Уроборос

Какая-то река, СССР

10 августа 1951 года

От лица Софи Сентвен

Я не стала спрашивать, где именно мы оказались после выхода из портала. Не потому что не было интересно — было, и как! Том как будто принципиально не называл место, словно если я не узнаю название, то и беды не случится, и не возникнет лишних ассоциаций. В его логике всё выглядело строго, чем меньше я знаю, тем меньше могу сболтнуть. Это раздражало, конечно, но я уже научилась не спорить ведь на его стороне всегда был аргумент в виде холодного взгляда и полной власти над маршрутом. По запаху болотной воды и мокрой траве, цепляющейся к моим ботинкам, по липкой прохладе рассвета и по звенящей тишине, нарушаемой только комариным звоном, было понятно, что мы где-то у реки. СССР не встречал нас парадными воротами, а вывалил в глухомань. С одной стороны кусты и вязкая чернозёмная дорожка, с другой стена деревьев, в которых даже птицы звучали не как в Европе, а резко, отрывисто, словно давали понять, что тут никто не ждёт чужаков. Из-за кустов доносился плеск, то ли рыба, то ли где-то далеко шлёпнул веслом рыбак. Но вокруг было так тихо, что любой звук казался подозрительным. Переход через дерево — это красиво только в фильмах. В реальности же, если не расцарапаешь ногу о кору, так точно стукнешься головой, или споткнёшься о корень. А если добавить усталость после дороги, от которой голова гудит как трансформаторная будка, то вся романтика исчезает, как только ты вываливаешься в сырой кустарник. Из хорошего — здесь не трещит, как после порт-ключа, и не тошнит, как после трансгрессии. Просто шаг ты уже в другой стране, пусть и с затёкшей спиной и синими кругами под глазами. Я оперлась на ближайший дуб, почувствовала, как ноет спина от усталости, но Том не дал мне даже секунды отдыха. Здесь магия отслеживается, особенно на границе, и я, честно говоря, опасалась даже когда Том достал палочку. Здесь не Англия, не Египет и уж точно не Америка. Здесь страна, где любое неправильное движение может стать поводом для допроса. Допроса и КГБ! Я пыталась вспомнить хоть что-то про этот участок мира, но, по правде, всё сводилось к обрывкам воспоминаний и всё казалось чем-то далеким, чужим, почти книжным. А теперь, когда мне двадцать семь, этот кусок земли казался не просто чужим, он был враждебным, будто сам воздух здесь был пропитан подозрением. В этот момент я услышала голос Тома, в котором внезапно зазвучало что-то почти похожее на уязвлённую обиду. Он говорил медленно, отчеканивая каждое слово: — Я видел, Софи, что бывает, когда мир действительно стоит на пороге войны. Я не слышал про войну, я жил в ней. Я сжала плечи, чувствовала, как у меня внутри что-то сжалось. Вот тебе и вся моя бравада, вот тебе знания из будущего. — Ты? Видел войну? — спросила я. — Ты ведь… ты чистокровный маг, ты убил своего отца в шестнадцать, тебя отправили в приют… Причём тут вообще магловская война? Он подошёл ближе, шаг был выверен, лицо застыло в той самой холодной маске, которую я знала. — Ты называешь это историей, — его голос прозвучал глухо, — но для меня это были бессонные ночи, запах гари, крики и пустые дома. Ты спрашиваешь, причём тут магловская война? При том, что именно в ней я понял, что никто не вечен, Софи. Ни люди, ни города, ни даже великие империи. Всё разрушается, если не держать это под контролем. Он даже не моргнул, только задержал взгляд чуть дольше, чем обычно. — И я не чистокровный волшебник, я полукровка, — добавил он спокойно, будто констатировал погоду. Его голос был лишён драматизма, не звучал ни вызовом, ни попыткой пожаловаться. — Мой отец был маглом. Моя фамилия самая ничтожная из всех, что могли бы быть. Я невольно задержала дыхание, вслушиваясь в эту интонацию, в которой не было ни грамма жалости к себе. Как в тот вечер, когда он рассказывал про Амортенцию. — В приюте я оказался потому, что мать умерла при родах прямо там, — продолжил он, всё так же ровно, будто пересказывал чужую биографию. — Никто не счёл нужным вмешаться. Никто не ждал её родов, никто не помог, когда стало плохо. Никому не было дела. Он отвёл взгляд от меня и смотрел куда-то в сторону, будто видел всё то детство, которое мне никогда не придёт в голову представить. Я видела, что в нём не было привычного чувства стыда или гнева. Всё это было давно прожито, упрятано так глубоко, что теперь осталось только равнодушное принятие. — Я приезжал в Лондон на каникулы. Ты видела когда-нибудь станцию Кинг-Кросс после налёта? — его голос был низким, почти шепот. — Так что когда ты рассказываешь мне про войну с улыбкой, будто это всего лишь сюжет магловского фильма — я слушаю тебя. Но внутри всё равно считаю, сколько бы тогда людей выжило, если бы маги не стали прятаться, если бы не отгородились. Сколько бы спаслось, если бы мы были другими, если бы жёстче и правдивее. И как ничтожны маглы, ставшие причиной всего этого. Он шагнул вперёд по мокрой траве обходя меня, не дожидаясь меня, будто разговор действительно был окончен и продолжения не требовал. Его спина была прямой, шаг таким же уверенным, как всегда. Но я осталась стоять, и только сейчас поняла, что внутри всё упёрлось в непрошибаемое: мне нужно услышать это ещё раз. Я сказала ему вслед: — Но ты ведь… — мой голос сорвался на шёпот, я не смогла скрыть дрожь. — Ты всегда выглядишь так, будто знаешь ответы на все вопросы. Будто ты с рождения был с фамильным перстнем на руке, с серебряной ложкой во рту, как все эти чистокровные аристократы, для которых жизнь выстроена заранее… Уходя всё дальше, он тихо, почти не глядя на меня, бросил через плечо: — Видишь, как хорошо работает легенда. Ты прожила два года в моём мире и всё ещё не знаешь ничего. Ни кто я на самом деле, ни зачем всё это. И, вероятно, уже не узнаешь. Я поймала себя на том, что не могу просто отпустить себя, когда каждый его шаг словно уводил меня в эту пустоту, в которой не было ни слов, ни объяснений. Всё внутри сопротивлялось: страх, обида, воспоминания о Лондоне, о Каире, о долгих вечерах, где единственным ответом на любые мои попытки понять была холодная отстранённость, сухой взгляд через плечо, не допускающий ближе, чем на вытянутую руку. Я бросилась вперёд, схватила его за оба локтя с отчаянной силой, словно могла удержать этим движение всей его жизни, остановить, хотя бы на мгновение. Том резко напрягся, замер, не пытаясь вырваться, но и не двигаясь дальше, будто решал, стоит ли мне позволять такое. Его глаза стали острыми, тревожными, в них скользнуло что-то опасное и едва уловимое — тень злости, может быть даже тень уязвимости. Я знала, что он не выносит, когда его хватают, знала, что переступаю черту опять, но остановиться уже не могла. В этом движении было и упрямство, и жажда понять, и беспомощность перед тем, что я никогда не смогу его догнать. — Это не даёт тебе права! — выдохнула я, и голос дрожал, но я не позволяла себе остановиться. — Как бы ни была тяжела твоя жизнь, сколько бы боли ты ни пережил, сколько бы грязи ни хлебнул — это не даёт тебе права решать, кто должен жить, а кто нет! Ни в шестнадцать, ни в шестьдесят, Том! Никогда! Тишина вокруг была плотной, вязкой, тяжелее любой стены, возведённой из заклятий или крови. В этой тишине не было ни звуков, ни птиц, ни даже далёкого эха реки, только наше дыхание и дрожь в моих руках, которыми я пыталась удержать его. Том не защищался, не бросался в ответ. — Я знаю, — наконец произнёс он, голос его был ниже обычного, чуть хриплый. И эти два слова были страшнее любого проклятия. — Но если бы выдался шанс вновь убить в шестнадцать — я бы сделал это. Он вывернул руки из моих ладоней, не оставляя после себя ни боли, ни следа. Это было движение человека, который привык идти один, привык, что за ним никто не поспешит, не удержит. Я заметила, как едва заметно дрожат его пальцы, так, что и не поймёшь то ли это от сырости, то ли от злости, то ли от того, что внутри этой бездны, в которую меня всё равно никогда не пустят. — Не трогай меня, Софи, — произнёс он, и голос его был почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово отзывалось глухим колоколом. — Тебе не нужно знать, каково это быть на месте тех, кого я стёр с лица земли. Он развернулся в утренний туман, и я не думала, не рассчитывала, просто выдернула из травы влажный тяжёлый камень и, подчиняясь инстинкту, метнула ему вслед. Я попала ему в спину, он пошатнулся, не упал, конечно, он был слишком собран, слишком привык держать под контролем не только тело, но и саму суть мира вокруг. Развернулся резко, и я впервые за долгое время увидела в его лице не только сталь, но и нечто звериное, дикое, настоящее, зрачки сузились, по лицу прошла тень, в голосе проступила напряжённая, тяжёлая ярость. — Что ты делаешь, София? — спросил он глухо, подходя ближе. Его движения были выверены, плавны, но в каждом шаге чувствовалась энергия, которую он обычно сдерживал, а теперь отпускал на волю. Он поймал меня в одно мгновение, и его рука сомкнулась на моём запястье, вторая легла на ключицу. Я не позволила себе дрогнуть. Внутри всё горело, сердце билось в горле, но я только сжала его запястье в ответ, зная, что между нами сейчас нет ни покоя, ни мира, которые были в Каире. Между нами было только напряжение, только борьба, только жгучее желание не позволить другому дойти до конца. — Я не дам тебе разрушить всё, Том! Ни себя, ни меня! Ты не бог! Ты не имеешь права быть богом, кем бы ты ни стал, — голос у меня дрожал, но я не собиралась ни отступать, ни прятать слёз. Он придвинулся ближе, лицо остановилось так близко, что я видела мельчайшие линии на его коже, резкую скуластость, напряжённые губы. Его отросшая чёлка упала на его штормовые глаза. В его взгляде был огонь, хищный, жадный, беспощадный, будто он анализировал не меня, а свою собственную уязвимость, новое, незнакомое чувство. — Ты думаешь, это сопротивление? — прошипел он, и каждое слово отзывалось дрожью в моей груди. — Думаешь, ты борешься, когда бросаешься камнями, как первобытная магла? Ты показываешь, что в тебе сейчас нет ни силы, ни воли, ни дисциплины. Только гнев. А у меня есть всё это. Потому что я подчинил даже свою ярость. Я не играю с хаосом, я его контролирую. Я стояла напротив, чувствовала его железную хватку, боль в руке, но не отводила взгляда. — Знаешь, что делают первобытные маглы, Том? — голос сорвался, хрипел, будто прожжённый пеплом. — Они выживают. Не потому, что у них есть сила или воля. Потому что у них есть гнев. Гнев — это не слабость. Это то, что держит в живых, когда рушится всё вокруг, когда не осталось ничего, кроме боли и желания не сойти с ума. Он сжал моё запястье сильнее, поднял меня выше, заставив встать на носки, и дыхание стало совсем тяжёлым, но я не отступала, не молчала, глядя в эти хищные, почти чужие глаза. — Ты выживаешь только потому, что я позволил. Ты здесь только потому, что я дал тебе этот шанс. Ты должна быть благодарна, София. Я дал тебе больше, чем кому бы то ни было. Ты должна помнить это, — его голос стал ниже, глуже, тяжелее, в нём звучал не только упрёк, но и некая древняя, уставшая сила. — Ты бросаешься на меня с камнем? Война — не оправдание, но ты сама сказала главное сегодня: маглы — угроза, их глупость, их страх — это топор, который летит в нас. Их оружие, их слабость, их неумение контролировать себя. Это то, что всегда должно быть под контролем. Моим контролем. В его голосе звучало не просто знание, а древняя, вечная правда тех, кто строит новый порядок из хаоса и платит за это собственным одиночеством. Я видела это в нём и раньше, но только сейчас поняла, насколько он одинок, насколько весь этот мир лежит на его плечах не в виде власти, а в виде груза, который нельзя разделить ни с кем. — Прекрасно, Том, — прошептала я, не отводя взгляда, зная, что не выиграю эту схватку, но и не отступлю. — Только не забудь, что в аду, который ты строишь, и тебе самому придётся жить. Среди пепла и руин. Он не отреагировал ни бровью, ни взглядом, ни насмешкой. Просто пристально смотрел, почти без движения. И в этом взгляде уже начал прорастать образ, как он будет стоять среди выжженной земли, а я гореть в ней, как свеча, вписанная в его план. Он резко потянул меня ещё ближе, но не к себе, а внутрь себя, в центр своего магического поля, как будто я объект, вписывающийся в его механизмы, как обязательный элемент конструкции. Его пальцы были как замки, а во взгляде уже не было сомнений. — Всё, что ты когда-либо бросишь в меня я превращу в оружие. И обращу его против тебя. Это не угроза. Это правило. Мой закон. Законы не обсуждаются. Он отпустил меня без рывка, просто убрал руки, и в этот момент я поняла, насколько сильно он меня держал. Между нами снова возник воздух. Густой, как перед грозой. И с этой густотой пришло осознание: он мог убить меня не касаясь, только одним решением. Он повернулся и пошёл вперёд, как будто ничего не произошло. Ни рук, ни взгляда, ни слов, которые звучали как присяга и как проклятие. А я осталась стоять. Обожжённая, но живая и я знала, это не было поражением, это было доказательством, что он не сломал меня. А я стояла, прислушиваясь к собственному дыханию. Сердце всё ещё гремело в груди, будто требовало: беги, Софи, просто развернись и беги назад, к реке, к тому, что хоть как-то напоминало мир, где есть законы, где есть границы, где даже страдание имеет объяснение. Но я осталась стоять, потому что знала, что нет больше пути назад. Потому что если я сейчас уйду, исчезну, если выберу ничто, то с этого момента я перестану быть собой. Я буду тем, что он всегда считал слабостью. Я не могла позволить этому случиться, не после всего, что уже пережила. Год в Египте. Пустыня, книги, магия, страхи, бессонные ночи и лихорадочные поиски ответа на вопрос, который, никто кроме меня и не ставил. Я действительно надеялась, что смогу что-то изменить. Я пошла вперед, мимо него, чтобы не видеть его спину, эту упрямую, каменную спину, будто я для него не больше, чем звук шагов позади. И тут я заметила то, что не вписывалось в привычный ландшафт. Вдалеке, в тумане, среди низкой травы и кустов, виднелись обломки домов, будто зубы старика, пережившего голод. Том шёл так, будто эта картина была частью его маршрута, частью его замысла. Он не останавливался, не оборачивался. Я поймала себя на том, что пытаюсь идти тише, что дышу медленнее, как будто боюсь потревожить призраков. Дом, когда-то дом. Теперь обугленная коробка, лишённая крыши. Куски дерева, рассыпающиеся в труху, ржавые осколки металла, посечённые гвоздями доски. В углу остатки детской кроватки. Возле стены валялась проржавевшая кастрюля, на дне которой еще блестела вода. И всё это было не руинами прошлого, не декорацией, а живым упрёком. Я чувствовала, как всё внутри сжимается. Том остановился у стены, положил ладонь на кирпич. Я смотрела и понимала, что для него это не просто место. Это символ того, почему он больше не верит в перемены, не верит в людей, не верит в искупление. — Добро пожаловать в послевоенный Брест, — сказал он, не оборачиваясь, тихо, но внутри этой фразы прозвучал металл. — Война — это не причина, Софи. Увидь же её воочию. Я смотрела вокруг и почувствовала, что внутри меня злость отступила. Теперь была лишь пустота. Город, который был живым, стал кладбищем. Люди ушли, остались только вещи, только память, только этот слепой, ничей, ни на что не годный пейзаж. Я посмотрела на Тома. Он стоял в профиль, глаза его были открыты миру, но закрыты мне. Я не стала говорить ни слова. Просто пошла за ним вперёд, по грязной, опалённой земле. Не потому, что смирилась, а потому, что иногда идти вперёд это и есть единственный способ остаться в живых. И только теперь я поняла, что монстры редко рождаются сами по себе. Их лепит мир, война, смерть и безысходность. И, возможно, самые страшные из них те, кто так и не научился горевать.

Брест, Белорусская ССР

10 августа 1951 года

От лица Том Реддла

Мы сидели в некоем гибриде между баром и дешёвой забегаловкой. Над входом висела табличка «СТОЛОВАЯ» — выцветшие буквы, облупленный металл. Внутри пахло влажной картошкой, переваренным мясом и старым чаем. За мутным окном покосившиеся деревья, за спиной были чужие голоса. До поезда оставалось меньше часа. Мне нужен был кофе. Хотя ночи без сна были для меня не в новинку, но сейчас усталость тянулась, как медленная ртуть по сосудам, сливаясь с тем грузом, который остался после нашего последнего разговора. Софи сидела напротив, сутулая, с тенью под глазами. Она аккуратно, почти церемониально, раскладывала на столе паспорта и билеты так, будто расставляла фигуры на доске перед трудной партией. За её плечом был свет от окна, в котором даже пыль казалась черно-красной. — Так значит, до Москвы далеко ещё? — спросила она, не глядя на меня, но голос был усталый, будто она заранее смирилась с дорогой, которая длиннее любых наших споров. Я не ответил. Не из упрямства, не из злости. Просто между нами осела та глухая тишина, которая появляется не после ссоры, а после того, как оба понимают, что не договорились и не договорятся. Мы не говорили с того момента, как она бросилась на меня с обвинениями, хватала за локти, требовала невозможного, будто я когда-либо был для неё хоть кем-то, кроме человека, который знает как лучше. Она не извинилась. Я и не ждал. Я привык, что она принимает моё молчание как должное, как воздух, как воду. Но сегодня я записал это про себя. Запомнил этот выпад. Я смотрел на неё через поверхность стола, через мутную кромку кружки, на которой оседали капли несладкого кофе. Месяцы, которые я тратил на то, чтобы сделать из неё не просто выжившую, а фигуру, испарялись в её фразе: «Ты не бог». Как будто она знала что-нибудь о богах, о том, что значит нести ответственность за чужую жизнь, за выживание, за выбор. Я выдохнул и коснулся шрама на руке. Невольно, почти по привычке, как человек, который до сих пор пытается сохранить в себе какие-либо ожидания. Я думал, что к этому моменту она научилась быть жёсткой, молчаливой, благодарной за спасение. Но она всё ещё жила по законам эмоций, будто мир ей что-то должен. Хорошо. Пусть будет так. Пусть Советский Союз сам научит её цене контроля, покажет, каково это не иметь права на слабость, не надеяться на снисхождение. Война, которая прошла здесь, научит её лучше меня. Она разберётся с её мягкостью лучше, чем я. И я в этом помогу. Она наблюдала за тарелкой, за ручкой кружки, за бликами света, но не за мной. Я видел, как в ней бурлит злость, что делает её похожей на меня в худшие моменты. Всё, что я делал, всегда имело практический смысл. Она не сказала ни слова, когда я налил ей кофе. Если она решит упасть в обморок в вагоне — это будет неудобно. А я не терплю неудобств. Я поставил перед ней чашку, не глядя. Она не поблагодарила, не встрепенулась. Просто приняла это, как обычно, как само собой разумеющееся. Я не удивился. Кофе был горьким, как всё, что осталось между нами. И всё же… В ней текла моя магия. Она проникала глубже, чем слова, чем ругань, чем воспоминания о прожитом вместе годе. В её присутствии магия в моём теле отзывалась иначе, будто я сам стал частью какой-то формулы, которую некто вычерчивал чужой рукой, не спрашивая разрешения. Я видел, что она чувствует это по-своему — упрямо глотает горечь кофе, не встречаясь со мной взглядом, но всё её существо и жесты, хмурый лоб и каждый вдох свидетельствует о том, что эта связь греет её не меньше, чем сжигает меня. И теперь, когда моя история уже вывернута наружу, а доверие обнажено до боли, я не мог не думать о том, что будет дальше, если она вдруг уйдёт, если она станет врагом, если связь оборвётся… Я смотрел в окно, но видел её отражение, видел, как она опускает голову, как пальцы судорожно сжимают кружку, словно это последний якорь в этом чужом, неуютном мире. На секунду мне захотелось сказать что-то, чтобы разрушить это молчание, сказать простую фразу, вроде: «Ты выживешь, если научишься не сдаваться». Но я удержался. Всё, что не сказано, иногда важнее того, что произнесено. Пусть этот урок она усвоит сама. Я выдохнул и допил свой кофе до конца. В столовой становилось шумнее, кто-то за соседним столом начал обсуждать, где достать молоко и сахар, кто-то ворчал на начальство. Их разговоры были фоном, безликим, но в них была вся соль этой страны: жить не для себя, не для мечты, а просто потому, что иначе нельзя.

***

Путь до станции занял меньше времени, чем я ожидал. Мы шли быстро, как положено в стране. Каждый шаг был прост и отработан, мы прошли вниз по главной улице, мимо выцветших фасадов, разбитых ступеней. Брестский вокзал возник перед нами внезапно, как уродливый шрам, вросший в ткань города. Полуразрушенный, восстанавливаемый магловскими руками, он казался не столько символом будущего, сколько памятником потерянному прошлому. Площадь перед вокзалом гудела. Женщины с детьми и сумками, мужчины, те, кто вернулся с фронта без руки или ноги, с затянутыми лицами, глазами, в которых давно не отражалась жизнь. Они не говорили, они не жаловались, просто стояли, ждали, наблюдали. В воздухе висело не торжество победы, а тень выживания, страха и бессилия. Я уже видел это в Лондоне, в детстве, в приюте. Это не было новым для меня. И всё же каждый раз, встречаясь с этим лицом истории, я ощущал ту же самую холодную, фундаментальную ненависть, что двигала мною всю жизнь. Софи стояла рядом, чуть ближе, чем обычно, будто интуитивно чувствуя, как тонка в этот момент граница между страхом и безразличием. Она смотрела на людей. И в её взгляде не было жалости. Не было и презрения, только знакомый мне ужас. Паровоз подошёл грохоча, вздымая в небо облако пара, заглушая и разговоры, и мысли. Мы двинулись к вагону, растворяясь в людском потоке, не оглядываясь назад. В такие моменты главное не выделяться, не показывать ни слабости, ни ненужной самостоятельности. У дверей стояла молодая, слишком молодая для этой работы, проводница в форменной шапочке, с глазами, где ещё теплилась жизнь, не выжженная системой. Она улыбнулась, но её улыбка была частью роли, такой же выученной, как произнесённая наизусть реплика. — Доброе утро, ваш билет и паспорт, — сказала она. Я ответил ей по-русски, без акцента, как учил себя последние месяцы, и протянул документы, сразу оба, на себя и Софи. — Владимир и Софья Смирновы, — прочла она, скользя пальцем по листу, на котором, наши имена были вписаны достаточно уверенно, чтобы не вызвать лишних вопросов. Софи стояла немного в стороне, руки сложены на груди, взгляд цепкий, внимательный, острый. Я бросил взгляд на неё, в её лице и осанке была та же прямая линия, что и у проводницы, но, пожалуй, уже без наивности. Проводница улыбнулась шире, нашла наши имена. — Ваше купе номер 7, по коридору направо, — сообщила она бодро, возвращая паспорта. Я кивнул, забрал документы и жестом указал Софи на ступени. Она выдохнула, словно сбросив с плеч лишний вес, быстро взбежала наверх. Я пошёл следом, чувствуя на себе взгляды тех, кто остался на перроне. Коридор вагона встретил нас запахом металла, дешёвого моющего средства, вчерашней капусты и давно не стиранной формы. Наше купе оказалось пустым, и я первым вошёл внутрь, осмотрелся, занял место у окна. Софи поставила свою сумку на полку, устроилась напротив. Мы не говорили. Через окно я видел перрон: поток людей, дети, женщины, солдаты без погон. Кто-то махал платком, кто-то молился. Кто-то, как и я, просто ждал, когда этот день закончится. Я знал, поезд до Москвы будет долгим.

***

В купе царила та самая нервная тишина, которая накапливается между людьми, привыкшими жить на пороховой бочке. Я читал книгу, едва делая вид, что сосредоточен, страницы о Кощее, о бессмертии, о ритуалах. На самом деле, я больше слушал и наблюдал за Софи, чем читал. Она смотрела в окно, но затем повернула голову в мою сторону и проговорила: — Что, славянка понравилась? — выдала Софи с тем самым вызывающим оттенком, который давно стал её визитной карточкой, — едва я оторвался от книги по славянской мифологии, чтобы поймать её взгляд. Я поднял голову, не спеша реагировать, потому что подобные выпады редко случались просто так, на секунду отметив, как она сгибает ногу, устраиваясь на сиденье так, словно купе её личная крепость. Она двигалась слишком резко, будто в ней боролись страх и обида, раздражение и желание быть услышанной. Софи не была женщиной, что умеет ждать, она бросала обвинения, не фильтруя слова, как если бы это могло освободить её от того, что накопилось. — Проводница, Реддл. Я ведь не слепая, ты ей улыбался, что-то там болтал на этой тарабарщине… Понравилась? Милашка, правда? — её слова прозвучали резко. Я хотел возразить, но, конечно, она не собиралась давать мне времени: — Мне просто интересно, как ты выбираешь себе жертв. Тебе ведь нравятся покорные, так Валериус сказал… А я бы ещё в этот пункт добавила и тот факт, что она не сможет ответить тебе на твоем языке. Тебе ведь и такое, вероятно, нравится, да? — почти выплюнула, а глаза при этом горели беспокойством, которое не спутать ни с одной эмоцией. Интересно, когда же у неё были такие разговоры с Валериусом, которого разговорить о личном почти невозможно. Вероятно, в Гизе, в том хаосе, где каждый пытался схватиться за хоть какую-то структуру в моём мире. Я на секунду задержал взгляд на её лице. Это был не просто ревнивый выпад. Она злилась. На меня за моё спокойствие, на проводницу за молодость и, возможно, за то, что ей не пришлось проживать весь тот путь, что выпал Софи. А может, просто не переносила, когда мир продолжал крутиться вокруг меня, будто она лишь временный пассажир. — Софи, если ты хочешь поговорить о моих вкусах, то стоит начать с фактов. Я не ищу себе «жертв». И если ты хочешь верить, что мне нравятся только покорные, это твой выбор. Но проводница всего лишь делает свою работу, а я делал свою, когда отвечал ей по-русски, — отчеканил я, не давая голосу уйти в привычную жёсткость, но и не позволяя ей затянуть меня в этот водоворот эмоций вновь. Софи не унималась: — А как насчёт того факта, что она магла, а? Ты ведь планируешь контролировать маглов. Начнёшь с этой, м? А может, стоит уступить ей место? Пусть займёт «почётное» место жертвы твоей новой Империи! — прошипела она, и голос её звенел. Дверь купе резко распахнулась без стука. Софи вздрогнула, словно пойманная на горячем. На пороге стояла она — проводница, та самая, молодая, немного похожая на Софи по комплекции и лицу, но в ней не было ни усталости, ни того внутреннего напряжения, что всегда жило в моей спутнице. — Ваши паспорта, пожалуйста, — произнесла она, улыбаясь, и я почувствовал, как Софи вцепилась взглядом. Я молча достал наши паспорта и передал девушке. Она взяла их, наши пальцы на секунду соприкоснулись, мгновение, и Софи, кажется, могла взорвать купе одной только силой взгляда. — И билеты… — добавила проводница. Я достал из сумки билеты, не показывая ни раздражения, ни излишней приветливости, только сдержанную вежливость. Проводница, к моему удивлению, присела рядом со мной, раскрыла список, стала сверять фамилии и номера билетов. Её пальцы задержались на странице чуть дольше, чем требовалось; я заметил, как она бросила взгляд на Софи, потом снова уткнулась в свои бумаги. — Простите, но вы вылитая Лидия Смирнова, она Вам не родственница? — спросила она вдруг Софи, и в её голосе была неподдельная искренность. — Я все фильмы с ней смотрела, вы очень похожи! Я сразу взял разговор в свои руки, прервав поток глупостей: — К сожалению, Софья немая от рождения и слабо слышит, — отчеканил я. Софи напряглась, но не выдала ни звука, взгляд метался от меня к проводнице и обратно. Она не поняла ни слова, но по её лицу пробежала тень злости, обиды и ещё чего-то непроницаемого, но опасного. — Ах, какая жалость, — проводница смотрела теперь на неё сочувственно, затем снова перевела взгляд на меня. — Так вы не родственники? — переспросила, озабоченно хмуря брови. — Она моя двоюродная сестра, — произнёс я без единого сбоя, тщательно проговаривая слово «двоюродная» так, чтобы не вызвать подозрений. — Лидия Смирнова ваша кузина?! — проводница резко поднялась, её лицо вдруг озарилось восторгом, как будто я только что стал персоной национального значения. Я чуть было не закатил глаза, но удержал выражение лица. Терпеть эти разговоры о магловских актрисах было не в моих привычках. — Нет, речь о моей попутчице, — спокойно пояснил я, стараясь сохранить лицо англичанина. Девушка вдруг рассмеялась так открыто, искренне, будто бы не замечая ледяного напряжения между нами. — Вот я совсем балда! — заявила она, смотря на меня уже не столько как на пассажира, сколько как на забавную загадку. — Фамилия у вас просто распространённая! — Да, довольно обычная, — пожал я плечами, забирая документы. — Я вам сейчас чай принесу! Вы последние в вагоне по проверке, подождите буквально секунду! — проговорила она и исчезла так же быстро, как появилась, оставляя после себя лёгкий запах духов и шорох бумаги. Я бросил взгляд на Софи. Она сидела с ледяной улыбкой, напряжённая, как тетива, готовая выпустить стрелу. Уже открыла рот, чтобы выдать всё накопленное за последние часы, как в дверь, словно по заказу, въехала чайная тележка. Софи смотрела на тележку, её рука дрогнула на подлокотнике, пальцы сжались в кулак. Уже было видно, как язык рвётся сорваться, как она собиралась бросить в меня или в эту девицу что-нибудь колкое, но не успела. Проводница, не дожидаясь ни одобрения, ни протеста, зашла в купе, принеся с собой не только чай, но и всю атмосферу железной дороги. — Я только что заварила чайник! А у меня так мало молодых людей в вагоне! Можно посидеть с вами немного? — с энтузиазмом пропела она, ловко расставляя стаканы, как будто в купе начался маленький праздник. Её движения были быстры и чётки, голос был светел и привычен к тому, чтобы заполнять тишину, выдавливать из воздуха напряжение. Я, чуть склонив голову, облизал губы. Девица явно не ждала разрешения, её присутствие было навязано этим пространству, ей не нужны были приглашения. Она уже считала себя полноправной участницей происходящего. В её глазах читалось искреннее любопытство, беззлобное и почти детское, но именно это и делало её опасной для нас, чужих на этом поезде. — А вы в Бресте живёте? Или домой возвращаетесь? — снова по-птичьи защебетала она, устроившись рядом со мной и ловко забирая себе третью чашку. За её улыбкой таилась та нервная открытость, что характерна только очень юным людям. Я не задерживал на ней взгляда дольше необходимого и коротко ответил, как положено тем, кто не готов открывать чужаку ни одной лишней двери: — Возвращаемся домой. Она вспыхнула, чуть запрокинула голову, словно получив разрешение продолжить. — Ах, понимаю! — радостно выдохнула, словно мы были не пассажирами, а героями какой-то её придуманной истории. — Я тоже домой! Сегодня последний рейс и обратно в Москву, к учёбе! Скоро новый семестр, столько всего впереди! — она поправила локон, взгляд её на миг стал мечтательным, почти трогательным. — На кого учитесь? — спросил я, осознанно поддержав её разговор, когда магл на взводе, лучше дать ему выплеснуть энергию. Проще увести в безопасное русло и завершить беседу, не оставляя следов. — На инженера! Инженера путей сообщения! — С гордостью заявила она и, казалось, стала ещё выше, хотя от волнения и раскраснелась. Я едва не усмехнулся, сколько таких молодых женщин я встречал за годы жизни в чужом мире все они одинаково мечтали о простых и понятных успехах. Проводница внезапно подорвалась, словно вспомнив о чём-то важном, схватила с тележки вазочку со сладостями: рафинад, две карамели в обёртках и протянула мне, улыбаясь чуть слишком широко. Её жест был настойчив, как будто сладкое могло склеить разрывы в чужой судьбе, стать мостиком между мирами. В этот момент я увидел, как взгляд Софи потемнел. Это был взгляд человека, которого поставили на границу его терпения. И вот, не выдержав болтовни она резко поднялась на ноги. Движение было быстрым, нервным, как у зверя, прижатого к стенке. Она с силой шагнула к двери купе, её глаза встретились с глазами проводницы и в этом взгляде была не просто злость, а какое-то отчаянное, бессильное желание быть услышанной. Мгновение и Софи выскользнула из купе, захлопнув дверь за собой так громко, что даже чай в стаканах дрогнул. Я услышал, как её шаги стихли в коридоре вагона. Проводница, не осознавая, что только что стала причиной этого маленького бегства, смущённо опустила глаза. Она неловко убрала сладости на тележку, будто бы надеялась загладить этим свою вину, и тихо сказала: — Простите, я, наверное, помешала. Просто… просто скучно бывает, когда в вагоне так мало хороших людей… — Не стоит, — ответил я почти мягко. — Но мы в любом случае скоро будем отдыхать. Проводница кивнула, и, бросив последний взгляд на меня с тем самым ожиданием, что, может быть, всё ещё наладится, вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я остался в купе один, с ощущением, что воздух внутри стал гуще и холоднее. Я допил чай, открыл книгу, но ни одна строчка не откликалась в голове. Всё внимание было обращено на то, что происходило за дверью купе. Я знал, что возвращение Софи не заставит себя ждать, и продолжение разговора будет куда более опасным, чем сцена с любой проводницей.