Уроборос

Английский паб, Каир, Египет

10 августа 1951 года

От лица Софи Сентвен

Я сидела в кресле у окна, раскачивая ногой в такт мелодии в голове. В комнате пахло сухим деревом и кожей мебели. За моей спиной хлопнула дверь шкафа. Том методично собирал свои вещи. Белая рубашка, сложенная вчетверо, отправлялась в сумку точно так же, как предыдущие семь. Всё по его системе, выверенной, как и всё остальное. Моя сумка давно стояла в углу, набитая кое-как, скорее символ ухода, чем реальный багаж. Я не прикасалась к ней больше часа. Подъём был слишком ранним даже по его стандартам, не было ни кофе, ни разговоров. Только этот сухой шум тканей, который заполнял тишину между нами. Прошло четыре месяца. И я была жива. Это казалось странным достижением, но если учитывать, в чьей я компании, то едва ли можно было выбрать что-то более значимое. Жива и всё ещё рядом с этим волшебником. Четыре месяца, и каждый день казался вырезанным из иного мира, затянутым в ткань затишья. Но тишина была обманчива, как тишина в пустыне перед бурей. В те апрельские дни, когда Малфой ещё жил с нами в Каире, я начала понимать, насколько глубоко и исподволь Том влияет на других. Он ничего не приказывал, не давил, но они все думали его мыслями, заражались от него. Абраксас, пришедший ко мне тогда израненным и почти живым, говорил о чувствах. А через день уже уверенно рассуждал о применении Амортенции. От любви к зелью за сутки. И всё потому, что Том сидел с ним в тени, в полутьме винного погреба и говорил так, как будто выхода нет. Как будто только так и надо. Он заражал их собственной безысходностью и своей уверенностью. А уверенность Тома была крепче любого зелья. Я спорила и искала доводы. Нашла книгу о египетских магических традициях зачатия в ту неделю. Пыталась прочесть её, выискивая зацепки, чтобы переубедить Малфоя. Но он уехал в Париж, увозя с собой всё, что осталось от его «чувств». Морд всё ещё был в Париже, я подслушала это в разговоре Тома и Малфоя. Но о Рабастане или Эйлин не узнала ничего. Ни слова. Что же с ними? Впрочем, я вскоре переключилась. Апрель сменился маем, и я продолжила свои поиски… Я рылась в библиотеке в старых манускриптах, переводя с помощью словаря страницы пыльных книг. И только в середине одной из них обнаружила, что потратила две недели на чтение магловского романа с плохо напечатанными буквами и ложным послесловием. Я была зла. Настолько зла, что соврала Тому, сказав, что у меня месячные, и взяла пару дней отдыха. Он даже не удивился, предложил остаться дома. Ирония была в том, что теперь он знал обо мне почти всё. О таких вещах я говорила уже вслух. Мол, крутит живот, и всё. И, что страшнее, это делало его ближе. Слишком близко. Я продолжила видеть сны. Чёткие, навязчивые. С ним. Раза три в неделю стабильно. Во снах я вновь и вновь отдавалась ему без остатка не только телом, но чувствами, волей, именем. Он говорил во сне те самые слова, которые могли бы заставить влюбиться без всякой Амортенции. На утро он, конечно же, был полной противоположностью моего ночного гостя, однако, во снах… он любил. Я не делилась этим с ним, разумеется. Не сказала ему ни слова. Хотя бы потому, что сама не понимала — это моё тело сошло с ума? Или я уже не отделяю сны от реальности? Мы делили одну крышу, воздух. Мы завтракали вместе, ужинали почти всегда вместе. Он в этой рубашке, всегда идеально выглаженной, с запонками. Я с влажными волосами после душа. Он знал, когда у меня плохое настроение. Я знала, что он что-то нашёл, если он возвращался воодушевленным. В винодельную он меня не звал. И я, как дура, снова и снова вспоминала слова Валериуса. — Он ценит сдержанность, — сказал тогда Мальсибер. — Выдержку. Способность не сорваться. Не закричать. Не спросить. И меня трясло. От ревности? От страха, что он способен на лёгкость? Что он может сидеть в винном погребе с какой-нибудь жгучей восточной ведьмой и спокойно пить вино, пока я ищу ответы в магловских романах? А он… он был спокоен. Почти счастлив, особенно последние две недели. Почти также, как в гробнице, когда он читал надписи, делал пометки. Тогда на его лице было это странное выражение: поглощённый, почти вдохновлённый. И вот опять. Я понимала, что он нашёл что-то. Что-то, ради чего мы начали всё это странствие. Что-то, о чём он мне не сказал. А я? Я не нашла ничего хорошего, кроме того, что египетская магия верит во временные петли. Всё возвращается и повторяется. А значит, я здесь не просто так. Значит, у меня всё же есть миссия. Я вернулась к мыслям, которые вертелись у меня в голове так навязчиво ещё в самом начале. И тогда, впервые за долгое время, он поддержал. Сказал, что это всего лишь одна страна, что арабы могли многое скрыть о магическом понимании времени. Что не всё лежит на поверхности. Что в России мы найдём больше. — Это только начало, — сказал он тогда. — Продолжай искать. Он повернулся ко мне, сумка была перекинута через плечо, и на его лице застыла та самая знакомая маска: холодная, чуть презрительная, как будто всё вокруг всего лишь лишний раздражающий фон к его целям. Но в глазах, если смотреть достаточно внимательно, можно было различить нечто ещё, ту скупую тень удовлетворения, которую он испытывал, когда всё происходило по его плану, когда каждый следующий этап был под контролем и все детали выверены до мелочей. — Готова? — спросил он коротко. В его голосе было всё то же скупое, не подлежащее обсуждению лидерство, которое преследовало меня уже два года. Я скривила губы, внутренне фыркнув. Решение было принято, назад пути не было и это теперь ощущалось тяжёлой плитой на груди. Я поднялась, поправила ремень сумки, перекинула её через плечо, этот маленький жест, как и всё, что я делала в его присутствии, был наполовину вызовом, наполовину попыткой защитить себя. Брюки и рубашка — мой дурацкий боевой костюм, волосы распущены, было слишком рано для причёсок, и моё упрямое, напряжённое лицо. — Всё же перспектива быть твоей немой родственницей в этой стране — не самая захватывающая из карьер, Реддл, — бросила я с нарочитой иронией, чтобы хотя бы словом вернуть себе хоть кусочек независимости. Он даже не поморщился. Только кивнул, чуть заметно, и произнёс сухо, привычным голосом: — Не нужно усложнять ситуацию лишними разговорами. Моего русского хватит и на тебя, и на меня. Я невольно задержала взгляд на его лице. За эти четыре месяца его волосы отросли и теперь почти доставали до плеч, волнистые, подчёркивающие острые скулы. Я мельком подумала, что ему вскоре придётся завязывать их лентой или хотя бы резинкой, нелепо, но факт: Реддл в ленте. Абсурд? Для меня нет ничего невозможного после этих лет. Я сжала ремень сумки так, что костяшки побелели, и медленно подошла к двери, где он уже стоял, придерживая её для меня. Не жест галантности, а контроль пространства и его способ убедиться, что я выйду ровно тогда, когда он посчитает нужным. Я остановилась у порога, оглядела комнату. Это было не прощание с местом, это было прощание с иллюзией, что можно отстоять хотя бы что-то своё, если достаточно долго сопротивляться. — Можно я хотя бы закажу себе напоследок горячий шоколад? — спросила я с полуулыбкой, прекрасно понимая, что уже проиграла этот раунд. Он посмотрел на меня так, будто взвешивал, есть ли смысл тратить слова на этот бессмысленный, с его точки зрения, каприз: — Никаких привязанностей, София. Достаточно с этого никчемного Уизли, — отрезал он и вышел первым, не оглядываясь. Я тяжело выдохнула, чувствуя как всё внутри сжалось, и последовала за ним, оставив за спиной комнату, которая была моим временным убежищем и клеткой одновременно. Питер Уизли. Его прозвище в устах Тома за последние месяцы стало почти официальным — «никчемный». За эти четыре месяца Том был недоволен тем, что я всё чаще встречала утро с чашкой шоколада, которую готовил для меня рыжий, болтала с ним, как с другом, даже позволяла себе пару улыбок по утрам. Конечно, Том приказал мне не говорить Питеру ничего о нас, о нашей миссии, о том, кто мы такие, и я держалась в рамках, но для меня этот парень стал тем редким островком нормальности, на котором можно было хоть ненадолго притвориться обычной женщиной. Почти свободной. Том это знал, чувствовал, и потому был жёстче. Убирал слабые места, вычищал эмоциональные следы, не позволял мне цепляться за магловские привычки, даже в еде и напитках. Но выбора не было. Впереди была трансгрессия до Польши, длинная дорога, новый этап. А прошлое останется в этих стенах, вместе с горячим шоколадом, который я так и не заказала напоследок. И с этим странным ощущением, что настоящая битва за собственную волю, возможно, даже с самой собой, только начинается.

***

Мы вышли из паба в предрассветную тишину. Каир в это время был особенно медленным и вязким, как патока, налитая в уличные фонари, густым воздухом, полным невыговоренных обещаний и давно просочившейся в стены тоски. Всё лето я училась различать оттенки этого города: пряный дым костров, влажный пар от Нила, кислый запах чужой еды, старое железо на запертых воротах. В этом воздухе всегда оставалось что-то неуловимо — странный запах свободы, который я подмечала только по утрам, когда всё ещё казалось возможным, пока не начался день и не напомнил о реальности. Том двигался быстро, с тем привычным напряжением, что не отпускало его ни на минуту: вся улица для него была шахматной доской, любой прохожий — потенциальный враг, каждый взгляд, как угроза или инструмент. Даже в этот момент, когда всё вокруг дышало тёплым ветром, он умудрялся сканировать пространство, оценивать риски, видеть сразу больше, чем позволено человеку. Я пыталась не отставать, но понимала, что он по-прежнему впереди на несколького шагов, всегда впереди и не только физически. Он остановился у бордюра на миг задержал взгляд на мне, и в этом взгляде было то, что я не в последнее время не могла расшифровать: не то раздражение, не то интерес, тщательно скрытый за профессиональной холодностью. Я склонила голову, выдала привычную дерзость, стараясь не выдать ту волну страха и злости, что нарастала во мне с каждым часом, приближавшим нас к следующему шагу: — Иногда, — сказала я нарочито спокойно, не сводя с него взгляда, — можно просто сказать «спасибо» и дать человеку уйти без страха. Он даже не дернулся, не потрудился выдавить ни улыбки, ни сарказма, только усмешка, что почти не касалась губ, и взгляд, холодный и ясный: — Иногда можно, но не сегодня. Уизли не тот, кто это заслужил. — сказал он. — Если меня стошнит, как в тот раз... — выдохнула я, вспоминая начало нашей истории в Египте. Он вновь усмехнулся, всё-таки позволив себе оттенок прежней иронии: — У тебя, насколько я помню, уже есть опыт отстирывания и одежды, и собственной гордости. Я почувствовала, как всё внутри взбунтовалось, воспоминание о той июньской ночи было не просто неприятным, оно было напоминанием, что я всё ещё здесь только потому, что упрямо цепляюсь за остатки собственного достоинства. Я заскрипела зубами. Да, и такой опыт у меня был. В июне, когда в один из дней меня окончательно задолбало сидеть в библиотеке и ждать, когда он явится, я решила выйти сама просто так. Прошлась по ближайшим улочкам Каира, вдохнула воздуха и поверила, что я свободна, что не всё было так страшно в этой стране. Какой-то торговец, услышав мой ломаный арабский, угостил меня пахлавой. Он был мил, даже чересчур, лепетал что-то вроде комплиментов, от которых я чувствовала себя скорее неловко, чем польщённой. А потом… А потом я блевала так долго, что всерьёз решила, что осталась без трахеи. А Том? Том только пожал плечами. — Ты сама решила выйти и получила результат своего выбора, это раз. Два, вещи стирай сама. Ручной труд, София, докажи уже себе, что ты не беспомощна, — сказал он тогда. И я сама себя вытащила. В той самой чёртовой сумке я нашла настойку мяты. Не для меня, для себя он положил, конечно же. Но воспользовалась я. Воду мне тогда приносил Питер и тогда же он впервые посмотрел на меня не как на даму, а как на человека, которого надо спасти. Реддл явился ближе к рассвету. И знаете, что он сделал первым делом? Не подошёл и не поинтересовался, а просто просканировал мою магию и убедился, что я не отъехала. Принял душ и ушёл. Вновь в свою чёртову винодельню, там где была эта отвратительная неизвестность. А я… Я осталась, как проклятая мумия в комнате и всё же пришла в себя и даже вещи потом постирала. И в этот момент я хотела крикнуть ему, что теперь уже ничто меня не убьёт так, как он, но вслух я только процедила сквозь зубы: — Ха-ха. Очень смешно, Том. Как всегда. Он протянул мне ладонь, просто показывая, что пора идти. Время пришло, и оно не ждёт. — София, — произнёс он, — дальше всё будет казаться проще, но только казаться. Всё, чему ты научилась за это время, будет испытано. Помнишь прошлое лето? Помнишь экзамены, что я устаивал тебе? Я кивнула, пытаясь не выдать дрожи в голосе: — Ну, Россию я хотя бы по телевизору видела, Том. Я знаю многое. Он покачал головой коротко, будто спорить надоело. Монетка блеснула в его руке, одно движение и магия завертелась вокруг нас, затягивая в узел времени и пространства. Каир, жара, мои невысказанные страхи, ночные сны, Питер Уизли со своим шоколадом и всё, что осталось в этих стенах, всё исчезло, смялось в один тугой комок воспоминаний. Мы шагнули в неизвестность. Портключ замкнул пространство и на миг показалось, что и воздух, и город, и всё, что было нами в этой стране осталось по ту сторону улицы, там, где прошлое больше не властно, а будущее ещё не написано. И только одно осталось со мной — ощущение его ладони в моей руке, холодный разум рядом и знание, что следующий рассвет встретит нас уже на другой стороне карты.

Варшава, Польша

10 августа 1951 года

От лица Том Реддла

Варшава встретила нас дождём, как будто город сам пытался смыть с себя следы военных лет, советского железа, и, надо признать, мне этот климат был привычен. Сырая прохлада, острый запах мокрого асфальта и далёкие, приглушённые сирены машин — почти родной Лондон, только с чужим языком на вывесках. Это был не Египет, не было никакой южной пыли, никакого жара, доводящего до бешенства даже самых стойких. Здесь всё было пронизано иной логикой, и, пожалуй, именно это мне и нравилось. В Египте всё осталось на своих местах. Я вынес оттуда доказательства, которые искал: инферналы, те самые тени, которые я годами моделировал в своей голове, могут пролежать в воде сотни лет, сохраняя магическую прочность. Это подтверждало новые перспективы, о которых большинство даже не осмелилось бы думать. Винодельня семьи аль-Халиль стала, по сути, очередной лабораторией, но теперь, спустя месяцы, я смотрел на неё как на уже завершённый эпизод. В июле я с удовольствием вышел из этого дома, почти чувствуя облегчение, я сделал всё, что планировал, и даже больше. Остальное время я мог позволить себе быть просто наблюдателем, туристом, не вынужденным бороться за каждый кусочек информации. Египетский культ смерти — это стройная система, они верили, что душа проходит Суд сердца, а её дальнейшая судьба определяется божествами. Вся их концепция строится не на описании механизма, а на моральной оценке. Никто из египтян не пытался объяснить, что реально происходит с сознанием в момент отделения души от тела, все их мифы начинают с момента, когда душа уже перешла в Дуат, а не с перехода. Их ответы были для тех, кто готов ждать суда. Я не из их числа. Я не верил в взвешивание сердца, не полагался на богов, не признавал над собой суд. Мне нужна точная схема, знание, а не вера. Это и стало первой задачей в Советах. Мне нужно найти теорию, в которой описывается само переживание разрыва души и тела, не через призму религии, а как процесс. Советская магическая традиция, в отличие от египетской, была более материалистична, там верят в функцию, а не в мораль. Я рассчитывал, что смогу найти тексты или трактаты, в которых зафиксирован опыт или хотя бы гипотеза, что чувствует сознание, покидая тело, и возможно ли контролировать этот процесс. Ещё одна задача более прагматична и куда важнее. Всё, что я понял в Египте, привело меня к выводу, что недостаточно просто спрятать крестраж. Место, магическая защита, даже армия инферналов — этого мало, если существует хоть малейшая лазейка для вмешательства. Я ищу доказательную технологию обороны, не сказки про Кощея, а методологию построения многослойной защиты. В славянских мифах «смерть на конце иглы» не аллегория, а схема сокрытия: слой за слоем, защита внутри защиты. Мне нужно разобрать эти конструкции на элементы, что работает, что нет; какие ритуалы и заклятия дают реальный результат. В Советах я надеюсь найти не только старые сказки, но и отчёты о практических попытках бессмертия, эксперименты, инструкции, что позволят мне выстроить идеальную систему защиты для крестража. Дождь усиливался, ветер срывал капли с листьев и бросал в лицо. Я не собирался промокать, щёлкнул пальцами и привычный купол заклинания отразил воду от меня и от Софи. За последние месяцы она стала иной. Я не мог не отметить перемену, она стала внимательнее, научилась выполнять приказы почти без саботажа. Больше не пыталась сбежать, редко искала острых ощущений и почти перестала спорить без нужды. Её упрямство теперь шло не поперёк моей воли, а в унисон с моими целями. Этот период я бы назвал редким примером успешного воспитания: методичная работа, долгие объяснения и постепенное наращивание нагрузки. Софи подошла ближе, прижалась к моему локтю, в этих движениях было больше доверия, чем за весь первый год знакомства. — Мы правда поедем на машине? — спросила она тихо, и я поймал себя на том, что почти забыл, как ей свойственно задавать вопросы, когда она нервничает. Я не ответил, только слегка кивнул в сторону приближающегося автомобиля. К нам подкатил старый «Фольксваген», мотор ворчал, как старый пёс. За рулём сидел человек с резкими чертами лица, пристальным взглядом. Я знал о нём всё, что нужно: фамилия Долохов, семья выживших имперских аристократов, магия жесткая, как мороз в январе. Малфой был уверен в нём, а я доверял ему. История его семьи была типична: революция, репрессии, эмиграция, потеря всего, кроме ненависти. Его родителей в конце концов расстреляли как маглов, он же вынес за границу всё, что мог унести: имя, упрямство, жажду мести. Именно эта жажда и есть топливо для людей его типа. В этом мы были похожи. Я открыл переднюю дверь, забрался внутрь. Когда дверь за Софи захлопнулась и внутри машины наконец воцарилась напряжённая тишина, я позволил себе внимательно рассмотреть водителя. Антонин Долохов — юнец на вид, не больше семнадцати, хотя отчётливо чувствовалась жесткая выучка, нехарактерная для такого возраста. Его лицо сохраняло спокойствие и хладнокровие, взгляд был цепким, прямым, почти взрослым. — Приветствую, — произнёс я сдержанно, без привычной британской вежливости, присущей общению с ровней. — Добрый день, мистер Реддл, — последовал быстрый, почти официально-отчуждённый ответ. Акцента не было вовсе, интонации были ровные. Софи, только что разместившаяся на заднем сиденье, не выдержала молчания. Она вытянулась вперёд между нашими креслами, ухватившись за спинку водительского, и с тем живым, чуть вызывающим тоном, который выдавал в ней девушку из другого мира, заявила: — Привет! — и улыбнулась, ожидая, что её энтузиазм хотя бы поколеблет молчаливого русского. Антонин бросил на неё взгляд, чуть обернулся без интереса, будто отмечал прохожего на улице, и тут же снова сосредоточился на дороге. Ни единой улыбки, ни кивка, ни дежурного слова в ответ. Его реакция, а точнее её отсутствие, напомнила мне о принципах хорошей дисциплины: игнорировать лишнее, не впускать в себя ничего ненужного. Софи, не получив привычной для себя дозы внимания, а за последние месяцы она питалась этой энергией каждое утро, вбирая её от людей типа Питера Уизли, с минутным разочарованием вернулась назад, глухо опускаясь на сиденье. К чему-чему, а к пустоте и равнодушию она так и не привыкла и этот холодный славянин, кажется, оказался для неё неразрешимой загадкой. Долохов тем временем тронулся с места. Машина, подчиняясь ему, мягко выехала на мокрую мостовую и дождь снова зазвучал по стеклу размеренным, почти медитативным стуком. — До границы около четырёх часов. Но с дождём, думаю, все пять. — Его слова прозвучали как отчёт. Я прекрасно знал маршрут, разумеется, но сделал вид, что слушал. Вероятно, он говорил это Софи или точнее, чтобы отрезать любую попытку ненужного диалога с ней. — Паспорта и билеты в бардачке. Перед поездом рекомендую поесть, в дороге будет проблематично нормально перекусить, а до Москвы далеко, — спокойно добавил он, кладя обе руки на руль, взгляд устремлён вдаль сквозь заливаемое дождём лобовое стекло. Я молча кивнул. Парень зарабатывал подобными проходами через границу и если бы был иной вариант, Абраксас Малфой непременно бы предложил его. Но в нынешних обстоятельствах, с учётом всех рисков и общей ситуации в Восточной Европе, этот маршрут казался самым надёжным. Машина ускорилась, дворники шустро метали воду, за окном проносились серые, унылые здания послевоенной Польши, их отражения скользили по стеклу, будто призраки недавнего прошлого. Я устроился поудобнее, прислушиваясь к звукам дороги, к редким вдохам и выдохам сзади, к тому, как нервно Софи закусила губу и отвернулась в окно. Переход от Каира к варшавской погоде был слишком резким, слишком честным и я вновь почувствовал, что контролирую не только маршрут, но и людей рядом.

***

Пейзаж за окном менялся неохотно, будто бы город не спешил отпускать нас из своих развалин. На смену серым, уродливо изломанным стенам пришли зелёные, покрытые туманом, с чёрными просеками дороги и мелкими деревеньками, поля. Было ощущение, будто границы времени и пространства размылись и мы всё ещё где-то на полпути между прошлым, которого не вернуть и будущим, которое мне предстояло создать. Я позволил себе на некоторое время отвлечься от реальности и сосредоточиться на собственных мыслях. Для меня это было привычным состоянием, я всегда анализировал события, выстраивал планы, искал тонкие границы между возможным и невозможным. Софи удивительно легко перенесла скачок через порт-ключ. Она не капризничала, а просто встала и пошла, будто бы всю жизнь пересекала границы государств и эпох по щелчку пальцев. Для себя я отметил, что, если всё будет идти этим темпом, мой план относительно её роли в моей жизни может потребовать пересмотра. Я ощущал её магию внутри себя почти физически, особенно ночью, когда мы возвращались каждый к своим мыслям после длинного дня. Это странное чувство присутствия чего-то собственного в чужом теле — живая, плотная энергия, которая держит связь между нами. Я понимал, если связь укрепляется, значит, теория моей магии в её теле работает. Но чем прочнее эта связь, тем сложнее мысль о том, чтобы однажды оборвать её пусть даже ради пользы дела или ради собственной безопасности. Два года назад я бы не колебался и избавился бы от проблемы, как только она вышла бы за рамки управляемого эксперимента. Сейчас — нет. Любая потеря части собственной магии, даже такой, какой несла София, казалась мне личной угрозой. Это был новый, неизвестный мне прежде виток. Софи спала, свернувшись калачиком на заднем сиденье. Её лицо было спокойным, но по движениям губ и напряжённым бровям я догадался — опять эти сны. За последние месяцы она всё чаще бормотала что-то по ночам, иногда вскрикивала или тихо постанывала сквозь сон. Я однажды даже поддался искушению проникнуть в её мысли, чтобы проверить, что так тревожит её, но в последний момент остановился. Если я позволю себе копаться в её страхах или желаниях, я сам дам слабину. Этого допустить нельзя. Машина катилась по мокрой дороге, и я, вытянув ноги насколько позволяли скромные габариты салона, попытался расслабиться, но в этом было мало смысла. Впереди нас ждали Москва, Ленинград, а потом ещё череда городов, где я должен был искать знания, которых не хватало для завершения моих планов. Антонин, сохранявший мрачное молчание, нарушил его короткой репликой. — Я предупредил Агнессу, что вы с ней свяжетесь. Её лучше заранее предупреждать. Билеты выкупаются ещё до того, как попадают в продажу. Всё расписано заранее. Я кивнул, отмечая его аккуратность и дисциплину. Связи с местными, особенно такого рода, всегда полезны. Агнесса Бронд, судя по сведениям, была женщиной гибкой, умевшей находить общий язык с маглами, магами и властью. По слухам, она крутила роман с одним из работников министерства культуры, а таких людей легко использовать для доступа к нужной информации. — Мы пока подождём, — сказал я, намеренно не вдаваясь в детали. В первую очередь мне нужна была библиотека — книги и тексты, а всё прочее могло подождать. Долохов не стал задавать лишних вопросов, просто кивнул, выруливая на более широкое шоссе. — Квартира защищена магией, но всё же ключ лучше использовать регулярно, — добавил он спокойно, не оборачиваясь. — Там внимательно следят за жильём. Маглы привыкли, что в квартирах есть движение, иначе начинают задавать вопросы. Я мысленно отметил его прагматизм. Подобные детали часто оказываются решающими для безопасности. В салоне стало тихо. За окном дождь перестал лить и где-то вдали уже начиналась граница новой страны.

***

Машина съехала с шоссе на узкую просёлочную дорогу, за окнами замелькали поля, низкие домики с ржавыми крышами и редкие рощи. Дорога, разбитая и неровная, трясла весь кузов, и я чувствовал, как напряжение только растёт в каждом движении руля, в каждом вздохе. Софи, которая до этого молчала, стала ворочаться на заднем сиденье, иногда тихо постанывая от неудобства или, возможно, просто от скуки. Её живот выдал всю её сущность, её тело всегда напоминало о себе самым прозаическим образом. Урчание прозвучало так громко, что даже я невольно усмехнулся, а Антонин бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида, не выражая ни раздражения, ни сочувствия. Просто факт — девушка голодна. Я включил радио, чтобы хоть как-то разбавить эту странную атмосферу. Из динамика полился поток польской музыки, где сквозь торжественные аккорды прорывались голоса, улавливаемые только на уровне интуиции. Я ловил отдельные знакомые слова, благодаря своему русскому, но польский был слишком искривлён и певуч для привычного английского уха. Софи не выдержала и, перегнувшись вперёд вновь, с раздражённой улыбкой буркнула: — Ну и язык, Реддл. Как ты вообще сумел его выучить! — затем, уловив себя на мысли, добавила: — Не в обиду тебе, парень, но этот язык словно пытается тебя отругать даже тогда, когда ты просто здороваешься. Парень не ответил, лишь чуть твёрже взялся за руль, будто слова пролетели мимо. Я понимал его молчание было для него не просто способом избегания пустых разговоров. Я ответил вместо него привычно холодным тоном, не отрывая взгляда от дороги: — Ты говоришь так только потому, что никогда по-настоящему не учила язык, выходящий за рамки родного. Русский и польский — это другая языковая группа. Для англоязычных людей эти языки сложные. Софи не отставала, закинула ногу на своё сиденье и с вызовом парировала: — Вообще-то, я свободно говорю по-французски, если ты вдруг забыл. Я едва заметно усмехнулся, мельком вспомнив, как в самом начале нашего знакомства Розье упоминал этот факт. В этот момент Антонин впервые за всю поездку позволил себе вмешаться: — Они действительно сложнее ваших, — сказал он, и по тому, как он чётко произнёс это, я уловил: язык для него был не просто инструментом, а ещё и частью личной идентичности. Он не позволял себе слабости даже в разговоре. — Если всё пройдёт успешно, Антонин, жди сову от Абраксаса. Будет предложение работы в Лондоне. Я уверен, ты справишься. Долохов, видимо, не привыкший к подобным обещаниям, немного оживился, в глазах мелькнул свет. Для таких, как он, возможность выбраться из угрюмой части карты мира стоила многого. Софи понурилась на сиденье, буркнув себе под нос: — Западня… Машина замедлилась. Я проверил содержимое своей сумки, взглянул на Софи, на мгновение задержавшись взглядом на её лице, где читалось выжидание перед стартом новой партии. Четыре с половиной часа пути остались за спиной.

Река Западный Буг, Польша

10 августа 1951 года

От лица Том Реддла

Выйдя из машины, я первым делом почувствовал резкую свежесть, воздух был не летний, не влажный, а сухой и прохладный и эта перемена в климате действовала почти отрезвляюще. Дождя не было, земля под ногами была плотной, не размыта водой и идти по такой гораздо проще, чем по скользкой глине или размытым тропам. Брест ждал нас впереди, но до него еще нужно было дойти через этот лес и поле, оставшиеся почти нетронутыми со времен, когда границы были куда более условными. Антонин вышел из машины, затянулся сигаретой, взглянул в нашу сторону поверх плеча. Голос его прозвучал сдержанно: — Через пятьдесят метров будет дуб. Внутри портал, он перебросит вас через реку. Времени мало, он работает только десять минут, — произнёс он, не давая ни малейшего повода для сомнений. Я кивнул, быстро оценив маршрут, прикинул, сколько времени уйдет на путь. Софи вылезла из машины чуть позже, волосы растрёпаны, плечи расслаблены, глаза горят тем светом, который я начал замечать всё чаще после долгих месяцев, проведённых вместе. Она не выглядела усталой, сон, даже короткий, дал ей энергии, которой мне в этот момент явно не хватало. Впрочем, для меня это привычно. Долохов задержался на секунду, бросил на меня взгляд, как человек, который видит тебя в первый раз, но не в последний и прекрасно понимает разницу между союзом и наёмом. Потом сел за руль и, не прощаясь, отъехал, растворяясь в утренней тишине. Я посмотрел на наручные часы, сверил время и на секунду задержал дыхание. Река шумела совсем близко, сквозь ветви дубов доносился ровный, невидимый поток воды, который не мешал ни ветру, ни нашим мыслям. Я прислушался к лесу: птицы, ветер, хрустящие ветки под ногами. Всё спокойно, никто не следит. — Он прям как ты, только моложе и посимпатичнее, — внезапно бросила Софи, перебивая мой мысленный анализ обстановки. Её тон был лёгким, с оттенком прежней наглости, но без той бравады, которая раздражала меня в ней в самом начале. Я не повёл бровью, не выказал ни раздражения, ни удивления: — Молодость быстро проходит, — ответил я, вкладывая в голос привычную сухость. — Это лишь стадия, главное то, что у тебя останется после неё. — уточнил, прежде чем она успела съязвить. И всё же она съязвила. — Ну, завёлся прямо с утра, — хмыкнула она, поставив руки в бок. — Ты тоже не молодеешь, Реддл, — добавила, и отвела взгляд, разглядывая местность, будто искала что-то в этом новом, незнакомом ландшафте. Я задержал на ней взгляд. Она действительно изменилась и внешне, черты лица стали более резкими, тень усталости легла на лоб, но в глазах было выжидание и что-то ещё — зрелость, пришедшая не с годами, а с прожитыми решениями. Я скользнул взглядом по её силуэту, ощутил, как что-то дрогнуло в районе груди, где было моё магическое ядро. Привычка анализировать не отпускала даже здесь, на границе чужой страны и в такой момент. — Пошли. Нужно торопиться, — бросил я коротко и двинулся вперёд, отмечая для себя каждую деталь. Время, пространство, путь до дуба и то, как она идёт следом, принимающая правила игры, которую я задавал. Да, этот период я, определено, бы назвал спокойным.

Река Западный Буг, Белорусская ССР

10 августа 1951 года

От лица Том Реддла

Мы вышли из портала почти одновременно в другой лес, на другой берег реки Западный Буг. На этот раз переход прошёл практически мгновенно, и я невольно отметил, что подобный способ перемещения мне гораздо больше по душе, чем бесконечная тряска в магловских машинах или глупая метла. Жаль только, что такие порталы редко работают на большие расстояния и требуют слишком точных координат, чтобы можно было использовать их как универсальный транспорт. Этот портал был всего лишь перебросом через реку, не более. Софи остановилась у меня за спиной, с хрустом ступив по веткам, которые ещё хранили утреннюю влагу. Она была молчалива, будто бы оценивая не только местность, но и сам факт того, что теперь мы уже в другой части мира. — До Бреста меньше часа хода, — произнёс я, не оборачиваясь. — Если ускоримся, сможем немного отдохнуть в местном баре. — В голосе не было ни усталости, ни сомнений, просто констатация. Мысли теперь были заняты только маршрутом, расчетом времени и тем, чтобы не упустить ни единой детали. Она ничего не ответила, только настороженно осматривалась по сторонам, то и дело бросая взгляд через плечо, будто ожидая, что кто-то появится из-за деревьев. Я остановился и повернулся к ней: — Здесь никого нет, — отчеканил я, вкладывая в интонацию сталь. — Мы всё сделали чисто, без следов и шума. Но это не повод расслабляться. Соберись. Софи кивнула, голос её стал чуть тише, когда она всё же ответила: — Том, я пошутила тогда. Я практически ничего не знаю про Россию. — Она на секунду опустила взгляд, и я снова мысленно отметил, что для человека из будущего она знала катастрофически мало. Впрочем, меня это уже не удивляло. Я наблюдал, как она живёт, за всё это время она не прочла ни разу ни одной газеты, в ней не было интереса к событиям, которые так или иначе формировали этот мир. Я выдохнул, сдержанно и почти невидимо для неё, и продолжил идти, шагая сквозь лес в сторону шоссе: — Сейчас здесь очень строго отслеживают любое необычное поведение, любое проявление магии не по протоколу, — пояснил я, делая акцент на слове «строго». — Любой лишний жест может стать поводом для допроса. Она отозвалась мгновенно, привычной иронией: — Это я знаю из фильмов, да и в 80-м всё то же самое было. Допросы и КГБ! Но это всё, что я помню… — бросила она и я отметил про себя, что не всё для неё терра инкогнита. Какие-то знания остались и это могло пригодиться. Мы шли вперёд по лесу в тишине, которую нарушали только наши шаги и редкое потрескивание сучьев. Я ощущал её напряжение, но не собирался давать ему хода, здесь, на границе, нельзя позволить себе ни одного лишнего слова, ни одного жеста вне контроля. Через какое-то время Софи не выдержала тишины и, перешагивая через поваленное дерево, с кривой ухмылкой сказала: — Мы прямо как шпионы. Я американский, ты английский. Классика, Том, тебе не кажется? — Голос её прозвучал почти игриво, но в подтексте я уловил ту же самую тревогу, что ощущал и сам. Я не стал подхватывать её разговор, предпочитая хранить тишину, слишком часто её болтовня служила не попыткой разобраться, а только способом заглушить внутренний страх. В такие моменты я учился не отвлекаться на её игры и удерживать фокус там, где он действительно был необходим. Однако София, как всегда, не умела молчать в такие моменты, даже когда нужно было бы: — В 60-х, — заговорила она почти весело, словно мы шли по Бостону, а не по приграничному лесу, — Советы и Америка дико поссорятся. Такой шум поднимется, у всех крыша поедет! Я тогда была совсем маленькой и ничего из этого не помню, но историй об этом времени слышала много и смотрела фильмы по телевизору. Помнишь, я говорила про ядерное оружие? Так вот, в то время был Карибский кризис. Маги тогда реально готовились к третьей мировой, Том! — Она выпалила это с таким жаром, что если бы не было так опасно, я бы, пожалуй, задал ей пару вопросов. Я замедлил шаг, только для того чтобы оценить, что она собирается сказать дальше. Третья мировая мелькнуло у меня в голове. Неужели даже после победы и потрясений сороковых маглы не остановились? Одна и та же спираль истории. Это было омерзительно и подтверждало мой внутренний вывод: маглы — худший вид повторяемости зла. Каждый виток это их рук дело. София между тем, поравнялась со мной, стараясь, чтобы её голос звучал непринуждённо, но за этим сквозило явное возбуждение от самой темы: — Точно была шумиха! Ой… — видимо, она наступила на что-то острое или просто поскользнулась, однако не стала останавливаться. — Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе, как это было? Или, может, хочешь прочувствовать на собственной шкуре, прямо так, по-настоящему, стать участником истории? — Она задыхалась от быстрой ходьбы, но её упёртость не знала границ. Я резко остановился. То, что она предлагала, было не просто глупо — это было до смешного наивно. Поучаствовать? На собственной шкуре? Салазар свидетель, неужели она не понимает, через что я прошёл? Я повернулся к ней, давая почувствовать всю тяжесть своего взгляда, и в груди у меня будто бы заиграл тот самый ритм, что всегда возникал, когда мои границы задевали всерьёз. — Когда я, по-твоему, родился, София? — спросил я тихо, не повышая голоса, чтобы каждое слово стало отдельным ударом. Она встала напротив меня, вскинув голову, упрямо глядя в глаза. — Ну… я так не скажу с ходу, — попыталась она уйти от прямого ответа, — тебе же вроде двадцать три? — спросила она, будто проверяя, не обидит ли меня. — Двадцать пять будет в этом году, — отчеканил я, не давая ей ни шанса на манёвры. — Я родился в 1926-м. Как думаешь, где я был, когда началась магловская война? Я жил в приюте. Мне было тринадцать, когда Лондон бомбили. — Я смотрел ей в глаза, не моргая. — Думаешь, я не видел, какую «шумиху» способны устроить эти маглы? — спросил я её в лоб, не давая спустить разговор на привычную иронию. Всё это было настолько раздражающе поверхностно, что я едва сдерживал раздражение. Она снова пыталась смотреть на всё сквозь призму чужих историй, чужих книжек и фильмов, даже не попытавшись понять, что такое настоящая война для того, кто был в ней ребёнком и рос с её эхо в костях. София нахмурилась, впервые за долгое время не найдя, что ответить мгновенно. И это было единственное, чего я хотел, чтобы она, наконец, задумалась над тем, что значит «жить в истории», а не пересказывать чужие воспоминания.