жизни. В почти двадцать восемь лет я думала, что видела и кровь, и страх, и абсурд. Я жила на грани, сквибом ворвалась в магический мир, сбежала от родителей и дома, менялась, умнела, убивала в себе старую Софию сотни раз. И всегда думала, что впереди что-то будет: выход, дорога, шанс. Но теперь, после этого подъезда, после этих грязных, холодных ступеней, я впервые по-настоящему поняла, что есть вещи, которые ломают так, что никакая магия не соберёт назад. Я пыталась дышать. Вдох, выдох, как в юности, когда училась курить из окна. Я не могла собраться. Мысли текли, обрывались и ускользали. За что? Почему? — слова, не дающие ответа. Пальцы мерзли, хотя было тепло, плащ, что остался от Реддла, казался единственной вещью, что напоминала о том, что я не совсем исчезла. Я держала его крепко, уткнувшись лицом, вдыхая знакомый запах. Ненависть, злость, желание умереть боролись во мне, перемешивались с чувством, что я уже никто и нигде. Я достала из бюстгальтера сложенный листок, тот самый, что Реддл сунул мне ещё в далёком июле прошлого года. Бумага была не пожелтевшая, хотя пролежала долго под мокрой рубашкой. Капли слёз падали прямо на лист, расплывались на волокнах. Чёртов Реддл. Неужели всё, что он когда-то говорил, сбывалось одно за другим? Я нашла карандаш в кармане плаща и дрожащей рукой написала: Приходи, если нужна твоя магия Это было последнее. Я знала, что не доживу до вечера. Всё внутри было уже мертво. Если и сделать шаг в сторону смерти, то пусть он хотя бы не будет пустым. Пусть Том получит то, что ему так важно. Его магия всегда значила для него больше, чем что-либо. Пусть он заберёт её, когда я уйду. Я наклонилась над листком, слёзы падали на слова, смешиваясь с графитом. Читай, сукин сын. Ты ведь таскаешь этот чёртов дневник даже в душ. И вдруг на бумаге проступили новые строки. Его почерк — строгий, прямой. Куда? Я зажала рот рукой и разрыдалась так, что едва могла держать карандаш. Он видел. Он отвечал. Я написала: Кудринская площадь, 1 И прижала листок к груди. Пусть это будет последняя встреча. Я знала, что ему всё равно, он явится, потому что магия, потому что даже уходить из этой жизни я буду под его контролем. И всё же, даже пусть так, пусть это будет последний раз, когда я увижу его глаза. Пусть я уйду хотя бы не бесполезно, не растворившись, а с финальной чертой. Пальцы дрожали. Я положила бумагу на колени, спрятала лицо в ладонях, зарыдала уже в голос, громко, навзрыд, так, что мимо проходящие люди начали оборачиваться. Всё, что я знала — это то, что никто не придёт, кроме него. И я впервые за утро я больше не боялась. Не боялась даже умереть.

***

Я проснулась от почти неощутимого, чужого, но до боли знакомого касания плеча. Рефлекс, натренированный не столько опытом, сколько недоверием к этому миру, сработал мгновенно и я вскочила, садясь прямо на сиденье лавочки, сердце колотилось, дыхание вырывалось прерывистыми вдохами. На мгновение мне показалось, что все это сон, иллюзия, остаточный ужас случившегося. Но предо мной стоял Том. Такой же высокий и незыблемый, как памятник. Свет бил ему в спину, очерчивая контур головы, и я вспомнила, что именно так, в том самом июне 49-го, он впервые посмотрел на меня в поле, когда я только упала в это время, в этот мир, и еще ничего не знала о том, сколько боли впереди. Тогда солнце делало из него ангела. Сейчас только того, кто пришёл не ради спасения, а ради того, чтобы всё закончить. Я выпрямилась, дрожащими руками поправила юбку, не желая показывать слабость даже ему. Плащ, в который я была завернута, тянул к земле, давил своим весом, как напоминание обо всём прожитом. — Если хочешь забрать свою магию, забирай сейчас. Другого шанса не будет, — сказала я и отвернулась, упрямо сжимая зубы, потому что не могла смотреть ему в глаза. Там было бы слишком много правды. — Что это значит? — спросил он. Его голос прозвучал холодно и почти тихо, но я уже знала, что это тишина не сочувствия, а анализа. Он рассматривал меня. — То и значит, — я едва выдавила из себя слова, — я позвала тебя, чтобы ты забрал то, что так оберегал эти два года. Если для этого нужно убить меня — сейчас самое время. Я знаю, что ты способен на это, — прошептала я. Говорить становилось всё труднее. Горло сдавило, слёзы мешали дыханию, внутри всё сжималось до острого, болезненного комка. — Думаешь, если бы это было возможно, я бы не сделал это в тот же момент, когда узнал? — спросил он, и я резко посмотрела на него, как будто слова эти резанули по живому. Его лицо было в тени, но взгляд я чувствовала кожей, как ожог. — Кто это сделал? — спросил он тише, почти без интонации. Слишком опасно было считывать по этому голосу что-то человеческое: заботу или злость, или ещё хуже — разочарование. Я не ответила. В этот момент хотелось только, чтобы всё закончилось быстро. — Если магию вытащить не получится, тогда и ладно. Тогда просто прощай, Реддл, — сказала я, и слёзы побежали по щекам, я не смогла их сдержать. Всё во мне было слишком истёрто, чтобы держать лицо ещё хоть на секунду. — Вот как? — его голос остался ледяным, почти отстранённым, — Позвала меня, чтобы закончить свой путь? — Да, именно это и сделала! — я почти закричала, внезапно подорвавшись, и резко пошла вперёд, чтобы уйти от него, но его рука крепко схватила меня за локоть, разворачивая лицом к себе. — Если бы ты хотела этого, сделала бы уже, а не писала мне, — прошипел он, и в этом рывке было слишком много власти, слишком много для сегодняшнего дня. — Я хотела, чтобы хотя бы твоя чёртова магия осталась! Потому что меня уже нет! — выкрикнула я, отчаянно вырываясь, вновь чувствуя, как за этот день мужские руки берут, держат, лишают права быть свободной. Я ненавидела это ощущение. Ненавидела себя за бессилие. — Это той Софи Сентвен нет, что угрожала, будто мир рухнет, а она останется? — спросил он, ирония в голосе резанула ещё сильнее. Я почувствовала, что сейчас сорвусь прямо здесь, возле этого подъезда, под его взглядом и небом, которое ничего не знает о людских трагедиях. Я зажмурилась, втянула воздух в грудь, чтобы заорать от злости, чтобы выкинуть наружу хоть что-то, кроме боли, но он неожиданно и неосторожно притянул меня к себе с такой силой и злостью, что я буквально врезалась лбом ему в плечо, потеряв равновесие. — Он изнасиловал тебя, совершил преступление, а наказание несёшь ты? Это ведь не справедливо. Ты ведь не терпишь такое, — сказал он куда-то мне в макушку, его голос был твердым, и я впервые за всё время ощутила в его словах не только холодный анализ, но и едва уловимое напряжение, которое выдавало, что он всё это действительно проживает. — Это не про справедливость, Том, а про жестокость, — голос стал тверже. — Именно поэтому я здесь, — сказал он тихо. Я чуть отпрянула от его плеча и посмотрела на него, сжимая руками не только ткань рубашки, но и всё то прошлое, что связывало нас — мои попытки выжить, его молчание, утренние и ночные колкости и все те обеты, что мы давали друг другу сквозь зубы, сквозь страх, сквозь злобу. Слёзы текли не переставая, растворяя остатки стыда, ломая ту броню, которую я строила столько лет. Я позволила себе раствориться в его запахе, который преследовал меня с первого вечера, когда он отдал мне плащ. Мёд, воск, молоко, какой-то домашний уют, которого в реальности никогда не было. Я вдыхала этот аромат с таким отчаянием, будто могла впитать в себя всё хорошее, что когда-либо чувствовала рядом с ним. Я не была той девочкой, которая когда-то сбежала из Бостона. Я больше не была той Софи, что думала, что за каждым углом можно найти новую свободу, если только достаточно быстро бежать. Теперь я знала, есть вещи, от которых не убежишь, как бы ни старалась. — Ты простишь меня? — выдохнула я, голос дрожал так, что каждое слово отзывалось у меня в животе острой болью, — Ты простишь мне не то, что было между нами, а вот это… то, что теперь я другая, то, что я не смогу стать прежней? Я сжала его сильнее, ловя тепло, будто могла спрятаться в нём от всего мира, от самой себя, от того, что было внутри меня. Тишина, в которую он меня погрузил, была почти как прикосновение, она укрывала, но не грела. Его дыхание было сдержанным, но я услышала этот невидимый сбой — дыхание чуть сбилось. — Я не прощаю, Софи, — проговорил он, и каждое слово было словно гвоздь, вбитый в гроб, — Я принимаю всё, что есть. Всё, что будет. Ты ошибалась, но это не то, что исправляется словами. Он не обнял меня, никогда не обнимал. Но было странно, я ощущала, что теперь могу сказать ему всё, даже самое страшное, и он не оттолкнёт, не сбежит. — Нужно возвращаться. Чем быстрее ты смоешь с себя всё это, тем будет проще, — сказал он тихо, почти по-отцовски, и я вцепилась в его рубашку, не в силах сразу отпустить этот запах, это чувство близости. — Я найду зелье, — твёрдо добавил он, отстранившись от меня. — Примешь его сегодня и всё обойдётся. Я всхлипнула, вытирая слёзы. — У меня… у меня уже начались месячные, — выдавила я, и краснота залила лицо от стыда, но я не могла не поделиться этим. Ощущение, что я вновь хоть в чём-то могу быть с ним откровенной, что хоть что-то во мне осталось чистым, прибивало к земле. Он посмотрел на меня пристально, долго, и в его взгляде не было презрения, только глубокая, суровая сосредоточенность. — Шанс всё равно есть, — отчеканил он. — Я пойду с тобой, — прошептала я, боясь остаться одна даже на секунду после такого, — Давай вместе купим зелье… или всё, что нужно. Он поднял голову к небу, словно ища ответ где-то там, за облаками. Потом посмотрел на меня, и этот взгляд был суровым, взрослым, требовательным. — Я сварю сам. Это будет быстрее и надёжнее. По пути зайдём в аптеку, — сказал он, уже обойдя меня, чтобы выйти на дорогу. Я шагнула за ним, сжимая кулаки, заставляя себя не упасть, не закричать. И только тогда заметила, что вокруг нас ещё была жизнь: редкие прохожие, воздух, свет солнца и голубое небо.

***

В такси я молчала, прижавшись к стеклу, чувствуя тепло его плеча рядом. Он молчал тоже, но его молчание не было злом или стеной. Немаг–таксист, молодой парень в пиджаке, что-то напевал себе под нос, не замечая, что за его спинами сейчас происходит самая главная, самая страшная перемена в моей жизни. Для него всё было просто: остановка, поездка, аптека, сдача.

Я не чувствовала себя спасённой. Я не чувствовала себя целой. Но в этот момент, возвращаясь вместе с ним по полуденной московской улице, я знала: я ещё дышу.